# Влюбиться в телохранителя (фрагмент)

Анна Вольская

Одна вспышка — и её лицо снова на всех экранах страны. Вера Соловьёва привыкла к камерам: она поёт для стадионов, улыбается на красных дорожках и знает наизусть, как держать спину, когда внутри всё дрожит. Но когда в её гримёрку начинают приходить письма, а у служебного выхода дежурит не только пресса, агентство приставляет к ней охрану.Кирилл Дорохов не просит разрешения. Он не восхищается её голосом, не подаёт руку для селфи и говорит с ней короткими фразами, от которых почему-то перехватывает дыхание. Тридцать три года, чёрный костюм, гарнитура в ухе и правило, которое он повторяет как молитву: между ним и клиенткой не может быть ничего личного.Правило держится ровно до того вечера у театра, когда он закроет её собой от толпы — и их лица окажутся слишком близко.Угроза окажется реальнее, чем все думали. А самым опасным человеком в её жизни станет тот, кто поклялся её защищать.16+

# Влюбиться в телохранителя. Анна Вольская

## Глава 1. Тридцать шагов до машины

Дверь служебного выхода была стальной, тяжёлой и холодной на ощупь. Вера стояла перед ней в серебристом платье, которое стоило как её первая квартира, и думала о том, что за этой дверью сейчас начнётся ад — сорок секунд аккуратного, вежливого, отлично освещённого ада.

— Тридцать шагов до машины, — сказал голос за её плечом. — Идёте ровно. Не останавливаетесь. Не отвечаете.

Она обернулась. Кирилл Дорохов стоял так близко, что она видела крошечный шрам у него на подбородке и тонкий провод гарнитуры, уходящий за воротник чёрного пиджака. Он смотрел не на неё — на дверь. Он всегда смотрел куда-то мимо, будто её лицо было наименее интересным объектом в помещении.

— Я вообще-то умею ходить, Кирилл Андреевич, — сказала Вера. — Я этим двенадцать лет зарабатываю.

— Сегодня не ходите. Сегодня я вас веду.

Он произнёс это без нажима, буднично, как говорят «застегните ремень». И почему-то именно от этого спокойствия у неё дрогнуло что-то под рёбрами.

Три недели. Ровно три недели назад в её гримёрку принесли первый конверт. Без марки, без адреса, просто белый прямоугольник поверх букета от поклонников. Внутри — фотография. Она, выходящая из подъезда своего дома. Снято утром, с двадцати метров, с той стороны улицы, где никто никогда не стоит. На обороте четыре слова: «Ты красивее без охраны».

Потом был второй конверт. Третий. Четвёртый пришёл в день, когда она возвращалась из тура, и на нём было её кресло в самолёте — ряд, место, номер рейса.

Агентство отреагировало так, как реагируют агентства: наняло людей и попросило не поднимать шум. Через два дня в её жизни появился человек, который здоровался кивком, ел стоя и, кажется, ни разу за всё время не назвал её по имени.

— Готовы? — спросил Кирилл.

— А если скажу «нет»?

— Тогда я вас всё равно выведу. Просто медленнее.

Она фыркнула — и он на долю секунды посмотрел ей в глаза. Всего на долю. Но в этом взгляде было что-то настолько живое и настолько мгновенно спрятанное, что Вера сбилась с мысли.

Дверь открылась.

Свет ударил сразу — плотной белой стеной, без предупреждения, как всегда. Вспышки шли очередями, слева и справа, снизу, откуда-то с крыш машин. Голоса наслаивались друг на друга, превращаясь в один сплошной гул, из которого выныривали куски: «Вера! Вера, сюда!», «Правда, что тур отменяют?», «Кто он? Вера, кто этот мужчина?».

Она сделала первый шаг, как учили — подбородок чуть вверх, взгляд поверх голов, улыбка на восьмую долю. Второй шаг. Третий.

На пятом толпа качнулась.

Это случилось так, как всегда случаются такие вещи, — без сюжета, без предупреждения. Кто-то сзади надавил, ограждение поехало, и вся масса тел, объективов, вытянутых рук хлынула к ней одной волной. Вера почувствовала, как чужой локоть скользнул по её плечу, как каблук ушёл в сторону, как земля перестала быть надёжной.

А потом её просто не стало на этом месте.

Кирилл развернулся быстрее, чем она успела испугаться. Одна его рука легла ей на затылок, вторая — на поясницу, и он вжал её в себя, спиной подставившись под всё, что летело следом. Она уткнулась лицом в чёрную ткань пиджака, услышала глухой удар — что-то тяжёлое врезалось ему в лопатку — и почувствовала, как он даже не качнулся.

— Дышите, — сказал он ей в волосы. Очень тихо. Только ей.

Вспышки били сплошняком. Где-то очень далеко орали её имя. А она стояла, прижатая к чужой груди, слышала, как под щекой ровно и медленно, будто ничего не происходит, стучит его сердце, и не могла заставить себя пошевелиться.

Он чуть отстранил её. Ровно настолько, чтобы посмотреть в лицо.

Их разделяло меньше ладони. Она видела, как у него на скуле дёрнулась мышца, как расширились зрачки, как он на секунду — на одну проклятую секунду — опустил взгляд к её губам и тут же вернул обратно.

— Целы? — спросил Кирилл.

— Да, — выдохнула Вера.

Он не отпустил её. Ещё удар сердца. Ещё один.

А завтра эта секунда будет на обложке каждого таблоида страны, и подпись будет: «Кто он?»

— Двадцать пять шагов, — сказал Кирилл и повёл её к машине.

Уже в салоне, когда дверь отсекла шум и мир схлопнулся до тёплой темноты и запаха кожи, Вера заметила, как он осторожно, почти незаметно, повёл плечом.

— Вам больно, — сказала она.

— Нет.

— Кирилл.

Он посмотрел в окно. Мимо плыли размытые огни, лица, чьи-то поднятые телефоны.

— Вера Дмитриевна, — сказал он наконец, и она вздрогнула: он впервые назвал её по имени. — В следующий раз, когда я скажу «не останавливайтесь», вы не остановитесь. Договорились?

— Я не останавливалась.

— Вы остановились. — Он всё ещё смотрел в окно. — На две секунды. На пятом шаге.

Она хотела возразить, что это неправда, что её толкнули, что он придирается. Но вместо этого вдруг поняла страшное: он считал её шаги. Все тридцать. Каждый вечер, три недели подряд.

Машина свернула на набережную. Вера смотрела на его отражение в тёмном стекле и впервые за долгое время не думала о письмах.

Она думала о том, как ровно билось его сердце — и как оглушительно, предательски, немыслимо колотилось в тот момент её собственное.

## Глава 2. Правило номер один

Фотография вышла утром. Разумеется, она вышла утром.

Вера сидела на кухне в старой футболке, с мокрыми после душа волосами, и смотрела на экран телефона, где она сама — в серебре, с запрокинутым лицом — прижималась к мужчине в чёрном. Ракурс был идеальный. Дистанция между их губами на снимке казалась нулевой. Заголовок гласил: «Соловьёва рассекретила роман с охранником?»

Восемьсот тысяч просмотров за ночь.

— Это катастрофа, — сказала Лиза, её директор, расхаживая по кухне с чашкой кофе, к которой так и не притронулась. — Это катастрофа, Верунь. Или это гениально. Я ещё не решила.

— Это работа человека, — ответила Вера. — Он меня закрыл от толпы. Всё.

— Да мне-то не рассказывай. — Лиза остановилась. — Мне вот что скажи. Тебе вчера было страшно?

— Да.

— А на фото у тебя лицо женщины, которой не страшно. — Лиза поставила чашку. — Вот в чём проблема, солнце.

Кирилл приехал в одиннадцать. Позвонил в дверь ровно в назначенное время — он всегда приезжал ровно, минута в минуту, и Вера уже начала подозревать, что он специально сидит в машине и ждёт. Вошёл, оглядел прихожую так, как оглядывал любое помещение — по углам, сначала окна, потом двери, — и только потом посмотрел на неё.

— Вы видели, — сказала она. Не вопрос.

— Видел.

— И?

— И я подал заявление на замену, — сказал Кирилл.

Вера замерла с чайником в руке.

— Что?

— В агентстве есть Соколов. Пятнадцать лет опыта, работал с людьми уровнем выше вашего. Он приступит в понедельник. — Кирилл говорил ровно, глядя куда-то в район её плеча. — До понедельника работаю я. Дальше — он.

— Из-за фотографии?

— Из-за протокола.

— Не врите мне. — Она поставила чайник слишком резко, и вода плеснула на столешницу. — Вы за три недели не сказали мне и двадцати фраз, а сейчас вдруг вспомнили про протокол?

Он молчал. Она обошла стол и встала прямо перед ним — так, что ему пришлось наконец посмотреть ей в лицо.

— Правило номер один, — сказал Кирилл негромко. — Между охраной и клиентом не может быть ничего личного. Ничего. Потому что когда у тебя личное — ты медлишь. Ты закрываешь не то, что надо закрыть. Ты смотришь не туда, куда надо смотреть.

— И куда вы вчера смотрели?

Тишина на кухне стала такой плотной, что Вера услышала, как в трубе идёт вода у соседей.

— На вас, — сказал он.

Она не нашлась что ответить.

— Полторы секунды, — продолжил Кирилл всё тем же ровным, безжалостным тоном, каким, наверное, писал отчёты. — Полторы секунды я смотрел на вас, а не на толпу. За полторы секунды человек проходит два метра. За полторы секунды вас можно убить, Вера Дмитриевна. Поэтому в понедельник приступает Соколов.

Она хотела сказать что-нибудь злое. Что-нибудь про то, что она не вещь, которую передают из рук в руки. Что за три недели она привыкла спать спокойно только потому, что знала: внизу, в машине, до трёх ночи горит свет.

Вместо этого она спросила:

— У вас спина. Покажите.

— Не нужно.

— Кирилл.

Он вздохнул — впервые за всё время она услышала от него что-то похожее на усталость — и снял пиджак. Потом, помедлив, расстегнул несколько пуговиц рубашки и повернулся, чуть спустив её с плеча.

Через лопатку шёл кровоподтёк размером с ладонь, чёрно-фиолетовый, с жёлтым по краю. Рядом, старым белым росчерком, тянулся шрам — длинный, аккуратно зашитый, лет десяти от роду.

Вера дотронулась. Не до синяка — до шрама. Кончиками пальцев.

Кирилл окаменел. Она почувствовала это всей ладонью: как под кожей разом натянулось всё тело, как он перестал дышать.

— Не надо, — сказал он.

— Откуда?

— Работа. Две тысячи шестнадцатый. — Пауза. — Я тогда тоже посмотрел не туда.

— И что случилось с той женщиной?

Он повернул голову. Совсем немного — но теперь их лица снова были непозволительно близко, и она видела в его глазах то самое, вчерашнее, живое, спрятанное на самом дне.

— Ничего, — сказал Кирилл. — Она жива. Это со мной случилось.

Он застегнул рубашку. Всё, момент кончился — она физически ощутила, как между ними снова опускается стекло.

— В шесть репетиция, — сказал он, надевая пиджак. — Выезд в семнадцать двадцать. Я подгоню машину к третьему подъезду, там нет прямой линии от дороги.

— Кирилл.

— Да?

— Я не хочу Соколова.

Он остановился в дверях. Не обернулся.

— Дело не в том, чего вы хотите, Вера Дмитриевна.

— А в чём?

— В том, что если я останусь, — сказал он очень тихо, — я вас не спасу.

Дверь закрылась.

Вера долго стояла посреди кухни, слушая тишину, а потом заметила на столе, поверх утренней почты, белый конверт без марки.

Курьер принёс его час назад. Она не открывала — думала, реклама.

Внутри была фотография. Вчерашняя, с театра. Она в серебре, прижатая к чёрному пиджаку.

Лицо Кирилла было аккуратно обведено красным.

На обороте, тем же ровным почерком: «Он мешает. Я это исправлю».

## Глава 3. Пустая машина

— Вы не поедете, — сказал Кирилл.

Он держал фотографию за самый край, двумя пальцами, как держат нечто заразное. Лицо у него было такое, какого Вера ещё не видела: абсолютно неподвижное и оттого страшное.

— Это благотворительный вечер, — ответила она. — Прямой эфир. Три канала. Я собираю деньги на детское отделение, которое закроют, если я не приеду. Я поеду, Кирилл.

— Тогда я поеду с вами.

— А как же Соколов?

Он положил фотографию на стол лицом вниз.

— Соколов приступит во вторник.

Она хотела улыбнуться, но не смогла. Что-то в его тоне не оставляло места для улыбок.

Вечер шёл как по нотам. Колонный зал, оркестр, триста человек в чёрном и золотом, и она на сцене — в том самом серебристом платье, потому что Лиза сказала: «Пусть смотрят и вспоминают». Вера пела «Не отпускай», и на втором куплете голос у неё сел, и зал этого не заметил, а она заметила, потому что смотрела в темноту за софитами — туда, где у левой кулисы стоял человек в чёрном костюме и не сводил с неё глаз.

Он не отвернулся ни разу. Ни на секунду.

Аплодисменты. Цветы. Двадцать две минуты интервью, где она четыре раза сказала «фонд» и ни разу — «охранник». В двадцать три сорок Кирилл коснулся её локтя.

— Уходим.

— Ещё пять минут, мне нужно...

— Уходим сейчас.

Что-то в его голосе изменилось. Совсем чуть-чуть — но она уже научилась слышать эти сдвиги, как слышат фальшивую ноту.

— Что случилось?

— Машина, — сказал он, ведя её коридором к служебному крылу. — Артём не отвечает восемь минут.

— Может, телефон...

— Артём отвечает всегда. — Кирилл прижал пальцем гарнитуру. — Второй, приём. Второй.

Тишина в наушнике была слышна даже ей.

Они вышли не через парадный вход. Он вывел её через кухню, мимо изумлённых поваров, через погрузочную зону, и всё это время его рука лежала у неё между лопаток — не подталкивая, просто присутствуя.

Служебный двор. Фонарь бил жёлтым сквозь дождевую взвесь. Чёрный внедорожник стоял там, где и должен был стоять, — у самого выезда, носом к воротам.

Он стоял с работающим двигателем.

И он был пуст.

Кирилл остановился так резко, что Вера налетела на его спину.

— Назад, — сказал он.

— Кирилл, может, он просто вышел...

— Вера. Назад. В здание. Немедленно.

Она попятилась. Он шёл за ней спиной вперёд, не отрывая взгляда от машины, и его правая рука была уже под пиджаком.

Дверь на кухню, за которую они вышли, оказалась заперта.

Вера дёрнула ручку. Ещё раз. Металл не поддавался — тяжёлый, глухой, окончательный.

— Она была открыта, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. — Кирилл, она была открыта тридцать секунд назад.

Он не ответил.

Она обернулась и увидела, как в дальнем конце двора, там, где заканчивался свет фонаря, из темноты отделилась фигура. Потом вторая. Они шли не спеша. Так ходят люди, которые точно знают, что дверь заперта.

Кирилл шагнул вперёд и закрыл её собой — тем же движением, что и у театра, только теперь вокруг не было ни вспышек, ни толпы, ни ста камер, которые могли бы стать свидетелями.

— Слушайте меня, — сказал он, не оборачиваясь. Голос у него был ровный. Абсолютно, невыносимо ровный. — За вашей спиной, справа, три метра — пожарная лестница. Когда я скажу «пошла», вы бежите к ней. Наверх. До самой крыши. Там дверь с кодом, код три-один-семь-семь. Закроетесь изнутри и звоните по единственному номеру в чёрном телефоне. Вы всё поняли?

— А вы?

— Три-один-семь-семь. Повторите.

— Кирилл, а вы?!

Фигуры были уже в пятнадцати метрах. У одной из них что-то тускло блеснуло вдоль бедра.

И тогда он всё-таки обернулся.

На одну секунду — ту самую, за которую человек проходит два метра, за которую его когда-то разрезали от лопатки до поясницы, за которую он пообещал себе больше никогда никуда не смотреть.

Он смотрел на неё. Прямо на неё, в упор, и в его глазах не осталось ни протокола, ни правила номер один, ни чёртового Соколова — только она.

— Вера, — сказал Кирилл. Просто её имя, без отчества, впервые за всё это время. — Я соврал. В понедельник.

— В чём?

— В том, что не спасу.

Он развернулся к темноте.

— Пошла!

Она побежала.

Она бежала к лестнице, ломая каблуки о мокрый бетон, и серебро платья рвалось по шву, и дождь заливал глаза, и за спиной у неё раздался первый удар — глухой, тяжёлый, живой.

На третьем пролёте она всё-таки обернулась.

Внизу, в жёлтом круге фонаря, двое держали одного. А третий — тот, которого она не видела, тот, который всё это время стоял в тени и просто ждал, — неторопливо поднял голову и посмотрел прямо на неё.

И улыбнулся так, будто они были давно знакомы.

Потому что они были.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru