# В постели с боссом (фрагмент)

Ева Романовская

16+Аля Северцева три года мечтала о должности в «Вертикали» — и вот она личный ассистент самого Дамира Корсака, человека, которого в компании боятся даже начальники отделов. Ледяной, безупречный, беспощадный к ошибкам. Аля обещала себе одно: держать дистанцию и не стать очередной секретаршей, о которой шепчутся в курилке.Но однажды они остаются вдвоём в ночном офисе, за стеклянной стеной переговорной, и он ослабляет галстук, и смотрит на неё так, как босс не должен смотреть на подчинённую. Один взгляд — и правила, которые она так тщательно выстраивала, начинают трещать.Между ними — иерархия, репутация, чужие интриги и тайна, которую Дамир прячет от всех. Каждый шаг навстречу может стоить Але карьеры, а ему — куда большего. Как далеко можно зайти с человеком, которому нельзя доверять, и от которого невозможно отвести глаз?Опасный роман, где граница между работой и страстью стирается с каждой ночью.

# В постели с боссом. Ева Романовская

## Глава 1. Стеклянная стена

Лифт поднимался на сорок первый этаж бесшумно, и Аля Северцева в сотый раз одернула рукав блузки.

Рукав был в порядке. Блузка была в порядке, юбка была в порядке, туфли она вычистила вчера вечером и еще раз протерла салфеткой в вестибюле, пока никто не видел. В порядке было все, кроме нее самой.

Три года она шла к этому. К табличке «Личный ассистент генерального директора». К кабинету с видом на реку. К имени, которое в «Вертикали» произносили вполголоса, будто оно могло услышать.

Дамир Корсак. Человек-протокол, человек-лезвие. Говорили, что он уволил заместителя одним росчерком за опоздание на две минуты. Говорили, что он не повышает голос никогда, и это хуже, чем если бы повышал. Говорили многое, и в отделе, где Аля просидела эти три года, говорили с удовольствием, потому что до сорок первого этажа от них было двадцать восемь этажей и целая жизнь.

Табло показало сорок один. Двери разошлись.

Первое, что она увидела в приемной, была картонная коробка.

Коробка стояла на полу у стены, аккуратно заклеенная скотчем, и из-под крышки торчал угол чего-то мягкого, вроде пледа. Рядом с ней, на корточках, женщина из хозяйственного отдела выводила маркером на боку фамилию.

— Доброе утро, — сказала Аля. — А это...

— Предыдущей, — не оборачиваясь, ответила женщина. — В архив снесем. Они за вещами не приходят почему-то. Ни одна.

Она встала, подхватила коробку под низ и понесла к грузовому лифту, и Аля успела прочесть на боку: «Ткаченко Л. В.».

Восемь пятьдесят шесть.

Аля выдохнула, поправила рукав в сто первый раз и вошла в кабинет.

Кабинет был длинный и почти пустой. Стол, два кресла, стеллаж без единой лишней бумаги, и во всю дальнюю стену стекло, за которым в утренней дымке лежала река, мост и половина города. Человек за столом писал.

— Опаздываете, — сказал он, не поднимая головы.

Аля посмотрела на часы.

Восемь пятьдесят восемь.

Она могла извиниться. Так поступили бы девять человек из десяти, и она это понимала совершенно отчетливо, всем позвоночником, за одну секунду.

— У меня еще две минуты, Дамир Ильич.

Только тогда он поднял глаза.

Серые, холодные, внимательные, такие, под которыми хочется проверить, застегнута ли пуговица. Секунду он молчал, и в этой секунде было что-то похожее на удивление. Потом уголок его рта дрогнул. Не улыбка, тень улыбки.

— Хорошо, — произнес он. — Значит, считать вы умеете. Кофе. Без сахара. И отмените мне встречу в одиннадцать.

— С кем встреча?

— С Полторацким.

— Причина отмены?

Он снова опустил взгляд к бумагам.

— Причина у него будет своя.

В одиннадцать ноль две в приемную вошел человек в хорошем костюме, с папкой под мышкой и с улыбкой, которая начиналась раньше, чем он открывал рот.

— Илья Андреевич Полторацкий, — представился он, разглядывая ее так, как разглядывают новую мебель. — А вы, стало быть, новенькая. Как вас?

