# Варежки не по размеру

Ольга Вересаева

Восемь лет назад Люда уехала из Кинешмы, оставив мужу и дочери только записку и пакет с недовязанной шерстью. Теперь она стоит у знакомой двери с коробкой в руках и не знает, откроют ли. А в шкафу до сих пор лежат те самые варежки — одна больше другой.

## Варежки не по размеру

Люда приехала в Кинешму на автобусе, потому что билет на поезд стоил дороже, а деньги она считала уже восьмой год подряд, привычно, как дышат.

Сошла у рынка. Пахло мокрым шифером, соляркой и почему-то жареными пирожками, хотя было утро вторника и никаких пирожков поблизости не продавали. Может, из общаги напротив. Она постояла минуту, поправила на плече сумку, взяла из-под ног картонную коробку, перевязанную бечёвкой, и пошла вверх по Комсомольской.

Дом был тот же. Панель, четвёртый этаж, балкон с синими застеклёнными рамами — Витя стеклил их в две тысячи седьмом, ругался, что стекло режется криво, и порезал большой палец, и она бинтовала ему руку кухонным полотенцем, потому что бинт кончился.

На звонок долго не открывали. Потом щёлкнуло, и в проёме встала девушка в растянутой толстовке, с мокрыми после душа волосами, и Люда сначала не поняла, кто это, а потом поняла, и внутри у неё что-то мягко и страшно опустилось.

— Настя.

— Здрасьте, — сказала Настя ровно. Не «мама». Просто «здрасьте», как соседке по площадке, которая пришла спросить, не топят ли сверху.

В квартире пахло вчерашним борщом и стиральным порошком. Обои поменяли — были в мелкий цветочек, стали бежевые. На тумбочке стояла фотография в рамке: Витя, Настя лет двенадцати и большой рыжий кот, которого при Люде ещё не было.

— Папа на смене, — сказала Настя, ставя чайник. — До восьми.

— Я знаю. Я специально.

— Понятно.

Они сели за стол. Клеёнка была новая, в лимончиках. Настя достала две кружки, одну с щербинкой, и Люда узнала эту щербинку — сама уронила её на пол лет пятнадцать назад, когда мыла посуду и слушала радио.

— Ты надолго?

— Автобус в шесть.

— Понятно, — снова сказала Настя.

Люда смотрела на её руки. Короткие ногти, заусенцы, на среднем пальце тонкое серебряное кольцо. Двадцать четыре года. Она помнила эти руки шестнадцатилетними, а до этого — девятилетними, липкими от карамели, и вот теперь на них были взрослые вены и чужое кольцо.

— Я привезла тебе.

Она подвинула коробку. Настя не потянулась.

— Что там?

— Посмотри.

Настя развязала бечёвку не сразу — сначала долго ковыряла узел ногтем, и Люда чуть не сказала «дай ножницы», но промолчала, потому что за восемь лет отвыкла иметь право что-то советовать в этой кухне.

В коробке лежали варежки. Много. Штук двадцать пар, серые, синие, две красные с белой полосой, одни зелёные с косой. Все разного размера. Все шерстяные, колючие, с толстыми пальцами.

— Это что? — спросила Настя.

— Я вязала. Каждый год.

Настя вынула одну пару, повертела. Правая была явно больше левой.

— Кривые.

— Да, — согласилась Люда. — Я всегда так вязала. Ты помнишь?

Настя не ответила. Но Люда видела, что помнит.

Ей было девять, шёл декабрь, Люда связала ей первые варежки, и одна вышла больше другой на целый палец, потому что Люда считала петли и сбилась на телефонном разговоре. Настя тогда надела их и сказала: «Мам, эта как на медведя». И носила всю зиму, и следующую тоже, пока не порвала о забор.

— Я думала, ты вырастешь, — сказала Люда. — Я не знала, какой у тебя размер. Я каждый год вязала на глаз. Вот эти — тебе было семнадцать. Эти — двадцать. Тут я думала, у тебя руки как у меня, а у тебя, наверное, как у отца.

Настя молчала. Потом положила варежки обратно, аккуратно, и закрыла коробку.

— Ты могла позвонить.

— Могла.

— И спросить размер.

— Могла.

— Почему не звонила?

Люда посмотрела в окно. Во дворе стоял мусорный бак, и рядом с ним мужик в оранжевой жилетке курил, глядя в никуда.

— Первый год я не звонила, потому что было стыдно. Второй — потому что думала, ты не подойдёшь. А потом я привыкла не звонить. Это очень быстро становится привычкой, Настя. Быстрее, чем всё остальное.

— А варежки вязать не привыкла?

— Это тоже стало привычкой.

Чайник щёлкнул. Никто не встал.

— Он ждал тебя, — сказала Настя. — Два года. Потом перестал. Он не пил, ты не думай. Он просто перестал. Утром вставал, шёл на смену, вечером приходил, ел, ложился. Я долго думала, что так все живут.

— Прости.

— Не надо.

— Я не прощения прошу. Я говорю: прости. Это разное.

Настя встала, налила кипяток. Пакетик, сахар, ложка звякнула о щербинку.

— Я в марте рожу, — сказала она в спину, не оборачиваясь. — Девочку.

Люда положила руки на клеёнку и держала их там, чтобы они не дрожали так заметно.

— Поздравляю.

— Я тебе не поэтому говорю. Я не зову. Я просто говорю, потому что ты бы всё равно узнала от тёти Гали.

— Хорошо.

Настя села напротив. Она смотрела на коробку долго, минуты две, и Люда за это время успела подумать, что автобус в шесть, и что она успеет, и что, в общем, всё вышло не хуже, чем она рассчитывала в дороге.

— Она же будет маленькая, — сказала вдруг Настя. — Ей на любую руку налезет. Всё равно какой размер.

Люда не сразу поняла. А потом поняла и очень осторожно, чтобы не спугнуть, кивнула.

— Налезет.

— Только не эти. Эти пусть лежат. Свяжешь новые.

— Свяжу.

— И не спеши. До марта ещё сколько.

Они допили чай молча. В шесть Люда уехала, и коробка осталась на кухне, на подоконнике, между геранью и трёхлитровой банкой.