# Я не знала что он знаменит (фрагмент)

Есения Ланге

Он приехал в это захолустье, чтобы месяц пожить без камер и вспышек. Просто уставший мужчина с грустными глазами, который слишком щедро оставлял чаевые и слишком долго молчал над остывшим кофе. Марта видела в нем именно это: человека, которому надо, чтобы его оставили в покое. Она сама знала цену тишине, держала на плечах отцовский бар в городке, где автобус ходит два раза в неделю, и не привыкла верить красивым словам. Пока однажды вечером в баре не включили телевизор и с экрана на всех каналах на нее не посмотрело его лицо. А потом в Тихвинку приедут черные машины, чужие камеры под окнами и женщина в идеальном пальто, которая сначала предложит Марте деньги за молчание, потом захочет выкупить бар целиком, а получив отказ, придет за ним другим путем: через старый долг, забытую бумагу на землю и аукцион, назначенный на двадцать четвертое декабря. До зала заседаний сорок километров, три недели и метель в Кривом бору. И только сама Марта решает, кем она из этой зимы выйдет.

# Я не знала что он знаменит. Есения Ланге

## Глава 1. Человек с грустными глазами

В Тихвинке дождь всегда приходил в одном и том же порядке. Сначала по жестяному козырьку над крыльцом, редко, вразнобой. Потом по реке, которая от этого делалась матовой и переставала отражать. Потом по всему на свете.

Марта услышала его раньше, чем увидела, и, не глядя в окно, подставила под потолочную балку у дальнего столика синее пластмассовое ведро. Ведро стояло там всю осень. Когда дождь набирал силу, в нем начинало звенеть, и звук был противный, но привычный, как чужой кашель за стеной.

Крыша текла третий год. Марта знала о ней все: где течет сильно, где слабо, где надо только подставить банку, а где лучше вообще не топить печь, потому что от тепла начинает капать по-настоящему. Знала, сколько стоит перебрать стропила, потому что спрашивала на пилораме. Знала, что таких денег у нее нет и в ближайшие годы не будет.

Она домывала последний стакан.

«Причал» был единственным баром на весь городок и стоял на Набережной, четвертым домом от моста, лицом к реке. Отец построил его сам в восемьдесят четвертом, с двумя братьями и половиной улицы, из того, что удалось достать, и достать удалось многое, потому что отца в Тихвинке любили. Над стойкой висели оленьи рога, которых никто в семье не добывал. Под потолком в углу бормотал телевизор, включенный с утра и до закрытия, и его никто не смотрел. За кассой стояла фотография: мужчина в клетчатой рубашке щурится на солнце и держит на весу щуку.

Третий год Марта стояла тут одна. С той самой зимы, когда отца увезли в областную с инсультом и он не вернулся за стойку.

Последними в тот вечер ушли двое. Витек с лесопилки, который допивал свое молча и всегда расплачивался копейка в копейку, и Славик, который не допивал никогда и всегда просил записать.

— Марта. Ты за мной запиши, а? До получки.

— У тебя, Слав, получка была позавчера.

— Так то была позавчерашняя. — Славик надел шапку и посмотрел на нее честными глазами. — А будет еще одна.

— Иди уже.

Витек у двери задержался и кивнул на ведро под балкой.

— Течет?

— Течет.

— Ты бы позвала кого. Развалится ведь.

— Позову, — сказала Марта.

Она говорила «позову» третий год, и Витек третий год кивал, и оба знали цену этому разговору. В Тихвинке вообще много говорили о том, что надо бы. Надо бы дорогу. Надо бы фельдшера на полную ставку. Надо бы, чтобы автобус ходил не два раза в неделю. Говорили спокойно, без злости, как о погоде, потому что злиться было не на кого и давно неинтересно.

В зале было пусто. В такую погоду и в такой час гостей не бывало вообще: мужики с лесопилки уходили к десяти, потому что утром смена, а больше в Тихвинке вечерами никто никуда не ходил, потому что некуда и не с кем. Двести сорок человек. Автобус до Устья два раза в неделю, по понедельникам и четвергам. Магазин, почта, ФАП, школа на сорок учеников и вот этот бар.

Марта пересчитала кассу. Выручки за вечер было на две тысячи триста, и половина из них ушла бы утром на хлеб. Она записала цифру в тетрадь, где вела учет с той самой зимы, и посмотрела на столбик за неделю, и столбик ей не понравился.

На стойке, придавленный солонкой, лежал конверт из банка. Он лежал там девятый день. Марта его не открывала, потому что и так знала, что внутри, и потому что открыть значило признать, что письмо существует. Она сдвинула его подальше, к бутылкам, и в этот момент колокольчик над дверью звякнул.

Марта не подняла головы сразу. Сначала домыла стакан, поставила его донышком вверх на полотенце, вытерла руки о тряпку, заправленную за пояс, и только потом посмотрела.

У порога стоял мужчина.

Мокрый до нитки. В дорогой куртке, с которой на пол натекала лужа, с небольшой сумкой через плечо. Лет тридцати пяти, может, чуть больше. Темные волосы прилипли ко лбу. Но первым, что она отметила, были не волосы и не куртка, которая стоила, наверное, как ее выручка за месяц.

Первыми были глаза.

Усталые до самого дна. Так смотрят не после бессонной ночи, а после нескольких лет подряд.

— Мы вообще-то закрываемся, — сказала Марта, но кивнула на зал. — Хотя раз уж вы вымокли. Проходите, пока не растаяли.

Он усмехнулся коротко, одними губами, будто разучился делать это по-настоящему.

— Спасибо. Я думал, в этом городе вообще ничего не работает.

— Правильно думали. Работаю только я.

Она бросила на стойку картонную подставку. Он не сел у стойки. Он прошел через весь зал и сел за дальний столик, спиной к окну, лицом к двери, и Марта отметила это машинально: так садятся люди, которые привыкли, что на них смотрят, и разучились сидеть иначе. Мужики с лесопилки садились к окну, чтобы видеть реку и свои машины.

— Что будете?

— Что-нибудь горячее. И чтобы не пришлось выбирать.

Такие формулировки Марта любила. Она терпеть не могла, когда над картой напитков медитировали по десять минут, а потом просили просто воды. Она поставила турку на огонь, и запах кофе пополз по пустому залу, смешиваясь с сыростью и дымом от печки.

— Кофемашина у меня старая и злая, — сказала она через плечо. — Так что вам повезло, будет из турки. Из турки лучше.

Он не ответил.

Она принесла чашку и поставила перед ним, и он обхватил ее обеими ладонями, целиком, как обхватывают что-то живое. Марта видела за свою жизнь много замерзших людей. Так грелись не от холода.

— Далеко забрались, — сказала она, не спрашивая, а просто отмечая. — У нас тут даже автобус два раза в неделю. Туристы не ездят. Смотреть нечего, кроме реки.

— Мне и нужно, чтобы нечего было смотреть.

Он сказал это без вызова и без кокетства, и посмотрел на нее так, что она поняла: это не грубость, это правда.

— Я тут комнату снял. У Зинаиды Петровны, на Набережной. На месяц.

— У Зинаиды? — Марта приподняла бровь. — Тогда сочувствую. Она вас закормит блинами и заговорит до смерти. Расскажет про покойного Гришу, про то, как в семьдесят девятом заливало нижнюю улицу, и про всех, кто уехал и плохо кончил. Как звать-то будущего мученика?

— Артем, — сказал он.

Пауза перед именем была короткая. Такая короткая, что человек менее внимательный не заметил бы ее вовсе. Марта всю жизнь слушала, как люди врут через стойку, и паузу поймала. Спрятала ее в памяти, как монету в карман, и не подала виду.

— Марта, — сказала она. — Хозяйка этого дворца. Кофе за счет заведения, раз вы первый мой постоялец за неделю.

— Не надо за счет заведения. — Он достал бумажник. — Мне так спокойнее.

Он положил на стол купюру, которой хватило бы на пять таких чашек. Марта посмотрела на деньги, потом на него.

— Слушайте, Артем. У нас тут так не принято. Переплатишь, и люди подумают, что тебе есть что скрывать. — Она сказала это шутя и заметила, как что-то дрогнуло у него в лице. Едва-едва, на четверть секунды. — Хотя мне-то что. Мне крышу чинить. Спасибо.

Она забрала купюру и сунула ее в банку из-под растворимого кофе, стоявшую у кассы. Банка была стеклянная, пустая на треть, и на ней еще держалась половина этикетки. Отец завел ее для чаевых лет двадцать назад и всегда говорил, что если банка полная, значит, в городе кто-то женился.

Гость остался.

Дождь не унимался, и она его не гнала. Домыла, что было домыть. Протерла стойку. Пересчитала кассу второй раз, потому что первый раз считала невнимательно. Он все сидел и смотрел в черное окно, за которым ничего не было видно, кроме его собственного отражения.

Иногда Марте казалось, что он смотрит именно на отражение. Рассматривает его придирчиво, как чужого человека, которого встретил впервые и сразу не полюбил.

За занавеской из мешковины, у лестницы наверх, стояла гитара в севшем от времени чехле. Марта прошла мимо нее два раза и оба раза не посмотрела. Она не смотрела туда уже десять лет и делала это так привычно, что почти не замечала.

— Вы актер, что ли? — не выдержала она наконец, вытирая соседний столик. — Или музыкант. Я таких видела по телевизору. Сидят вот так же, с лицом, будто весь мир им должен.

Он поднял на нее взгляд, и на секунду ей стало не по себе, так резко изменилось его лицо. Потом он рассмеялся, и смех вышел настоящий, живой, совсем не тот, что вначале.

— Нет, — сказал он. — Я строитель. Ну, был. Устал строить чужое. Взял отпуск. Первый за десять лет.

— Строитель, — повторила Марта. — Ну-ну.

— Не верите.

— Я, знаете, за этой стойкой третий год стою, а до меня отец сорок лет стоял. Тут все врут, и это нормально, у нас так принято отдыхать. — Она отжала тряпку. — Просто одни врут, чтобы показаться лучше, а вы врете, чтобы вас не заметили. Это редкость.

Он молчал долго. Она уже решила, что перегнула.

— А если я скажу правду, — сказал он наконец, — вы меня выгоните.

— Я никого не выгоняю. — Марта повесила тряпку на кран. — Но и в душу не лезу. Хотите быть строителем, будьте. Мне-то что. Тогда вот вам работа по специальности: у меня крыльцо третью ступеньку не держит. Люди спотыкаются, а одна женщина в прошлом году упала и до сих пор рассказывает. Раз вы у нас на месяц.

— Починю, — сказал он неожиданно легко и встал.

У двери он задержался, поднимая воротник.

— Спасибо, Марта. За кофе и за то, что не стали выгонять.

— Идите уже. Растаете.

Он ушел в дождь, и она смотрела ему вслед через стеклянную дверь, пока темнота не проглотила его совсем.

Потом она погасила лампы в зале, оставив только ту, что над стойкой, и вышла на крыльцо. Дверь «Причала» она не заперла. Отец не запирал ее сорок лет, ни в дождь, ни в снег, ни в праздник, ни в горе, и говорил, что кто зайдет, тот свой, а кто чинит крыльцо, того и подавно не гонят. После его смерти Марта попробовала однажды повернуть ключ и не смогла: рука не пошла. С тех пор дверь просто прикрывали.

Она стояла на крыльце, на той самой ступеньке, которая ходила ходуном, и думала о человеке по имени Артем.

Врет. Красиво врет, спокойно, привычно, как человек, которому очень давно нельзя говорить правду. Вопрос только в том, от кого он прячется. И почему в его глазах, когда он смотрел на свое отражение в черном стекле, было столько страха.

Она вернулась в зал, чтобы забрать чашку.

Чашка стояла на дальнем столике, недопитая до половины. Марта взяла ее и уже пошла к мойке, когда носком сапога задела что-то у ножки стола. Нагнулась.

Под столом, куда его, видимо, сдуло со стола сквозняком от двери, лежал скомканный чек.

Она развернула его и поднесла к лампе.

Заправка. Полный бак большой машины, на сумму, которой в Тихвинке хватило бы прожить неделю вчетвером. Поселка, выбитого в чеке, Марта не знала, но знала трассу, на которой он стоит: это была та самая дорога, по которой едут от столицы, и до нее отсюда полдня ходу.

Чек был пробит сегодня. В четыре часа сорок минут утра.

Марта посмотрела на бумажку, потом на черное окно, за которым шел дождь по козырьку, по реке, по всему на свете.

Значит, он ехал сюда всю ночь и не останавливался. Значит, ничего он не выбирал и никакого места не искал. Просто ехал, пока не кончилась дорога.

А кончилась она здесь.