— Алевтина Сергеевна.

— Милочка, я на одиннадцать.

— Встреча отменена.

Улыбка не сошла с его лица, но перестала иметь к лицу отношение.

— Кем?

— Дамиром Ильичом.

— И когда же он соблаговолит?

— Он не сказал.

Полторацкий постоял, покачиваясь с пятки на носок. Потом наклонился к ее столу, доверительно, как к своей.

— Вы тут ненадолго, Алевтина Сергеевна, — сказал он мягко. — Не обижайтесь. Просто я тут двадцать два года, а вы шестая. Я даже имен уже не запоминаю, вы уж простите старика.

Он ушел. Аля сидела и смотрела на дверь, и в ушах у нее стучало, и она поймала себя на том, что считает: шестая. Значит, было пять.

К вечеру первого дня она знала, что он не ест до трех.

Что он не терпит слова «попробую»: в четыре часа начальник логистики по громкой связи сказал «попробую успеть к пятнице», и в кабинете сделалось так тихо, что Аля перестала печатать.

— Успеете или нет? — спросил Корсак.

— Я... постараюсь, Дамир Ильич.

— Это второе такое слово. У вас есть третье?

Пауза.

— Успею к пятнице.

— Спасибо.

И все. Ни крика, ни угрозы. Аля потом полчаса не могла отделаться от ощущения, что ее саму подержали за шиворот над лестничным пролетом.

А еще она узнала, что он подписывает синими чернилами.

Не шариковой пастой. Настоящими чернилами, из перьевой ручки, тяжелой, темной, с потертым колпачком. В четверть седьмого он подписал приказ, и Аля, забирая лист, увидела, как буквы чуть растеклись по волокну бумаги, и что подпись от этого выглядит живой, будто ее только что произнесли вслух.

— У вас перо, — сказала она.

— У меня перо.

— Все давно на шариковых.

— Шариковую подпись подделает школьник, — сказал он, не отрываясь от следующего документа. — А тут нажим. Мой отец так подписывал. Он говорил: если человек ставит подпись, он должен потратить на нее хотя бы секунду.

Больше он в тот день не сказал ни одного лишнего слова. Аля к вечеру знала о нем ровно два личных факта: перо и отец. И оба он выдал случайно, за подписью приказа.

К концу первой недели она научилась предугадывать, что ему нужно, за полшага до того, как он открывал рот. Она держала в ящике вторую такую же ручку и запасной картридж с синими чернилами, потому что первый закончился в среду и он полторы минуты молча смотрел на бумагу, а полторы минуты его молчания стоили дороже, чем весь ее оклад.

Это было похоже на танец с человеком, который не признает, что танцует.

В пятницу он поручил ей архив.

— В подвале, левое крыло, стеллажи с шестого по одиннадцатый, — сказал он, положив на стол связку ключей. — Разберете сами. Никому не передавайте, ни хозяйственникам, ни безопасности. Опись мне на стол.

— Одна?

— Одна.

— Там десять лет бумаг, Дамир Ильич.

— Двенадцать, — сказал он. — У вас есть выходные.

В субботу она спустилась в подвал и провела там семь часов. Пахло сыростью и старой бумагой, лампы мигали от ночной экономии, и в глубине, за стеллажами, стоял ряд картонных коробок с фамилиями, выведенными от руки. Личные вещи. Невостребованное. Аля дважды порывалась выбросить их и дважды не решилась, потому что в одной, если наклониться, было видно засохший кактус в горшке, а выбрасывать чужой кактус ей показалось неприличным.

В дальнем конце коридора стоял железный шкаф, встроенный в стену. Аля обошла его, чтобы промерить проход рулеткой для описи, и заметила, что от стены он отстоит на ладонь, хотя должен был стоять впритык. Она записала в блокнот: «шкаф, левое крыло, отодвинуть» и забыла об этом на три недели.

В понедельник она положила ему опись на четырнадцати листах. Он читал ее восемь минут, ни разу не подняв головы.

— Стеллаж девять, третья полка, — сказал он наконец. — Вы написали «прочее».

— Там папки без номенклатуры. Штук сорок.

— Впредь не пишите «прочее». — Он поставил свою подпись внизу, синими. — Пишите, что именно.

Она дала себе обещание в первый же день.

Аля видела, как уходили ее предшественницы. С покрасневшими глазами, с шепотом за спиной, с коробками, которые потом никто не забирал. «Еще одна». В курилке на двадцать шестом это произносили с той особой ленивой жалостью, за которой всегда стоит удовольствие.

Нет. Она пришла работать, а не влюбляться в недосягаемого босса, как героиня дешевого сериала. Дистанция. Профессионализм. Броня.

Броня держалась ровно двадцать три дня.

На двадцать четвертый они задержались до полуночи. Квартальный отчет, который совет директоров ждал к утру, разваливался в четырех местах: регионы дали разные формы, финансисты дважды посчитали один и тот же аванс, а на странице девятнадцать таблица не сходилась на восемьсот тысяч, и никто, кроме нее, этого не заметил.

Аля нашла восемьсот тысяч в половине одиннадцатого. Ошибка была тупая: в столбце «октябрь» стояли данные за сентябрь.

— Кто? — спросил Корсак, когда она принесла ему исправленный лист.

— Не важно.

Он посмотрел на нее.

— Важно.

— Человек работает в компании одиннадцать лет и завтра узнает об этом от вас, — сказала Аля. — И больше так не сделает. А если вы узнаете фамилию сегодня, он завтра не выйдет на работу вообще.

Корсак молчал так долго, что она успела пожалеть обо всем.

— Хорошо, — сказал он. — Не важно.

К одиннадцати офис опустел. Погас верхний свет, остались настольные лампы и мерцание города за стеклом, и уборщица прошла с тележкой по коридору, посмотрела на приемную, где горело окно, и покачала головой сама себе.

В половине двенадцатого Аля принесла ему последнюю папку в переговорную.

Переговорная была прозрачным аквариумом с одной стеклянной стеной, за которой спал ночной город. Днем здесь ломали друг друга об колено взрослые мужчины в костюмах. Ночью здесь было пусто и очень тихо, и слышно было, как гудит вентиляция.

Дамир снял пиджак.

Ослабил галстук. Жеста этого она за ним не видела ни разу за двадцать четыре дня, и от того, как он это сделал, двумя пальцами, коротко, у нее что-то дрогнуло под ложечкой.

Без брони он выглядел другим. Живым. Уставшим. Человеком, который с шести утра на ногах и у которого с утра во рту не было ничего, кроме двух чашек кофе без сахара.

— Сядьте, Аля, — сказал он.

И она впервые услышала свое имя без отчества.

Она села напротив. Между ними лежал стол, отчет, вся вертикаль компании, все двадцать восемь этажей, которые она прошла за три года. И вдруг все это перестало иметь вес.

Он смотрел на нее через это тонкое расстояние так, как босс не имеет права смотреть на подчиненную. Долго. Молча. Не оценивающе и не жадно, а с каким-то ровным, почти научным вниманием, будто перед ним лежала задача, которую он не может решить уже двадцать четыре дня.

— Вы не боитесь меня, — произнес он наконец. — Почему?

Сердце ударило где-то в горле. За стеклянной стеной горели миллионы окон, и ни в одном из них не было того, что происходило сейчас в этом.

Аля подумала о коробке с фамилией «Ткаченко Л. В.», которую унесли в архив в ее первое утро. О Полторацком с его «вы тут ненадолго, милочка». О пяти женщинах, которые сидели за ее столом до нее.

— Мне платят не за страх, Дамир Ильич, — тихо ответила она.

Он опустил глаза к отчету, перевернул страницу, и Аля решила, что разговор кончен, и это к лучшему.

— Восемьсот тысяч, — сказал он, не поднимая головы. — Вы нашли их за сорок минут. У меня трое финансистов не нашли за две недели.

— У них тысяча страниц. У меня одна задача.

— Нет, — сказал он. — У вас голова.

И тогда он поднял на нее глаза, и она увидела, как он медленно, впервые, по-настоящему улыбнулся.

Улыбка держалась две секунды.

Потом за стеклянной стеной, там, где начинался коридор, в темноте щелкнул выключатель, и по паркету пошли шаги. Кто-то шел к переговорной от служебного лифта, не торопясь, и на ходу разговаривал по телефону, и Аля успела разобрать только одно слово, произнесенное женским голосом, мягко и очень отчетливо:

— ...она.

## Глава 2. Расстояние в один вдох

После той ночи в переговорной ничего не случилось. И именно поэтому все изменилось.

Утром Аля первым делом открыла журнал пропускной системы.

Это входило в ее обязанности: сводка по посетителям за сутки, лист на стол к девяти. Обычно она пробегала его глазами за минуту. В этот раз она читала строчку за строчкой, пока не нашла.

«Кузнецова В. Л., юридический департамент. Вход 23:47. Выход 00:12».

Двадцать пять минут. Ровно столько, чтобы подняться на сорок первый, пройти по коридору мимо стеклянной переговорной, поговорить по телефону и уйти.

Аля посмотрела на строчку и вспомнила слово, единственное, которое разобрала: «...она». Мягко, отчетливо, с интонацией человека, который отвечает на вопрос.

Потом она закрыла журнал, отнесла сводку Дамиру и не вспоминала об этой строчке до того утра, когда женщина по фамилии Кузнецова села в ее кресло.

Он не сказал ни слова о том взгляде.

Наутро он снова стал прежним. Застегнутым на все пуговицы, требовательным, безупречным. «Отчет по региону к двум». «Отмените Ковалева». «Кофе». Но теперь между каждым распоряжением пролегала невидимая нить, и оба чувствовали, как она натягивается.

Он задерживал папку в ее руке на долю секунды дольше, чем нужно. Она ловила его взгляд на своем отражении в стекле, когда думала, что он не смотрит.

Он всегда смотрел.

В среду Аля поймала себя на том, что дважды переделала письмо в «Севергаз», потому что первый вариант показался ей слишком сухим, а второй слишком теплым. Она отправила первый и весь день злилась на себя.

Офис жил своей жизнью и ничего не подозревал. Разве что Катя.

Они с Катей учились вместе, вместе штурмовали «Вертикаль» три года назад, вместе провалили первое собеседование и вместе прошли второе, и Катя до сих пор говорила «мы с тобой» про любую компанейскую глупость. Катя сидела в приемной у Полторацкого этажом ниже и знала про компанию все, кроме того, что было нужно.

По средам они пили кофе в столовой на двадцать шестом. В эту среду Катя подсела к ней с подносом и сказала:

— Ты светишься.

— Я не свечусь.

— Ты сейчас улыбнулась стакану. — Катя откусила от круассана. — Аль, я тебя двенадцать лет знаю. Ты в институте так улыбалась только один раз, и то потом два месяца ревела.

— Я просто выспалась.

— Ты вчера ушла в час ночи, — сказала Катя. — Мне охрана сказала.

Аля подняла на нее глаза. Катя жевала и смотрела в стол.

— Зачем ты спрашиваешь охрану, во сколько я ухожу?

— Я не спрашивала. — Катя пожала плечами. — Само как-то. Я в приемной сижу, мимо меня все ходят.

Она перевела разговор на мамино давление, на кредит, на то, что в отпуск в этом году, видимо, никуда, и Аля с облегчением подхватила, потому что говорить про час ночи ей не хотелось совершенно.

А в четверг утром, до выезда, ее у кофемашины поймала Марина из финотдела.

Марина знала все раньше всех и говорила об этом так, будто оказывала услугу. Ей было под пятьдесят, десять лет в компании и очень прямая спина.

— Осторожнее с ним, — сказала она, понизив голос и не глядя на Алю, а глядя, как стаканчик наполняется. — Ты не первая, кому он так улыбается.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Понимаешь. — Марина взяла стакан, подула. — Знаешь, что случилось с той, до тебя? Ткаченко Люда. Хорошая девочка была, толковая. Ее перевели в Новосибирск. За неделю. Написали «в связи с производственной необходимостью», и все, и нет человека.

— Может, она сама попросила.

— Может, — согласилась Марина. — Только она из Москвы за всю жизнь дальше Тулы не выезжала, и у нее тут мать после инсульта. — Она наконец повернулась. — Он умеет приближать и умеет вычеркивать. Одним движением. Я тут десять лет, я на это шесть раз смотрела.

Аля кивнула, будто это ее не касалось. Взяла свой кофе, дошла до лифта, поднялась на сорок первый и села за стол.

Слова засели занозой.

Шесть раз. Полторацкий сказал: вы шестая.

В обед, когда приемная опустела, Аля открыла кадровую систему и запросила историю по своей должности. Система выдала список за восемь лет, и в списке было пять фамилий.

Гринько. Ткаченко. Еще одна, незнакомая, с пометкой «переведена». Еще одна, с пометкой «уволена по собственному».

И пятая, самая ранняя из последних трех лет: «Соболева Н. Л.». Против нее в графе основания стояло «уволена за прогул», а в графе даты стоял март.

Аля смотрела на строчку и вспоминала засохший кактус в картонной коробке в подвале.

Потом за спиной хлопнула дверь лифта, она свернула окно и до конца дня к этому не возвращалась.

В тот четверг Корсак впервые вывел ее в поле.

Это случилось буднично: накануне вечером он сказал «завтра в девять едем к инвесторам, возьмите оба реестра», и Аля полночи не спала, потому что за все время до нее ни один ассистент генерального не ездил на переговоры. Ассистент сидел в приемной и варил кофе.

Внизу их ждала машина. Водитель, коренастый мужчина лет пятидесяти с короткой стрижкой, вышел и открыл заднюю дверь.

— Руслан, — представился он Але. — Вы теперь со мной ездить будете, наверное. Похолодает к вечеру, я обогрев включу.

Всю дорогу они молчали, и молчание было плотным, как вода. Аля держала на коленях папку и смотрела в окно на мост, на реку, на серые баржи. Она чувствовала его слева от себя, через сорок сантиметров кожаного сиденья, и это было хуже любого разговора.

На середине пути он вдруг заговорил. Не о делах.

— Вы думаете, я не слышу, что обо мне говорят, — произнес он, глядя в окно. — «Ледяной Корсак». Удобно. Когда тебя считают камнем, никто не ждет, что камню бывает больно.

Аля повернулась к нему. Впервые он приоткрыл дверь. На щелочку.

— А вам бывает? — спросила она.

Он не ответил.

Но его рука, лежавшая на сиденье между ними, чуть сместилась. Так, что теперь их пальцы разделял один сантиметр.

Один вдох.

Аля смотрела на этот сантиметр всю дорогу и не отодвинулась.

И он не отодвинулся тоже.

Переговоры шли в стеклянном кубе на двадцатом этаже чужой башни, и с той стороны стола сидели четверо, а говорил один.

Строгов был крупный, седоватый, в свитере под пиджаком, из тех, кто с первой минуты называет всех по имени и рассказывает анекдот про рыбалку. Он рассказал анекдот, разлил всем воду и начал.

— Дамир Ильич, мы вашу заявку смотрели. Смотрели с интересом. Единственное, что нас смущает, это сроки. Вы просите деньги под запуск в марте, а по нашим сведениям у вас площадка не готова.

— Площадка сдана в июле, — сказал Корсак.

— Сдана, но с замечаниями.

— Замечания сняты в августе. Акт есть.

— Хорошо. — Строгов улыбнулся и поднял ладони. — Тогда второе. Ваш субподрядчик по монтажу сейчас загружен на другом объекте до конца февраля, я это знаю точно, у меня там свой интерес. То есть вы физически не начнете раньше апреля. Мы готовы дать деньги, но по апрельскому графику и под другую ставку.

Аля сидела слева, у самого края стола, и записывала. Ручка у нее шла ровно, а внутри что-то холодно щелкало, как счетчик.

Корсак молчал десять секунд.

— Дайте мне минуту, — сказал он и повернулся к ней, и это было единственное, чего Аля не ждала. — Реестр подрядчиков.

Она открыла папку. Пальцы не дрожали, и она отметила это как отдельное чудо.

— Договор с монтажной организацией расторгнут двадцать девятого августа по соглашению сторон, — сказала она негромко. — С первого сентября работает другая, по договору номер сто сорок семь дробь восемь. Она на нашей площадке с сентября, у нее там сорок человек. Это есть в приложении к заявке, страница шестьдесят два.

В стеклянном кубе стало очень тихо.

Строгов посмотрел на нее так, будто заговорил стул.

— Возможно, у нас старые данные, — сказал он.

— Возможно, — сказал Корсак.

Через сорок минут они ударили по рукам на мартовском графике и на прежней ставке. Строгов на прощание жал руку долго и приговаривал, что всегда любил работать с людьми, которые в теме.

Когда за инвесторами закрылась дверь, в переговорной остались двое.

— Вы были хороши, — сказал Корсак. — Заметили, как Строгов дважды солгал про сроки?

— Трижды, — поправила она.

Что-то мелькнуло в его лице.

— Где третий?

— В самом начале. Он сказал, что смотрел заявку с интересом. — Аля закрыла папку. — Он открыл ее сегодня утром. У него на странице шестьдесят два стоял степлер, страницы слиплись, он их не разлеплял. Заявку читал кто-то другой и дал ему тезисы.

Корсак смотрел на нее.

Потом шагнул ближе, и в тесноте опустевшей переговорной это было почти неприлично близко. Она чувствовала запах его парфюма, тепло, шедшее от него, слышала, как за стеклом гудит чужая вентиляция.

Он поднял руку и осторожно поправил выбившуюся прядь у ее виска. Пальцы задержались у щеки.

— Аля, — сказал он тихо, и в его голосе не осталось ни грамма льда. — Я не должен этого делать.

— Не должны, — согласилась она, не двигаясь.

Мир сузился до расстояния в один вдох. Его взгляд упал на ее губы. Сердце колотилось так, что она была уверена: он слышит.

И в этот момент дверь за спиной распахнулась.

— Дамир Ильич, вас ищет Полторацкий, — раздался голос помощника. — Срочно. Совет директоров собирают на четыре. Говорят, всплыло что-то по вашему прошлому контракту.

Корсак отступил на шаг.

Лед вернулся в его глаза мгновенно, будто и не таял. Он застегнул пиджак, взял со стола свою папку и пошел к двери, и походка у него была ровно та же, что всегда.

Но Аля успела увидеть то, что скрывалось под льдом.

И этого было уже не забыть.

В машине по дороге обратно он не сказал ни слова. Только один раз, на мосту, вынул телефон, посмотрел на экран и убрал обратно, и Аля, сидевшая справа, успела прочесть имя вызывающего абонента, потому что читать вверх ногами она научилась еще на прежней работе.

«Виктория Л.»

Он сбросил вызов.

## Глава 3. То, что он прятал

Совет директоров заседал за закрытыми дверями почти три часа.

Аля сидела в приемной, и с каждой минутой в животе холодело сильнее. Сквозь матовое стекло были видны только силуэты. Они двигались, наклонялись друг к другу, разводили руками. Один силуэт, прямой и неподвижный, стоял у окна с самого начала и не сел ни разу.

В пять минут шестого из зала вышел член совета от банка, грузный человек в подтяжках, и попросил воды. Аля налила.

— Спасибо, деточка, — сказал он и добавил, ни к кому не обращаясь: — Ну и цирк.

В двадцать минут шестого вышли двое покурить на лестницу. Проходя мимо, один говорил другому:

— ...ну, если бумаги настоящие, тут не в увольнении дело. Тут статья.

Дверь на лестницу закрылась.

Аля посидела минуту, глядя на матовое стекло, потом достала телефон.

«Кать, у вас там что-нибудь слышно?»

Ответ пришел через десять секунд, как всегда.

«У нас тут дурдом. Мой с обеда бегает как ужаленный. Аль, а у вас правда совет собрали?»

«Правда».

«А из-за чего?»

Аля посмотрела на экран.

Ей хотелось написать все. Что она сидит тут третий час, что у нее болит спина от стула, что человек за матовым стеклом стоит там не садясь и что она почему-то боится за него так, как не боялась ни за кого и никогда. Что она вообще ни разу за три года не боялась ни за кого на работе, потому что на работе не боятся, на работе делают.

Она набрала: «Не знаю. Что-то по старому контракту».

Стерла.

Набрала: «Понятия не имею, я в приемной сижу».

Отправила.

«Ясно», написала Катя. «Ты держись там».

Аля убрала телефон и до самого конца больше на него не смотрела.

Без пятнадцати семь ей позвонили из бухгалтерии и спросили, подписывать ли платежку на аренду, раз генерального, возможно, завтра не будет. Аля сказала, что генеральный будет. Голос на том конце помолчал и сказал: «Ну-ну».

В без четверти семь из зала вышла женщина.

Аля видела ее в компании раза три и всегда издалека: высокая блондинка в строгом костюме, начальник юридического отдела, из тех, кто здоровается со всеми одинаково ровно. Она несла папку прижатой к груди, двумя руками, как носят младенцев и дорогие вещи.

У стола Али она остановилась.

— Вы новый ассистент? — спросила она.

— Да.

— Как вас зовут?

— Алевтина Сергеевна.

— Красивое имя, — сказала женщина. — Редкое. Держитесь, Алевтина Сергеевна. Сегодня будет тяжелый вечер.

Она улыбнулась, коротко и почти ласково, и пошла к лифту, и на этом бы все и кончилось, если бы Аля не заметила одну мелочь. Из папки, прижатой к груди, торчал уголок листа с синим оттиском штампа юридического отдела. Она несла папку в зал, а не из зала. Она заходила туда что-то отдать и вышла раньше всех.

В семь часов двери наконец открылись.

Из кабинета вышел Полторацкий. Вечно улыбчивый, вечно скользкий, он шел последним, придерживая дверь для остальных, как гостеприимный хозяин. Проходя мимо, задержался у ее стола.

— Собирайте его вещи, милочка, — бросил он вполголоса, и в улыбке была неприкрытая радость. — И свои заодно. Ассистенты уходят вместе с боссами.

— Мне идти прямо сейчас или можно дописать протокол?

Полторацкий засмеялся. Ему было по-настоящему смешно.

— Вот за это вас и держат, — сказал он. — Уверяю вас, не за красивые глаза. Красивые глаза у нас в третьем корпусе на проходной сидят, и им платят двадцать восемь тысяч. — Знаете, у меня в приемной сидит девочка, ваша, кстати, подруга. Славная. Кофе носит и молчит. С такими проще, честное слово.

Он наклонился ближе.

— Я вас возьму, Алевтина Сергеевна. После. Я не злопамятный.

И ушел, насвистывая.

Аля дописала протокол. Строчки шли ровно, буквы получались круглые и аккуратные, и только на третьей странице она заметила, что уже минуту водит ручкой по одному и тому же месту.

Аля вошла без стука.

Дамир стоял у стеклянной стены, спиной к двери, глядя на город. Пиджак на спинке кресла, галстук ослаблен. Снова тот, ночной, настоящий. На столе перед ним лежала раскрытая папка, и Аля с порога увидела, что это копии платежек, много, веером, с желтыми наклейками на полях.

— Что происходит? — спросила она.

Он не обернулся.

— Три года назад я закрыл убыточный проект, — произнес он ровно. — Чтобы спасти компанию, пришлось разорвать контракт, на котором настаивал мой отец. Он был основателем. Он не простил.

— И это все?

— Нет. — Дамир помолчал. — Полторацкий нашел бумаги и подал их так, будто я вывел деньги. Сто девяносто миллионов, аккуратно, восемью траншами, через подрядчика. Завтра будет внеочередное собрание акционеров. Меня попытаются снять.

Аля молчала.

Она смотрела ему в спину, на белую рубашку, на то, как между лопатками ткань чуть натянулась, потому что он держал руки в карманах и от этого плечи шли вперед. И вдруг поняла все разом: и лед, и дистанцию, и почему он не ест до трех, и почему архив нельзя было передать хозяйственникам. Одиночество человека, которому нельзя доверять ни одной живой душе, потому что каждая продаст. Не из злобы. Просто продаст.

— А деньги? — спросила она. — Эти сто девяносто ушли или нет?

— Ушли, — сказал он.

— Куда?

— Обратно в компанию. Через займы. Так была устроена схема: подрядчик получал подряд, возвращал деньги в оборот, а разницу забирал себе. — Он наконец повернулся. — Я разорвал контракт, когда понял. Отец считал, что я рушу дело его жизни из амбиций. Я не смог ему объяснить, кто именно строил эту схему, потому что доказать я тогда не мог, а обвинить, не доказав, значило потерять его совсем.

— А сейчас можете доказать?

— Нет.

Он сказал это спокойно, и от спокойствия у Али похолодели ладони.

— У меня нет доказательств, — повторил он. — Оригинал протокола, где отец сам завизировал разрыв, исчез. Без него я вор. Есть только моя подпись под расторжением. Один человек, одно решение, никакого согласования. Это ровно то, как выглядит хищение.

— Он умер два года назад, — сказала Аля. — Я видела в уставных документах.

— Да.

— Вы помирились?

Дамир посмотрел на нее.

— Он позвонил мне четырнадцатого марта вечером, — сказал он. — Сказал два слова и положил трубку. Больше мы не разговаривали. Я приезжал в больницу дважды, оба раза он спал, и оба раза мне сказали, что он просил не будить.

Он взял со стола перьевую ручку, повертел ее в пальцах и положил обратно.

Ручка была тяжелая, темного дерева, с потертым колпачком. Аля видела ее каждый день по двадцать раз и ни разу не подумала, чья она.

— Это его? — спросила она.

— Его. Мне отдали в больнице вместе с часами и очками. Часы я не ношу, очки выбросил, а эта пишет.

— Он и подпись мою узнал бы из тысячи. Он меня этому учил. Нажим, говорил, это единственное, что нельзя подделать.

Аля медленно опустилась на стул.

В голове что-то щелкнуло.

Три недели назад, разбирая старый архив в подвале, тот, что он поручил ей лично, никому больше не доверив, она носила туда стопку папок. Он сам вынес их из кабинета и поставил ей на стол: «Уберите вниз, к остальным». Она не читала. Ассистент не читает то, что ему велено убрать.

Но одну она запомнила.

Синяя, с золотым тиснением по корешку, тяжелая. Уголок листа торчал наружу, и на нем была виза, сделанная от руки. Синими чернилами. Которыми в этой компании расписывался только один человек, и он умер два года назад.

— Дамир, — сказала она, и голос дрогнул. — Кажется, я знаю, где протокол.

Он застыл.

— Ты уверена?

— Я сама его туда уносила. Вместе с теми папками, которые вы мне дали.

Что-то произошло с его лицом. Он опустил глаза, на долю секунды, и Аля отметила это машинально, тем самым счетчиком, который щелкал у нее внутри на переговорах, и тут же забыла, потому что он поднял голову, и на его лице была надежда. Настоящая, беззащитная, какой она не видела у него ни разу.

Он пересек кабинет в два шага.

Взял ее лицо в ладони. Не как босс, не осторожно, а так, будто она была единственным, что удерживало его над пропастью.

— Если ты права, — прошептал он, — ты спасаешь меня. А если ошибаешься, я утащу тебя за собой. Ты понимаешь это? Тебя вызовут вместе со мной, тебя будут спрашивать, что ты носила в подвал и по чьему распоряжению, и ни один следователь не поверит, что ассистент не читает то, что уносит. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Ты три года шла на этот этаж.

— Три года и двадцать девять дней, — сказала Аля.

— Еще можешь уйти. — Он смотрел ей в глаза. — Полторацкий возьмет тебя к себе, я слышал.

— Он мне уже предложил. Пятнадцать минут назад.

— И?

— И я спросила, можно ли сначала дописать протокол.

— Тем более.

Аля накрыла его руки своими.

Три года дистанции. Двадцать три дня брони. Один сантиметр в машине. Все сгорело за одну секунду, и она даже не заметила, в какую именно.

— Я никуда не уйду, — сказала она.

И тогда он наклонился и поцеловал ее. Там, за стеклянной стеной, на виду у ночного города, у миллиона чужих окон.

Мир опрокинулся. Отчеты, иерархия, завтрашнее собрание, две минуты опоздания, «Дамир Ильич», все исчезло. Осталось только его дыхание на ее губах, ладонь у нее на затылке и колотящееся сердце, которое она слышала где-то в горле.

Настольная лампа мигнула.

За стеклом бесшумно погасли окна, одно за другим, целым этажом сразу: в соседней башне тоже закончился рабочий день.

А внизу, в темном подвале архива, за железным шкафом, стоял сейф с кодовым замком.

И он был пуст уже шесть часов.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru