# Всё, что ты мне не сказал

Виктория Снежина

Мы прожили вместе восемь лет. Я думала, что знаю о нём всё. Потом он уехал в командировку и не вернулся, а через неделю мне позвонила женщина и назвала его другим именем. Я поехала по адресу, который она дала. Там был дом, ребёнок и фотография, на которой мой муж выглядел счастливым так, как со мной не выглядел никогда. Я приехала за объяснением. Осталась потому, что этот ребёнок сказал: «Ты тётя Ира? Папа про тебя рассказывал каждый день».

## Глава 1. Адрес на счёте за воду

Восемь лет — это две тысячи девятьсот двадцать завтраков, четыре ремонта, один переезд, три кота (один жив), двенадцать раз наряженная ёлка и ни одного разговора, после которого я легла бы спать с мыслью «я его не знаю».

Я считала. У меня было время посчитать. Всю ту неделю я только и делала, что считала.

Сергей уехал в среду. Обычная командировка, обычная сумка, обычное «не забудь заплатить за воду». Он стоял в прихожей, натягивал ботинок, держась за косяк, и я в сотый раз сказала ему, что надо сесть, а он в сотый раз не сел.

— В воскресенье вечером буду, — сказал он.

— Позвонишь?

— Как доеду.

Он доехал. Он написал в двадцать два ноль семь: «На месте. Гостиница как гостиница. Целую». Я знаю время, потому что перечитывала это сообщение столько раз, что могу воспроизвести его расположение на экране.

В четверг мы говорили две минуты. В пятницу он не взял трубку, потом перезвонил сам поздно, голос был уставший. В субботу — короткое «всё нормально, тут аврал».

В воскресенье он не приехал.

В понедельник телефон был выключен.

Во вторник я позвонила ему на работу, и очень доброжелательная девушка сказала, что Сергей Николаевич в отпуске за свой счёт с прошлой среды и выйдет двадцатого.

Я поблагодарила и положила трубку. Потом сидела на кухне и смотрела на чайник, и в голове не было ни одной мысли — вообще ни одной, чистое белое поле.

В среду я пошла в полицию. В полиции у меня приняли заявление, спросили, не было ли ссор, не пил ли, нет ли у него другой женщины. Я сказала: нет, нет и нет. Дежурный записал все три «нет» с одинаково ровным лицом, и я поняла, что третье «нет» он не записал, а просто поставил галочку в графе, где обычно ставит.

А в четверг, в семь вечера, у меня зазвонил телефон.

Номер был незнакомый, городской, с кодом области. Я схватила трубку так, что чуть не уронила.

— Да!

Женский голос. Спокойный, немолодой, с той осторожностью, с какой говорят люди, которые долго готовились.

— Здравствуйте. Скажите, пожалуйста... вы Ирина?

— Да. Кто это?

— Меня зовут Наталья. — Пауза. — Я звоню по поводу Андрея.

— Вы ошиблись номером, — сказала я. — Я не знаю никакого Андрея.

— Ирина, — сказала она. — Я звоню с его телефона.

Я посмотрела на экран. Номер городской, не его.

— Я звоню с домашнего, — поправилась она, будто услышала. — Ирина, мне очень тяжело это говорить. Андрей не появлялся дома уже десять дней. И я нашла в его вещах ваш номер.

— Женщина, — сказала я, и голос у меня был чужой, ровный, — вы ошиблись. Моего мужа зовут Сергей.

Она молчала. Я слышала, как у неё на том конце тикают часы, кажется, настенные, старые.

— Сергей Николаевич, — сказала она наконец. — Тридцать восемь лет. Шрам на левой брови. Не может пить молоко. Всегда обувается стоя, потому что в детстве упал со стула.

Я села на пол в коридоре. Просто опустилась, где стояла.

— Что вы хотите? — спросила я.

— Я не хочу скандала, — сказала Наталья. — Я хочу знать, где он. Я думала — у вас. Я всё это время думала, что он у вас.

— А я думала, что он в Твери, — сказала я. — В командировке.

И вот тут мы обе замолчали, потому что до нас одновременно дошло: он не у неё и не у меня.

Она продиктовала адрес. Я записала на первом попавшемся листе — это оказался счёт за воду, тот самый, который он просил не забыть оплатить.

Посёлок в ста двадцати километрах. Электричкой два часа десять минут, потом автобусом.

— Приезжайте, — сказала Наталья. — Только... — она запнулась. — Только, пожалуйста, не при ребёнке.

Я положила трубку и просидела в коридоре до полуночи.

Знаете, что я делала эти два дня? Я не плакала, не звонила подругам, не пила. Я убиралась. Я вымыла всю квартиру, включая антресоли, потому что мне надо было куда-то деть руки. И на антресолях, в коробке из-под обуви, я нашла ключи, которые не подходят ни к одной нашей двери, и пачку квитанций на оплату газа по адресу, который я утром записала на счёте за воду.

Он платил за тот дом семь лет. Через банк. Регулярно, в один и тот же день месяца, как платят за то, что считают своим.

Восемь лет мы прожили вместе. Семь из них — не только со мной.

Электричка в субботу в девять сорок была почти пустая.

Я села у окна, поставила сумку на колени и всю дорогу держала в руке сложенный листок с адресом. Он был влажный от ладони, чернила расплылись на цифре дома, и я боялась, что цифра сотрётся совсем, хотя знала её наизусть.

За окном шла ранняя весна, самая некрасивая её часть: чёрные поля с проплешинами снега, мокрые дачные заборы, вороны. Я смотрела на всё это и видела вместо этого своё отражение в стекле.

Отражение было чётче, чем поля. И в отражении я плакала.

Сама я — нет. Я сидела прямо, с сухим лицом, руки на сумке, всё как надо. А та женщина в стекле сидела с мокрыми щеками, и никак не удавалось их совместить, и я в конце концов отвернулась и стала смотреть в проход.

На сиденье через ряд лежала детская вязаная шапка. Кто-то забыл. Серо-голубая, с помпоном, размер маленький, года на четыре.

Я смотрела на неё сорок минут.

Потом встала, взяла её и положила на полку у выхода, на видное место, чтобы кто-нибудь нашёл. И вернулась на своё место, и вот тогда меня наконец затрясло — по-настоящему, так, что пришлось прижать ко рту кулак.

Потому что Наталья сказала: «не при ребёнке».

А мы с Сергеем восемь лет не могли. Три протокола, две попытки, одна беременность, которая не удержалась на семнадцатой неделе. Он сидел тогда со мной в палате и говорил, что нам двоих достаточно, что он не хочет ничего, кроме меня, что мы справимся.

Он говорил это, наверное, во вторник. А в четверг ехал сюда.

Всю дорогу я пыталась вспомнить хоть один вечер, когда он вёл себя не так. Хоть один поздний звонок с выключенным звуком, хоть одну рубашку не с тем запахом, хоть одну паузу перед ответом. В книжках и сериалах женщина всегда «чувствовала». Она смотрит потом в камеру и говорит: я догадывалась, просто не хотела верить.

Я не догадывалась. Ни секунды.

Он приходил в семь, разувался, мыл руки до локтя, как хирург, хотя работал в снабжении, и рассказывал про день. Он помнил, как зовут мою начальницу и почему я с ней не разговариваю. Он ездил со мной к маме в Клин каждые две недели и чинил ей то кран, то розетку, и мама называла его «мой Серёженька». Он спал, положив ладонь мне на спину между лопаток, и если я поворачивалась, ладонь искала меня во сне.

Вот что не укладывается. Не измена — измену я, наверное, поняла бы, у нас на работе полгорода живёт двойной жизнью, и все всё про всех знают. Не укладывается ладонь.

Человек, который семь лет ездил в этот посёлок, всё равно во сне искал меня рукой. Как это устроено внутри? Как оно там помещается?

Я думала об этом на станции, пока ждала автобус на пустой платформе, и ветер тащил через рельсы обрывок чьей-то газеты, и было очень тихо, как бывает только в маленьких местах в субботу утром.

Автобус от станции шёл двадцать минут. Посёлок оказался обычный: две улицы, магазин «Продукты», собаки, чёрные яблони в палисадниках.

Дом номер одиннадцать стоял на углу. Синий забор, за забором — старая, но крепкая изба с новой крышей, вдоль дорожки уложены плитки, неровно, как кладут своими руками. На веранде стояли резиновые сапоги. Взрослые и маленькие.

Я стояла у калитки минут пять.

Я репетировала всю дорогу. У меня были готовы четыре первых фразы, от «здравствуйте, нам нужно поговорить» до одной, которую я не буду записывать. Я собиралась быть спокойной, потому что если начну кричать — потом будет стыдно, а стыд я переношу хуже, чем боль.

Я толкнула калитку.

Она была не заперта.

По дорожке я шла как по коридору поликлиники: медленно, считая плитки. Семнадцать. На последней я остановилась, потому что дверь на веранду открылась сама.

На пороге стоял ребёнок.

Мальчик. Лет пяти, может, шести. Тёмные волосы, растрёпанные с одной стороны, как бывает после сна, в рейтузах и растянутом свитере с оленем. Он держал в руке пластмассового динозавра и смотрел на меня снизу вверх, без страха, с тем прямым детским интересом, от которого невозможно спрятаться.

У него была бровь Сергея. Левая, с чуть более высоким изломом. Я узнала её раньше, чем поняла, что узнаю.

В доме кто-то ходил, звякала посуда, женский голос сказал: «Ромка, кто там?» — и я открыла рот, чтобы ответить, и не смогла.

А мальчик переложил динозавра в другую руку, шагнул ко мне и сказал:

— Ты тётя Ира?

Я кивнула. Не голосом. Просто кивнула.

— Папа про тебя рассказывал каждый день, — сказал он.

## Глава 2. Имя на заборе

Я не помню, что ответила. Кажется, я стояла и смотрела на него, а в голове было пусто, как будто кто-то взял и стёр всё, что я репетировала, — все четыре фразы, весь мой спокойный тон, весь мой стыд. Мальчик ждал. Он не торопил меня, просто стоял в своих рейтузах с динозавром и смотрел снизу вверх терпеливо, как смотрят на взрослых, когда те долго собираются с мыслями.

— Тётя Ира, — повторил он серьёзно. — Ты приехала посмотреть на наш дом? Папа говорил, ты любишь дома.

От этого слова — «папа» — у меня внутри что-то оборвалось и полетело вниз, в живот, как на горке. Я открыла рот. И тут дверь за его спиной открылась шире, и на веранду вышла женщина.

Я её узнала раньше, чем она меня. Я видела её на фотографии, которую держала в руках всю дорогу, до дыр стёрла края. Русая, убранные назад волосы, смешливые глаза, и на щеке, у самой губы, родинка. Мой Серёжа — нет, я уже не знала, как его называть, — мой муж на той фотографии смотрел на неё так, будто она была единственным человеком на земле.

— Ромка, — сказала она тихо и присела, притянув мальчика к себе за плечо. — Иди умойся, мы же собирались на рыбалку.

Мальчик неохотно разжал пальцы, отдал ей динозавра и ушёл в дом, то и дело оглядываясь. Когда дверь за ним прикрылась, женщина выпрямилась и посмотрела на меня в упор. И я увидела, что в её глазах нет ни растерянности, ни злости. Только усталость. Такая же, какая была у меня.

— Ты Ира, — сказала она не вопросом. — Он говорил, что если ты приедешь — пусти тебя.

Я не нашлась что ответить. Горло сжалось, и я поняла, что если скажу хоть слово — сорвусь. А я не хотела срываться перед ней. Не здесь.

— Меня зовут Лена, — продолжала она, отворачиваясь и идя к двери. — Заходи. Чайник поставила. Ты с дороги, наверное, замёрзла.

Я пошла за ней. Не потому, что хотела чаю. Потому что ноги понесли сами, а за ними потянулось всё остальное — моё любопытство, моя злость, моя боль. Я хотела увидеть этот дом изнутри. Хотела понять, как он тут помещался — этот человек, которого я знала восемь лет, человек, который никогда не любил рыбу, не носил растянутые свитера и уж точно не рассказывал никакому мальчику про меня каждый день.

Внутри пахло деревом и хлебом. Кухня была маленькая, с печью в углу, на подоконнике стояли три банки с вареньем и сушились на верёвке детские носки. На стене, над столом, висела фотография — та самая, из моих рук, но в рамке. И я увидела, что на ней он держит на руках Ромку, совсем крошечного, в белом комбинезоне, и смеётся. Я не помнила, чтобы Сергей когда-нибудь так смеялся. Я помнила его смех — короткий, будто из вежливости, когда я шутила за ужином.

Лена налила мне чай, села напротив и сложила руки перед собой, как складывают, когда хотят сказать что-то важное.

— Он не бросил тебя, — сказала она. — Я знаю, ты так думаешь. Но он не бросил. Он просто не смог выбрать.

Я подняла на неё глаза. Чашка дрожала в пальцах.

— Что значит «не смог выбрать»? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло. — О чём ты вообще? Он не возвращался неделю. Ко мне позвонила ты и сказала, что его зовут Максим. Что это, чёрт возьми, такое?

Лена долго молчала. Потом взяла со стола чёрную папку, потрёпанную, с завязанными тесёмками, и положила передо мной.

— Открой, — сказала она.

Я не хотела. Я чувствовала, что за этой папкой — что-то, после чего я не смогу уйти просто так. Но я всё равно потянула тесёмку. Внутри лежал лист бумаги, сложенный вчетверо, — квитанция за воду, за подписью «Плательщик: Максим В. Горов». И под ней, на том же листе, карандашом, детской рукой, было написано мой адрес. Мой город, моя улица, моя квартира. Тот самый адрес, который я два дня назад нашла на счёте за воду в нашей с Сергеем квартире — тот адрес, который привёл меня сюда.

— Это Ромка написал, — сказала Лена. — Он хотел, чтобы ты приехала. Серёжа перед отъездом всё рассказывал ему про тебя. Про то, как ты живёшь одна, как умываешься по утрам… Чёрт.

Она замолчала, сжав губы, будто сказала лишнее. Я подняла глаза.

— Перед каким отъездом? — спросила я.

Лена отвела взгляд. За окном, на дорожке, был слышен топот — Ромка носился по плиткам с динозавром. Она ждала, пока топот удалится к воротам, и только потом тихо сказала:

— Перед тем, как он пропал. Ира, он не в командировке. Мы тоже не знаем, где он. Он ушёл отсюда утром в субботу — купил молока, сказал, что вернётся к обеду. И не вернулся. Ни сюда. Ни к тебе.

Мир качнулся. Я слышала слова, но они не складывались в смысл. Он не вернулся не потому, что выбрал их. Он не вернулся вообще. И эта женщина сидела напротив меня с тем же растерянным лицом, с каким, наверное, сидела я сама, когда мне позвонили.

— Погоди, — я поставила чашку так резко, что чай плеснул на скатерть. — Ты хочешь сказать, что мы обе ждём одного и того же мужчину? И что он… просто исчез?

Лена посмотрела на меня долгим взглядом и медленно кивнула.

— А теперь скажи мне, — проговорила она так тихо, что я едва расслышала, — зачем ты написал ему вчера вечером, что знаешь, где он, и что если он не вернётся завтра — ты найдёшь его сам?

У меня похолодело внутри.

— Я не писала ему ничего, — сказала я. — Я вообще не знала, что у него есть этот номер.

Мы обе посмотрели на телефон, лежавший на столе, — её телефон, с экраном, на котором светилось одно непрочитанное сообщение. И я почувствовала, как по спине пробежал холод, потому что в углу экрана, под временем, было написано имя отправителя. И это имя было не Серёжа. И не Максим.

Это было моё.

## Глава 3. Мёртвая зона

Я смотрела на экран её телефона и не могла отвести взгляд. «Ира» — значилось там. Моё имя. Моё, а не просто совпадение — потому что полным именем меня не называл почти никто, кроме паспортного стола и той женщины, что звонила мне неделю назад.

— Дай мне его, — сказала я.

Лена не шелохнулась. Она смотрела на меня так, будто впервые по-настоящему увидела — не женщину, приехавшую с претензией, не застывшую у чужих ворот, а кого-то другого. Кого-то, кто мог написать это сообщение.

— Ты говоришь, что не писала, — медленно проговорила она. — Но оно пришло с твоего номера. Я проверила. Не с чужого. Именно с того, который у меня записан как «Ира — жена Серёжи».

Вот оно. «Жена Серёжи». Не «любовница», не «та женщина из города». Жена. У меня внутри что-то оборвалось, но я заставила себя держаться.

— Покажи.

Лена потянулась к телефону, но в этот момент за окном раздался треск — звонкий, деревянный, будто что-то тяжело упало на плитку. Мы обе вздрогнули. А потом наступила тишина, слишком плотная для субботнего утра.

— Ромка? — позвала Лена, и голос у неё сел.

Топот, который до этого носился по дорожке, прекратился. Я видела в окно краешек двора: качели пустовали, динозавр валялся на боку у куста. Дорожка к воротам была пуста.

— Ромка! — Лена уже вскочила, опрокинув стул. — Рома, ты где?

Тишина. Я тоже поднялась. По спине пробежал холод — тот самый, из её сообщения, только теперь он был не про телефон, а про то, что за окном.

Мы выбежали во двор одновременно. Плитки были мокрыми после ночного дождя, на одной из них — там, где валялся динозавр, — темнело пятно, не похожее на воду. Лена увидела его раньше меня. Она зажала рот ладонью.

— Рома! — крикнула она, и голос сорвался в визг. — Ро-о-ма!

Ворота были приоткрыты. На щеколде, на высоте детской ладошки, блестела полоска свежей краски — ярко-жёлтой, как та, что оставила надписи на заборах по всей улице. Я подошла ближе, не веря собственным глазам.

Кто-то стоял здесь. Совсем недавно. И этот кто-то знал, что мы обе будем в доме.

— Ира, — Лена схватила меня за руку с такой силой, что ногти впились в кожу. — Посмотри.

Я обернулась. На бетонном столбе ворот, чуть выше щеколды, было выцарапано что-то свежее — заострённым концом, по сырой краске. Четыре цифры. Я вгляделась, и сердце пропустило удар.

Это был адрес. Не тот, что привёл меня сюда. Другой. Я знала этот адрес — он был вписан в мою трудовую книжку, в старые документы, в общие анкеты, которые мы с Сергеем заполняли, когда только знакомились и ещё верили, что у нас всё впереди.

— Это адрес его матери, — сказала я. — За городом. Туда мы ездили на первые Новые годы.

— Ира, — сказала она тихо. — Я не верила, когда ты приехала. Думала — провокация, думала, что ты пришла отнять его, забрать ребёнка. А теперь…

Она замолчала. За воротами, на той стороне улицы, что-то скрипнуло — не сильно, но в наступившей тишине это прозвучало как выстрел. Мы обе замерли.

Скрип повторился. Потом — шаги. Тяжёлые, мужские, по гравию. Кто-то шёл к воротам, не скрываясь, и остановился прямо напротив нас, за полураскрытой створкой.

Я шагнула вперёд. Лена вцепилась в мою куртку, потянула назад.

— Не ходи, — выдохнула она.

Но я уже потянула створку на себя — и увидела того, кто стоял по ту сторону.

Это был не Сергей. Это был Максим — тот самый мужчина, с фотографии на стене, который держал на руках Ромку и выглядел счастливым так, как мой муж не выглядел со мной никогда. Он стоял в двух шагах, в расстёгнутой куртке, с пакетом молока в руке — того самого, что купил утром в субботу и с которым не вернулся. Пакет был холодным и влажным, будто его только что достали из холодильника.

Он посмотрел на меня. Потом на Лену. Потом на ворота — на цифры, выцарапанные по свежей краске.

— Не надо было ехать сюда, — сказал он, и голос его был глухим, чужим. — Ни одной из вас.

И тут я увидела его руки. Под манжетами куртки, на запястьях, — тонкие следы от верёвки. Красные, свежие, ещё не зажившие.