## Глава 2. Тот, кто прячется

Крыльцо он пришел чинить на третий день.

Марта увидела его из окна: он стоял у крыльца в старой куртке, явно одолженной у Зинаиды Петровны от покойного Гриши, и держал в руках молоток так, как держат чужого кота.

Она не вышла. Она налила себе чаю, села к окну и стала смотреть.

Он снял третью ступеньку. Это заняло у него двадцать минут, хотя ступенька держалась на четырех гвоздях и один из них она сама расшатала прошлой осенью. Потом он долго примерял доску, откладывал, брал другую, снова примерял. Потом ударил по гвоздю и промахнулся. Потом еще раз.

Гвоздь вошел с восьмого удара, и то криво.

Марта допила чай, вынесла ему кружку и поставила на перила.

— Десять лет стажа, значит, — сказала она.

— Отвык, — ответил он, не поднимая глаз. — Последнее время за столом сидел. Бумаги.

— Строитель с бумагами.

Он молчал.

— Слушай, Артем. — Марта прислонилась плечом к столбику. — Ты врешь так спокойно, что даже красиво. Но крыльцо все равно чинишь бесплатно, так что мне грех жаловаться.

Он наконец посмотрел на нее, и в этом взгляде было что-то, отчего она пожалела о своих словах. Не обида. Усталость. Так смотрит человек, который так давно живет во лжи, что уже не помнит, где кончается роль и начинается он сам.

— А если я скажу правду, — начал он тихо, — ты меня...

— Прогоню, — закончила Марта. — Ты это в первый вечер уже говорил, только на «вы» и над остывшим кофе. Заготовка у тебя одна, я ее теперь наизусть знаю.

Он усмехнулся и посмотрел на молоток в своей руке.

— И что мне с этим делать?

— Гвозди бить, — сказала Марта. — Ответ мой ты слышал. Второй раз повторять не нанималась.

Ступеньку он в тот день доделал. Кривовато, но крепко: Марта потом полгода на нее наступала и ни разу не почувствовала, чтобы она шевельнулась.

Зинаида Петровна пришла в бар в пятницу и села на свой табурет, третий от края.

— Ну и постоялец у меня, — сказала она вместо здравствуй. — Ты налей чаю-то.

Марта налила.

— Не ест, — сказала старуха. — Я блины, он два и спасибо. Я щи, он полтарелки. Я говорю: Артем, ты чего, я же не отравлю. А он смеется и не ест. Худой, как жердь, а денег дал за месяц вперед и сдачу не взял, я ему в карман совала, а он в дверь.

— Спит хоть?

— В том и дело. — Зинаида Петровна понизила голос, хотя в баре, кроме них, никого не было. — Ночью встает и сидит на веранде в темноте. Я один раз вышла, думала, плохо человеку. А он сидит и курит, хотя днем говорит, что бросил. Сидит и в темноту смотрит. И, Марта, вот что: телефон у него лежит рядом, экраном вниз. Всегда экраном вниз. Я такое видала один раз в жизни, у сына Тониного, когда он с зоны пришел.

— Может, он просто устал.

— Может, — легко согласилась старуха и отхлебнула. — А может, боится. Я притворство за версту чую, восемьдесят лет живу. Так вот он не притворяется. Ему правда страшно.

За ту неделю он стал приходить каждый вечер.

Садился за тот же дальний столик, спиной к окну, и она приносила ему кофе, не спрашивая. Иногда оставался до закрытия и помогал ставить стулья на столы, молча, будто так и надо. Иногда они разговаривали.

Он умел слушать, как не умел никто из мужчин, которых она знала в этом городке. Не перебивал, не подсказывал, не поглядывал на часы, не начинал через минуту рассказывать про себя. Он спрашивал про отца, про бар, про то, почему она не уехала, как все.

— А куда мне ехать, — пожимала она плечами. — Там, в больших городах, я никто. А здесь у меня хотя бы стойка своя. Отец за ней сорок лет стоял. Не могу же я взять и все бросить.

— Можешь, — сказал он однажды. — Все могут все бросить. Просто мало кто решается.

Марта запомнила эту фразу. Потом, через много месяцев, она вспомнит ее в самый неподходящий момент и поймет, что он тогда говорил не про нее.

— А ты вот бросил? — спросила она в упор. — Свои бумаги. Свой первый отпуск за десять лет. От чего ты бежишь, Артем?

Он долго молчал, крутя чашку в руках.

— От себя, — сказал наконец. — Бывает так, что построишь себе жизнь, а потом смотришь на нее и понимаешь, что это не твоя жизнь. Что ты в ней декорация. И тебя вроде бы любят тысячи людей, а на самом деле ни одного из них ты в глаза не видел, и они тебя тоже. Любят картинку. А картинка не ты.

— Тысячи людей, — усмехнулась Марта. — Скромный ты строитель.

Он вздрогнул, будто понял, что сказал лишнее, и торопливо перевел разговор на печку и на то, что дымоход давно надо чистить.

Оговорку она тоже положила в карман. К паузе перед именем, к слишком чистым рукам и к чеку с ночной заправки, который так и лежал у нее в кассе под лотком, разглаженный ногтем.

А в среду был случай с телевизором.

Вечер выдался людный: на лесопилке закрыли месяц, и мужики пришли отмечать, человек двенадцать, и в баре стоял тот ровный гул, который Марта любила больше любой музыки, потому что он означал выручку. Артем сидел на своем месте в углу и тихо пил кофе, и на него уже привыкли не оглядываться.

— Хозяйка! — крикнул Витек. — Сделай погромче, там хоккей начинается.

Марта потянулась к пульту.

И боковым зрением увидела, как Артем встал.

Он встал не резко и не испуганно. Он встал ровно так, как встают люди, которым срочно понадобилось выйти, и на ходу сказал ей: «Я на воздух», и вышел, и дверь за ним закрылась раньше, чем телевизор успел заговорить.

Она нашла его через десять минут на крыльце. Он стоял, привалившись к перилам, и в темноте краснела сигарета.

— Ты же не куришь.

— Не курю, — согласился он и затянулся.

— Хоккей не любишь?

— Не люблю телевизор, — сказал он. — Никакой. Знаешь, бывает, что человек не может смотреть на воду, потому что тонул. Вот у меня так же, только с экраном.

Марта постояла рядом. Дождь моросил, и река внизу шумела ровно, и из бара доносился рев: кто-то забил.

— Ты странный, — сказала она.

— Я в курсе, — сказал он.

Наличными он расплачивался всегда. Ни разу не достал карту. И еще: он ни разу не назвал ни одного места. За неделю разговоров о жизни он не произнес ни одного названия города, улицы, гостиницы, ничего, за что можно было бы зацепиться. Марта заметила это на пятый день и потом уже слушала специально, и все семь вечеров он обходил названия так ловко, что это само по себе было ответом.

Все изменилось в четверг.

По четвергам приходил автобус, а с автобусом почта, и Марта ходила на рынок, который в Тихвинке называли рынком, хотя это были четыре стола под навесом у сельпо.

Она возвращалась с сумкой, когда увидела у почты машину.

Машина была чужая. Городская, темная, чистая до неприличия, каких в Тихвинке отродясь не водилось. Из нее вылез мужчина с длинным объективом на шее и что-то выспрашивал у Верки-почтальонши, показывая ей телефон. Верка мотала головой и пожимала плечами.

Марта не придала бы этому значения, если бы в ту же секунду не заметила Артема.

Он стоял на другой стороне улицы, у магазина, с батоном хлеба в руке. Увидел машину и вжался в стену. Потом быстро, почти бегом, свернул в переулок между магазином и старой котельной, и батон остался лежать в луже.

Она нагнала его у реки.

Он стоял, тяжело дыша, прислонившись к стволу старой ивы, и лицо у него было белое.

— От кого ты прячешься? — спросила Марта прямо. — Только не ври про бумаги. Тот тип с фотоаппаратом искал тебя. Я видела.

— Не меня, — сказал он слишком быстро.

— Артем. — Она встала перед ним, скрестив руки. — Я взрослая женщина, я держу бар, ко мне всякое приходит. Если ты в бегах, если натворил что-то, скажи прямо. Я не боюсь, у меня тут по субботам такое бывает, что тебе не снилось. Но врать мне в глаза и пить мой кофе каждый вечер это подло. Так кто ты?

На секунду ей показалось, что он скажет.

Что вот сейчас рухнет вся стена и он расскажет все. Она видела, как это рвется из него наружу, как он борется с собой, как ходят желваки. Он открыл рот. Посмотрел ей в глаза, долго, отчаянно.

— Я никто, — сказал он глухо. — Правда, Марта. Я просто хочу побыть никем. Еще немного. Пожалуйста.

И было в этом «пожалуйста» столько боли, что она не стала давить. Хотя внутри все кричало, что надо.

Она отступила.

— Ладно, — сказала она. — Будь никем. Но если этот фотограф вернется и окажется, что ты меня во что-то втянул, я тебя из-под земли достану, слышишь?

— Слышу.

И вдруг взял ее за руку. Просто взял и держал.

У Марты, взрослой женщины, которая не верила красивым словам и десять лет никого не подпускала ближе стойки, предательски дрогнуло сердце. Ладонь у него была теплая и сухая, и мозолей на ней не было ни одной.

— Спасибо, что не спросила дальше, — сказал он.

Они стояли у реки, держась за руки, как двое подростков, и Марта злилась на себя за то, что ей хорошо. За то, что человеку, который врет ей в лицо каждый день, она верит больше, чем всем правдивым.

В тот вечер он в бар не пришел.

Марта до половины двенадцатого держала свет над стойкой и говорила себе, что просто не хочется мыть посуду дважды. Машина с фотографом уехала еще днем, Зинаида Петровна видела, как она пылила на большак.

Заперев кассу, она пошла на почту, потому что почта в Тихвинке работала до восьми, а Верка после восьми еще час сидела и разбирала посылки, и все об этом знали.

— Верк. Что за тип у тебя утром крутился?

— А, этот. — Верка отложила накладную. — Приезжий. Спрашивал, не селился ли у нас кто чужой за последние недели. Я говорю: мил человек, у нас чужие раз в год селятся, и то по ошибке. А он мне телефон под нос: не видали такого?

— И?

— И не видала. — Верка пожала плечами. — Я на карточку глянула, там мужик в костюме, при прическе, весь такой, знаешь, глянцевый, аж блестит. У нас такие не ходят. Я так ему и сказала.

Марта кивнула и уже повернулась к двери.

— Только глаза, — сказала Верка ей в спину.

— Что?

— Глаза, говорю, у него на карточке знакомые какие-то. — Верка нахмурилась, вспоминая. — Больно грустные. Прямо до жути. Я потом весь день про них думала и никак не соображу, где я такие видела.

## Глава 3. Лицо на всех каналах

Следующие двенадцать дней Марта потом вспоминала как самые спокойные в своей жизни, и это ее злило больше всего.

Фотограф не вернулся. Черная машина не появилась. Тихвинка жила, как жила: по утрам туман с реки, днем морось, вечером мужики с лесопилки и телевизор, который никто не смотрит.

А в баре у нее каждый вечер сидел человек, про которого она точно знала, что он врет, и с которым ей было хорошо.

Он приходил к семи. Приносил дрова, если видел, что их мало, и не спрашивал, надо ли. Однажды перевесил входную дверь, которая три года цеплялась низом за порог, и после этого она стала закрываться сама, мягко, с коротким вздохом, и Марта первую неделю каждый раз оборачивалась.

Он не лез в разговор и не тянул одеяло. Он умел просто быть в помещении, и от этого помещение делалось теплее.

В четверг с автобусом пришло второе письмо из банка.

Марта расписалась, отнесла его за стойку и положила рядом с первым, так и не открытым, и придавила солонкой. Потом отвернулась к плите и стала варить кофе, которого никто не просил.

— Что там? — спросил он от своего столика.

— Ничего.

— Марта.

— Ничего, я сказала. — Она выключила газ. — Тут у всех такие лежат. У Клавки за газ, у Тони за свет, у меня вот. Это как погода. Про нее не разговаривают, ее пережидают.

Он ничего не ответил. Но она заметила, что он посмотрел на конверт. Долго, внимательно, будто прикидывал вес.

В другой вечер она рассказала ему про мать.

Мать умерла, когда Марте было четырнадцать. Осенью, быстро, за два месяца, и Марта помнила из тех двух месяцев не болезнь, а то, как отец каждое утро открывал бар, потому что бар открывать надо, и как он стоял за стойкой с лицом человека, который что-то держит на весу и не может поставить.

— Он тогда и сказал мне: дверь не запирай, — говорила Марта, протирая уже чистые стаканы. — Тут, говорит, полгорода ходит, и у каждого что-нибудь. Пусть заходят. Это не бар, говорит, это причал. Пристал, постоял, пошел дальше. Вывеску потом так и написал.

— А ты? — спросил он. — Ты куда пристала?

— Я тут родилась. Я и есть причал. — Она поставила стакан. — Ко мне пристают, а я стою.

Он посмотрел на нее и ничего не сказал, но что-то у него в лице сдвинулось, и Марта потом полночи думала, что именно.

В другой раз он полез за занавеску из мешковины, у лестницы наверх, где Марта держала швабры, ведра и все, чему не нашлось места.

— Не лезь туда, — сказала она резче, чем хотела.

Он уже отдернул мешковину. За ней, между стремянкой и коробкой с новогодней мишурой, стоял гитарный чехол, севший от времени и белый от пыли по верхнему шву.

— Хлам, — сказала Марта. — Отцовское. Он играл. Я лет пять собираюсь выбросить.

— Пять лет собираешься выбросить?

— Руки не доходят.

Он посмотрел на чехол, потом на нее. Пыль лежала ровным слоем везде, кроме одного места: на верхнем краю, там, где берутся рукой, ее не было.

Он задернул мешковину и больше про гитару не спрашивал ни разу. И вот за это Марта была ему благодарна сильнее, чем за крыльцо.

К концу второй недели она поймала себя на том, что перестала его проверять.

Раньше она ловила каждую оговорку, отмечала паузы, складывала монеты в карман. А теперь просто ждала семи часов. И когда однажды он опоздал на сорок минут, потому что помогал Зинаиде Петровне таскать банки в погреб, Марта за эти сорок минут четыре раза посмотрела на дверь и один раз на себя в зеркало за бутылками, и от последнего ей стало так стыдно, что она весь вечер разговаривала с ним сквозь зубы.

Он это заметил. Он все замечал.

— Я что-то сделал? — спросил он, когда она ставила стулья.

— Ты ничего не сделал. В том и беда.

Зинаида Петровна зашла в среду и сидела дольше обычного, и чай у нее остыл нетронутый.

— Марта, — сказала она наконец. — Ты бы поосторожнее.

— С чем?

— С постояльцем моим. — Старуха смотрела в чашку. — Я не про то, что он плохой. Он не плохой, я плохих знаю. Я про то, что он тут временно.

— Так все временно.

— Не все. — Зинаида Петровна подняла глаза. — У него в комнате, Марта, ни одной вещи не разложено. Третью неделю живет, а все в сумке. Бритва в сумке. Зарядка в сумке. Даже книжка, которую читает, и та в сумке лежит, закладкой вверх. Так живут, когда каждый день могут сорваться. Я такое видала у геологов и у одного, который от жены прятался.

Марта вытерла руки о фартук, хотя они были сухие.

— Он мне никто, Петровна.

— Ага, — сказала Зинаида Петровна.

И больше ничего не сказала. А Марта потом весь вечер злилась, три раза пересчитала кассу и один раз сбилась.

Пятница выдалась людная.

У Славика был день рождения, и он привел с собой полбригады, и приехали еще мужики с того берега, из Заречья, на двух машинах. К девяти в «Причале» было человек двадцать, и Марта носилась между столами, разливала, подавала, огрызалась на шутки и была совершенно счастлива, потому что такая выручка бывала раза три в год.

Гул стоял такой, что дребезжали стекла. Пахло мокрой одеждой, жареной картошкой и пивом. Кто-то уронил вилку, кто-то затянул песню и не вспомнил второй куплет, Клавка пришла за мужем и осталась. Марта в такие вечера двигалась как заведенная и не чувствовала ни ног, ни спины, и только к полуночи обнаруживала, что за весь вечер ни разу не села.

Артем пришел позже всех.

Она успела только кивнуть ему: вижу, сейчас. Он сел на свое место в углу, и она, пробегая мимо с подносом, отметила, что он выглядит иначе. Не как обычно. Спокойнее. Так выглядит человек, который наконец что-то решил и теперь просто ждет, когда наступит нужная минута.

Минута наступила около одиннадцати, когда толпа схлынула и в зале осталось человек пять.

Он подозвал ее жестом.

— Марта. Сядь на минуту. Мне надо тебе сказать.

Она вытерла руки, оглянулась на зал, где Славик уже пел, а Витек уже спал, и присела напротив. Сердце почему-то заколотилось.

— Ну, говори, никто, — сказала она, пытаясь шутить, но вышло серьезно.

— Я должен был сказать сразу, — начал он тихо. — С первого вечера. Но я так устал быть тем, кто я есть, что позволил себе месяц побыть тем, кем меня видишь ты. Просто уставшим мужиком, который чинит крыльцо. И это был лучший месяц за десять лет.

— Артем...

— Из-за тебя, — сказал он, будто не услышав. — Ты не смотришь на меня, как все. Ты смотришь как на человека. Знаешь, как это редко? Я забыл, что так бывает. Я думал, что это выдумали в кино.

Марта молчала. У нее вдруг стало холодно в ладонях.

— Меня зовут не Артем, — сказал он, и голос у него дрогнул.

— Я знаю.

— Ты не знаешь. — Он поднял на нее глаза, и в них было то самое, что она увидела в первый вечер в черном стекле. — Марта, послушай меня внимательно. То, что ты сейчас узнаешь, оно все изменит. Ты будешь на меня смотреть по-другому, я это знаю, я это видел сто раз, и мне от этого заранее плохо. Но я не хочу, чтобы ты узнала не от меня. Поэтому я...

— Хозяйка! — заорал от дальнего стола кто-то из заречинских. — Телек включи! Там футбол сейчас, полуфинал!

— Погоди, — бросила она, не оборачиваясь, глядя ему в лицо. — Договаривай.

— Марта, я...

— Да ладно, я сам!

Заречинский уже дотянулся до пульта, который лежал на краю стойки, и нажал кнопку.

Старый телевизор под потолком зашипел, моргнул и ожил.

Футбола не было.

На экране была студия. Резкий белый свет, ведущая с приклеенной улыбкой, а внизу шла строка, крупная, красная, во всю ширину:

«ГДЕ ДАНИИЛ ВОРОН? ПОИСКИ ПРОПАВШЕЙ ЗВЕЗДЫ ИДУТ ТРЕТЬЮ НЕДЕЛЮ».

А в центре кадра, во весь экран, было его лицо.

То самое. Только не усталое и не мокрое от дождя, а глянцевое, идеальное, с той самой ровной полуулыбкой, которой он улыбнулся ей в первый вечер и которую она приняла за характер. На нем был черный костюм. Рядом побежали кадры: красная дорожка, вспышки, толпа кричащих девушек за ограждением, огромные афиши с этим лицом на фасаде какого-то концертного зала.

«...популярнейший актер и певец Даниил Ворон исчез из поля зрения ровно двадцать дней назад, — звонко говорила ведущая. — Ни агент, ни близкие ситуацию не комментируют. Продюсеры срывают контракты на десятки миллионов. Поклонники обрывают горячую линию. Если вы располагаете любой информацией о местонахождении артиста...»

В баре стало тихо.

Не сразу. Сначала кто-то еще смеялся, потом смех оборвался на середине, потом стало слышно, как шипит телевизор и как капает с козырька на улице.

Марта не двигалась. Она сидела напротив него, и между ними на столе стыла его недопитая чашка. Тот самый кофе, который она наливала ему каждый вечер двадцать дней подряд, называя его чужим именем.

Она смотрела то на экран, где сияло лицо человека, за которым гонялась вся страна, то на человека напротив. На его побелевшие губы. На глаза, в которых плескался тот самый страх, что она увидела в первый вечер.

И вдруг поняла, что ей не удивительно.

Вот что было хуже всего. Она не удивилась ни на секунду. Все двадцать дней она это знала, только не знала слова, и сейчас слово просто нашлось, и все монеты, которые она складывала в карман, разом высыпались на стол и оказались одной, крупной, фальшивой.

— Марта, — сказал он одними губами. — Марта, дай мне объяснить. Я как раз хотел...

Славик за дальним столом медленно перевел взгляд с экрана на угловой столик. Потом на экран. Потом опять на столик.

— Слышь, — сказал он громко и очень отчетливо. — Мужики.

Все обернулись.

Витек проснулся, поднял голову со стола, посмотрел на телевизор, потом, щурясь, туда, куда смотрели остальные. Он еще не понимал. Он моргнул два раза.

— Слышь, — сказал Витек. — Это не он?

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru