# Уволенная с секретом вернулась хозяйкой (фрагмент)

Камилла Русакова

Пять лет назад Даниил Корсак уволил свою помощницу в одну подпись — без выходного пособия, без объяснений, даже не выслушав. Он не знал, что в тот день выгнал из компании двоих: её и ещё не рождённого сына.Сегодня Вероника Астахова возвращается в тот же кабинет на двадцать втором этаже. Только теперь она входит без стука — потому что фонд, которым она владеет, только что забрал контрольный пакет «Корса Групп». Той самой компании, что должна была его разорить. За её спиной, держась за руку, стоит серьёзный пятилетний мальчик с очень знакомыми серыми глазами.У Даниила тридцать дней, чтобы доказать, что его дело стоит спасать. У Вероники — вся власть и один секрет, который она берегла пять лет. А у маленького Тима есть свой вопрос к «дяде с самого верха». И он задаст его в самый неподходящий момент. 16+

# Уволенная с секретом вернулась хозяйкой. Камилла Русакова

## Глава 1. Женщина, которая вошла без стука

В шесть сорок утра в кабинете на двадцать втором этаже «Корса Групп» не было еще никого, кроме Даниила и уборщицы тети Гали, которая раз в неделю по понедельникам протирала стекла особенно тщательно, зная, что первым в здание всегда приходит он. Даниил Корсак стоял у панорамного окна с чашкой кофе, остывающего быстрее, чем он успевал его пить, и смотрел, как город внизу просыпается медленно, слоями: сначала дворники, потом курьеры, потом весь остальной человеческий муравейник. Пятнадцать лет назад он пришел в эту компанию мальчишкой в отцовском костюме не по размеру, и с тех пор каждое утро начиналось одинаково: кофе, отчеты, тишина, в которой он единственный раз за день чувствовал, что все под контролем.

Сегодня утро было другим. Отчеты лежали нечитанными. Телефон трижды взрывался звонками от Льва Борисовича, и трижды Даниил сбрасывал, потому что знал: что бы там ни случилось за ночь, он предпочитал узнать это лично, глядя людям в глаза, а не по телефону, как трус.

В девять пятьдесят пять он вошел в переговорную. Стеклянная комната, стеклянная со всех сторон, была залита июньским солнцем так, что бумаги на длинном столе казались раскаленными добела, а лица восьмерых членов совета директоров, уже сидевших на местах, были похожи на маски, натянутые слишком туго. Даниил занял свое кресло во главе стола и обвел взглядом собравшихся.

— Итак, — сказал он ровно. — Кто выкупил наш долг.

Финансовый директор, Лев Борисович, снял очки, протер их платком, которого хватило бы на все зеркала в здании, и надел обратно.

— Фонд «Вертекс», Даниил Андреевич. Действовали тихо, через три подставные структуры, за четыре месяца. Скупали долговые обязательства по частям, так, что каждая сделка по отдельности выглядела рядовой реструктуризацией. Мы заметили, когда было уже поздно. Сегодня утром они конвертировали весь пакет долга в акции.

— Сколько.

— Пятьдесят два процента. Контрольный пакет.

Пятьдесят два. Слово во рту было как металл, холодный и с привкусом крови, будто он прикусил щеку. Даниил заставил себя не двинуться, не измениться в лице, хотя внутри что-то обрушилось, целиком, этаж за этажом, как рушится здание при направленном взрыве, снаружи еще стоит, а внутри уже груда.

— Владелец фонда приедет лично, — добавил Лев Борисович, понизив голос, будто это было неприличной подробностью. — Настояла на личной встрече. Имя выяснить не удалось, все оформлено на управляющую компанию с директором-номиналом. Знаем только одно: это женщина.

Кто-то из директоров хмыкнул, коротко и нервно, и тут же осекся под взглядом Даниила. Он не обернулся на смех. Он смотрел на свое отражение в стекле напротив: темный костюм, прямая спина, лицо человека, который двенадцать лет не проигрывал и не научился, как это делать красиво.

Он привык встречать врагов в лицо, называть их по фамилии, жать руку перед тем, как раздавить. Эта тактика ему даже нравилась своей честностью. А тут кто-то невидимый четыре месяца методично, терпеливо, зло подбирался со спины, и Даниил, вопреки всему, чувствовал к этому невидимому противнику нечто похожее на уважение, каким один хищник меряет силу другого перед прыжком.

Часы на стене показали десять. В десять ноль одну дверь переговорной открылась без стука.

Первым в комнату проник запах: тонкий, дорогой, странно знакомый, будто выхваченный из памяти, которую он давно не тревожил. Потом вошла она.

Женщина в костюме цвета слоновой кости, сшитом настолько по фигуре, что казалось, будто ткань сама подстроилась под нее, а не наоборот. Волосы убраны гладко, ни одна прядь не смела выбиться без разрешения. Каблуки стучали по мраморному полу размеренно, неторопливо, так ходят люди, у которых нет причин спешить, потому что весь мир и так подождет столько, сколько потребуется. Она обвела взглядом длинный стол, восьмерых онемевших мужчин, и наконец остановилась на Данииле.

И тогда он ее узнал.

Узнавание пришло не сразу. Сначала царапиной: что-то до одури знакомое в линии скул, в развороте плеч. А потом провалилось внутрь разом, будто лифт с оборванным тросом.

— Вероника, — произнес он, и голос прозвучал чужим, будто принадлежал не ему, а кому-то, кто стоял внутри и ждал этого момента пять лет.

— Вероника Астахова, — подтвердила она, и уголок ее губ едва заметно дрогнул, не улыбка, скорее память о том, что улыбка когда-то здесь бывала уместна. — Здравствуйте, Даниил Андреевич.

Пять лет назад эта женщина носила блузки на размер больше, чтобы не привлекать внимания, приносила ему кофе ровно за две минуты до совещаний, помнила даты дней рождения всех партнеров и заливалась краской, если он смотрел на нее дольше секунды. Пять лет назад он подписал приказ о ее увольнении, не дочитав до конца, между двумя телефонными звонками, потому что так было проще, потому что отец стоял над душой, потому что легче обвинить, чем разобраться в том, что творится в собственной груди.

Сейчас она стояла посреди его переговорной и держала в тонких руках контрольный пакет его компании.

А еще она держала за руку ребенка.

Мальчик выступил из-за нее, маленький, лет пяти, в аккуратной синей рубашке, застегнутой на все пуговицы, будто кто-то очень старался, чтобы он выглядел безупречно. Он не прятался. Он держался за материнскую ладонь и разглядывал огромный светлый зал, стеклянные стены, восьмерых больших мужчин за столом, с внимательным, изучающим спокойствием, не с детским страхом, а с чем-то более взрослым, оценивающим.

Даниил задержал взгляд на ребенке на секунду дольше, чем собирался. Что-то дернуло внутри, коротко, непонятно, и тут же отпустило, как отпускает судорога, оставляя после себя тупую, необъяснимую тревогу.

— Господа, — сказала Вероника, не повышая голоса, и все восемь мгновенно подобрались, будто по команде, — благодарю, что собрались. Меня зовут Вероника Астахова. С сегодняшнего утра фонд «Вертекс» владеет контрольным пакетом «Корса Групп». Это означает, что решения, которые прежде принимал один человек, теперь буду утверждать я.

Она положила на стол тонкую кожаную папку. Не села. Осталась стоять, так, что смотреть на нее приходилось снизу вверх всем присутствующим, включая Даниила, хотя он был выше нее на голову.

— Мне нужны сорок минут наедине с генеральным директором, — продолжила она. — Остальных прошу подождать. Совет соберем после обеда, я разошлю время через секретариат.

Один из директоров, самый молодой, вскинулся с неуместной храбростью:

— Простите, но регламент предполагает…

— Регламент теперь тоже мой, — сказала она мягко, без нажима. И от этой мягкости в зале стало холоднее, чем от любого крика.

Директора поднимались один за другим, собирали бумаги, старались не встречаться с ней взглядом, будто она была не человеком, а стихийным бедствием, на которое смотреть напрямую опасно. Последним у двери задержался Лев Борисович. Он посмотрел на мальчика, потом на Веронику, открыл было рот, будто хотел что-то сказать, что-то узнать, и не решился. Дверь за ним закрылась мягко, почти беззвучно.

В зале остались трое: Даниил, Вероника и ребенок.

Она наклонилась к сыну, и в этом движении, в том, как она мгновенно, естественно перешла от ледяного тона хозяйки положения к теплому голосу матери, было что-то, отчего у Даниила перехватило горло.

— Тим, помнишь, о чем мы договаривались? Мне нужно поговорить со взрослыми. Марина ждет тебя в приемной, там сок и книжки про динозавров, ты хотел дочитать про тираннозавра.

Мальчик посмотрел на Даниила. Прямо, в упор, снизу вверх, серыми внимательными глазами, в которых Даниил вдруг с холодком узнал что-то до отвращения свое собственное.

— А это он? — спросил ребенок деловито, будто спрашивал не о человеке, а о предмете, который давно упоминали, но никогда не показывали.

Вероника не дрогнула, хотя пальцы ее на мгновение сжались чуть крепче на плече сына.

— Это Даниил Андреевич. Он здесь главный, — она чуть помедлила, и в голосе мелькнуло что-то острое, тонкое, как лезвие бумаги, — был.

Мальчик кивнул серьезно, будто занес услышанное в невидимый блокнот, развернулся и позволил увести себя за дверь, ни разу не заупрямившись, ни разу не оглянувшись на прощание, что почему-то царапнуло Даниила сильнее, чем если бы ребенок расплакался.

Дверь закрылась. Они остались вдвоем в стеклянной клетке, залитой солнцем так плотно, что казалось, воздух между ними можно резать.

Даниил медленно опустился в кресло во главе стола, в свое кресло. Она это заметила и чуть улыбнулась, одними уголками губ.

— Все еще садишься на свое место, — сказала она. — Хорошо. Так будет нагляднее, когда придется его освободить.

— Вероника. — Он сцепил пальцы под столом, чтобы не было видно, что руки хотят дрожать, впервые за много лет. — Что это. Что все это значит.

— Это значит, — сказала она, наконец опускаясь в кресло напротив и кладя обе ладони на стол, ровно, симметрично, будто на переговорах о судьбе целой страны, — что пять лет назад вы уволили свою помощницу без выходного пособия, без объяснений, не дав ей сказать ни слова в свою защиту. А сегодня эта помощница может уволить вас. Одной подписью. Так же, как когда-то вы. Странно устроен мир, не находите?

Даниил молчал. Солнце било в стекла так, что хотелось зажмуриться, но он не позволял себе отвести взгляд. Далеко внизу шумел город, который еще вчера, ложась спать, он считал своим по праву рождения, а сегодня, проснувшись, обнаружил, что право рождения ничего не стоит перед тем, кто терпеливее и умнее.

А за стеклянной дверью переговорной, прижавшись носом к прозрачной стене так, что от дыхания расплывалось маленькое облачко пара, стоял пятилетний мальчик и смотрел на высокого мужчину в темном костюме, который не знал, что смотрит на своего сына.

## Глава 2. Сорок минут

Сорок минут. Она отмерила их сама, как хирург отмеряет дозу, ни секундой больше, ни секундой меньше, и Даниил понял это в ту секунду, когда она положила на середину стола телефон экраном вверх и включила таймер у него на глазах.

— У «Корса Групп» долгов на два годовых оборота, — начала Вероника, раскрывая тонкую кожаную папку. Внутри лежали распечатки, помеченные закладками разных цветов, будто она готовилась к этому разговору не одну ночь. — Три убыточных направления, которые вы держите из чистого упрямства: логистическое плечо, старый цех на юге, который давно не окупает даже отопление, и розничная сеть, придуманная еще вашим отцом и с тех пор ни разу не пересмотренная. Я могу закрыть компанию завтра, распродать по частям и все равно остаться в плюсе. Вы понимаете это?

— Понимаю, — сказал Даниил.

— Две тысячи триста человек останутся без работы. Ваш отец не пережил бы, если бы увидел, как имя, которое он придумал и написал на фасаде собственной рукой, снимают с болтов при нем. — Она подняла на него глаза, спокойные, слишком спокойные для человека, держащего в руках судьбу целой компании. — Я изучила вопрос очень подробно. Настолько подробно, что могу назвать вам имена всех восьмерых из совета директоров, их слабые места и то, кто из них будет голосовать за вас, а кто продаст при первой возможности.

— Не сомневаюсь, — сказал он, не сводя с нее взгляда. — Ты изменилась.

— Меня изменили, — ответила она спокойно, не как жалобу, а как факт из отчета. — Могу назвать точную дату, если интересно.

Он знал дату и без нее. Четырнадцатое марта, пять лет назад. Он помнил тот день лучше, чем хотел бы, помнил его в деталях, которые давно должен был забыть: серый свет за окном, запах чужого кофе на столе отца, звук, с которым перо царапнуло бумагу, когда он подписывал приказ не глядя.

Тогда из закрытого контура компании утек проект, стоивший им крупнейшего контракта десятилетия, контракта с металлургическим холдингом, который потом достался конкурентам за одну ночь. Служба безопасности проследила утечку за одни сутки до одного-единственного компьютера, до одного логина, и логин этот принадлежал ей. Отец, тогда еще живой и еще всесильный, вызвал Даниила в свой кабинет с тяжелыми портьерами и молча положил перед ним лист. «Подпиши. Сегодня же. Без разговоров, без пособия, без рекомендательных писем. Или ты мне не сын, а тряпка, которая думает не той частью тела».

А Даниил в ту минуту думал вовсе не о службе безопасности и не об утечке. Он думал о том, что тремя днями раньше, на новогоднем корпоративе, задержал ее руку в своей на секунду дольше положенного, когда помогал надеть пальто, и она не отняла руку сразу. Что последние полгода смотрел на нее чаще, чем в квартальные отчеты. И что теперь она, оказывается, все это время его предавала, а значит, все, что он себе позволил почувствовать, было ошибкой, за которую полагалось наказание, желательно быстрое и полное.

Он подписал не глядя. Из гордости. Из обиды. Из страха перед тем, что чувствовал и не умел назвать. А когда она вошла в кабинет, бледная, с огромными от ужаса глазами, и начала: «Даниил Андреевич, это неправда, я могу все объяснить, дайте мне пять минут», он сказал только одно, тем голосом, каким разговаривал с должниками: «Свободны. Охрана проводит вас до выхода».

Он не дал ей договорить. Ни тогда, ни позже. Она звонила три раза в первую неделю, он не брал трубку ни разу. Через неделю звонки прекратились, и он решил, что вопрос закрыт, как закрывают убыточное направление: одной строкой в отчете.

— Я не крала тот проект, — сказала Вероника, будто прочитала все это по его лицу. — Ты так и не спросил меня об этом ни разу, ни тогда, ни сейчас. Но за пять лет я выяснила, кто это сделал на самом деле. И знаешь, что самое смешное во всей этой истории? Ты до сих пор платишь этому человеку зарплату. Каждый месяц, день в день.

Даниил замер, и на мгновение сорок минут, таймер, папка, весь этот разговор перестали существовать, остался только один вопрос, вставший поперек горла.

— Кто.

— Всему свое время, — она закрыла папку резким, но не грубым движением. — Я здесь не за этим.

— Тогда зачем ты здесь, Вероника?

— Я даю тебе выбор, которого ты не дал мне. — Она положила на стол один-единственный лист, придвинула его к нему пальцем, будто карту в игре, где ставки известны только ей. — Тридцать дней. Ты остаешься генеральным директором на переходный период. Показываешь мне компанию изнутри: сделки, реальные цифры, а не те, что в годовом отчете, людей, которым доверяешь настоящих, а не тех, кому положено доверять по штатному расписанию. Через месяц я решу, спасать «Корса Групп» или разобрать на винтики и продать по частям. Решать буду я одна, без совета директоров, без твоего голоса. Твоя задача на эти тридцать дней простая: доказать, что компания, которую ты строил, стоит того, чтобы жить дальше.

— А если я откажусь.

— Тогда завтра утром я подпишу свой собственный приказ. Не глядя, — она чуть склонила голову набок, и в этом жесте промелькнуло что-то от прежней Вероники, той, что пять лет назад читала мысли начальства по интонации. — Тебе ведь знаком этот жанр документов.

— А что будет с людьми, если ты все же решишь разбирать компанию на части? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя вопрос дался ему тяжелее, чем весь предыдущий разговор.

Вероника посмотрела на него долгим взглядом, будто взвешивала, стоит ли отвечать честно.

— Это тебя удивит, но я потратила три месяца на то, чтобы понять, кого из двух тысяч трехсот человек можно перевести в другие подразделения без потерь, а кого придется сократить в любом случае, при любом исходе, — сказала она наконец. — У меня есть список. Он лежит не в этой папке, а в другой, и я не собираюсь показывать его тебе, пока не решу, что заслуживаешь увидеть. Но список есть, Даниил. Так что не рассказывай себе сказку, что я пришла сюда только мстить. Месть я могла устроить и без всей этой возни с тридцатью днями.

— Тогда зачем возня?

— Потому что я хочу посмотреть, — она впервые за весь разговор отвела взгляд, всего на секунду, к окну, — остался ли в тебе кто-то, кроме человека, который подписывает не глядя.

Даниил долго молчал, глядя сквозь стекло на этаж внизу, где обычная жизнь компании текла как ни в чем не бывало: люди носили папки, смеялись у кулера, обсуждали чей-то день рождения, не подозревая, что их судьбу только что положили на стол переговорной в виде одного листа бумаги с двумя строчками текста.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тридцать дней.

— Я знала, что ты согласишься, — она поднялась, разгладила невидимую складку на пиджаке. — Ты всегда выбираешь компанию. Из всех твоих качеств это единственное, в котором ты последователен, как метроном.

Слова ударили больнее, чем она, наверное, рассчитывала, потому что были чистой правдой, без единого слова лжи, а от правды защититься куда сложнее, чем от оскорбления.

Дверь распахнулась без стука, как будто это было наследственной чертой всей семьи. В переговорную влетел Тим, судя по растерянному лицу няни, мелькнувшему в проеме, вырвавшийся из ее рук на середине коридора, подбежал к матери и остановился у самого стола, зацепившись взглядом за все по очереди: за графин с водой, за строгие кожаные кресла, за высокого мужчину, который так и не поднялся со своего места.

— Мам, а тут наверху все стеклянное, — сообщил он деловито, без тени смущения перед незнакомой обстановкой. — Если уронить телефон, он упадет прямо на самый низ, на улицу?

— Не упадет, — серьезно ответила Вероника, присев рядом с ним на корточки. — Здесь везде есть пол, посмотри вниз, под ногами. Просто стены прозрачные, а пол обычный.

Мальчик кивнул, принимая довод как исчерпывающий, и вдруг, задумавшись о чем-то своем, потер большим пальцем бровь коротким, отработанным движением, каким трут ее люди, которые делают так всю жизнь и давно перестали замечать.

У Даниила похолодело в затылке.

Он делал точно так же. Всегда, сколько себя помнил. Тер бровь, когда думал над сложной задачей, тер ее на совещаниях, тер, читая контракты. Отец в детстве бил его по руке линейкой: «не морщи лоб, у Корсаков не бывает морщин раньше сорока».

— Сколько ему лет? — спросил Даниил, и голос прозвучал странно даже для него самого, будто говорил не он, а кто-то, застрявший внутри пять лет назад.

Вероника взяла сына за руку. Слишком быстро, слишком резко для человека, у которого секунду назад все было под контролем.

— Нам пора, — сказала она ровно. — До завтра, Даниил Андреевич. Девять утра, мой кабинет, бывший ваш. И не опаздывайте, теперь опаздывать позволено буду только я.

Она увела мальчика к выходу. У самой двери Тим обернулся, посмотрел на Даниила еще раз тем же серым, внимательным, до странного знакомым взглядом, и вдруг помахал ему ладошкой, просто, без всякой задней мысли, как машут человеку, которого видят не в последний раз.

Даниил остался один в стеклянной переговорной, полной солнца, и впервые за много лет не понимал, что именно чувствует: то ли страх, то ли что-то похожее на надежду, которой не было названия.

Он не заметил, как произнес вслух, тихо, в пустой зал, будто спрашивал у самого стекла:

— Сколько же тебе лет, мальчик…

## Глава 3. Дядя с самого верха

На третий день Вероника остановилась посреди складского терминала, там, где пахло картоном и машинным маслом, и постучала пальцем по планшету.

— Здесь, — сказала она, не поднимая глаз. — Смена грузчиков в две бригады, а разгрузка идет по факту в одну. Кто подписывал эту схему.

— Я, — сказал Даниил. — Три года назад, чтобы сэкономить на фонде оплаты труда.

— И сколько травм на этом терминале за три года?

Он молчал секунду дольше, чем следовало.

— Четыре.

— Одна из них с инвалидностью, — сказала она, и это не было вопросом. Она уже знала ответ, знала лучше, чем он сам, будто три года изучала его компанию из соседнего окна, не отрывая взгляда. — Человека зовут Толик Семыкин, ему тридцать один год, у него двое детей и пенсия по инвалидности, которой не хватает на лекарства. Вы прислали ему открытку на Новый год за подписью секретаря.

Даниил не нашелся, что ответить. Он помнил фамилию Семыкин смутно, где-то на границе памяти, среди сотен других фамилий из отчетов службы персонала, и это воспоминание было ему ненавистно именно своей смутностью: человек потерял здоровье на его терминале, а он даже не мог с уверенностью сказать, видел ли его хоть раз в лицо.

— Переведите его на диспетчерский участок с понедельника, — сказал он тихо. — С доплатой за квалификацию.

Вероника впервые за три дня посмотрела на него дольше секунды, будто проверяла, не показалось ли ей.

— Записываю, — сказала она и черкнула что-то в блокноте.

Рядом громыхнула тележка, кто-то из грузчиков присвистнул, увидев начальство, и тут же сделал вид, что занят делом. Вероника закрыла планшет и пошла дальше, каблуки стучали по бетонному полу так же ровно, как утром по мрамору переговорной, будто разница в покрытии была для нее неважна.

Так проходил каждый час трех дней подряд: она вскрывала компанию слой за слоем, находила то, что он сам предпочитал не замечать, и записывала в маленький блокнот в темной обложке, которого Даниил боялся больше, чем всех аудиторов вместе взятых, потому что не знал, что там написано, приговор или список того, что еще можно спасти. Она была холодна, вежлива и совершенно недосягаема, как будто между ними стояло стекло толще, чем в переговорной на двадцать втором этаже.

А по ночам он думал о мальчике.

На третью ночь он не выдержал. Спустился в кадровый архив сам, без помощников и без пропуска, которым не пользовался годами, и попросил дежурного открыть ему хранилище личных дел. Нашел ее папку, тонкую, пожелтевшую по краям, которую пять лет никто не открывал. Дата приема на работу. Дата увольнения: четырнадцатое марта. А между ними, за месяц до увольнения, лежало заявление, написанное ее рукой, аккуратным, чуть наклонным почерком: просьба перевести на удаленный график работы по состоянию здоровья. Он тогда даже не видел этого листа. Отдел кадров отклонил его автоматически, без подписи руководителя, потому что удаленный график в компании отца не полагался никому, вне зависимости от причин.

Даниил сидел в пустом архиве под гудящей лампой дневного света и считал. Считал так, как не считал ни одну сделку за все годы работы. Март, минус девять месяцев, минус небольшой запас на раннего или позднего ребенка. Пять лет и несколько месяцев назад. Мальчику сейчас пять.

Цифры сходились только в одну сторону, и от этого совпадения по спине шел холод, будто кто-то открыл окно в закрытом помещении.

Дежурный архивариус, старик с одышкой, поглядывал на него из-за стеллажей и не решался спросить, зачем генеральному директору вдруг понадобилось личное дело уволенной пять лет назад помощницы, да еще в одиннадцатом часу вечера. Даниил не стал бы объяснять, даже если бы спросили. Он и сам не смог бы объяснить, что толкнуло его сюда, кроме тупого, животного желания увидеть цифры своими глазами, а не услышать их из чужих уст.

Он закрыл папку и долго сидел, глядя в стену цвета несвежего кофе. Внутри было пусто и звонко, как в шахте лифта, по которой давно никто не ездит. Он думал, что знает про себя все плохое, что он жесткий, что подписывает не глядя, что выбирает цифры вместо людей, потому что цифры не предают и не плачут. Но этого он про себя не знал: что человека можно вычеркнуть настолько основательно, что вместе с ним вычеркнешь и того, кто еще даже не родился. Пять лет мальчик рос где-то в другом городе, задувал свечи на тортах, учился ходить, говорить, тереть бровь пальцем, когда думает. А он, Даниил, в это время строил башню из стекла и бетона и искренне считал ее главным делом своей жизни, единственным, ради которого стоит просыпаться по утрам.

Он дождался вечера, специально тянул время, боясь того, что должен был сказать. Она задерживалась в бывшем кабинете его отца, том самом, с тяжелыми портьерами и массивным столом мореного дуба, который забрала себе демонстративно в первый же день, ни секунды не колеблясь. Даниил постучал, теперь он стучал везде, где раньше входил без спроса, и вошел, не дожидаясь ответа.

Вероника подняла голову от бумаг. На кожаном диване у стены, укрытый ее собственным пиджаком, спал Тим, щека примята подушкой из свернутого шарфа, кулачок под подбородком, дыхание ровное и глубокое, как бывает только у детей, которым не снятся плохие сны.

— Рабочий день окончен, Даниил Андреевич, — сказала она тихо, кивнув на спящего сына. — Если по компании, до утра подождет.

— Не по компании.

Он положил перед ней на стол ее же личное дело, раскрытое на нужной странице.

Вероника посмотрела на папку. Потом на него. Лицо ее не изменилось ни на йоту, она умела держать лицо лучше любого из директоров, с которыми он вел переговоры годами, но пальцы, лежавшие на краю стола, чуть побелели, будто она вцепилась в невидимую опору.

— Ты рылся в архиве.

— Ты сама просила показать компанию изнутри, — он сел напротив, не отводя от нее взгляда. — Я показываю. Заодно смотрю сам. Заявление о переводе по состоянию здоровья, за месяц до увольнения. Отклонено автоматически, без единой подписи. Вероника, сколько ему лет?

— Люди болеют. Обычное дело.

— Сколько ему лет, — повторил он в третий раз за три дня. — Только честно. Один раз, и я больше не спрошу.

Она долго молчала, глядя мимо него, в темное окно, за которым горел вечерний город, тот самый, на который он утром смотрел сверху вниз, а сейчас, вопреки всякой логике этажей, казалось, что снизу вверх.

— Зачем тебе, — сказала она наконец. Не вопрос, скорее усталость, вылившаяся в слова. — Пять лет назад тебе хватило одной ночи, чтобы вычеркнуть меня из жизни между двумя телефонными звонками. Ты не спросил, виновна ли я. Не спросил, куда я поеду и на что буду жить. Не спросил, есть ли у меня деньги на обратный билет до города, где живет моя мать. А теперь спрашиваешь про возраст ребенка, будто у тебя есть на это право. С чего мне вообще тебе отвечать?

— Потому что если я прав, — голос его сорвался посередине фразы, — если я прав, Вероника, то я подписал не один приказ пять лет назад. Я подписал два. И про второй даже не знал, что он существует.

Что-то дрогнуло в ее лице, впервые за все три дня трещина прошла по броне, которую она носила безупречно, как хороший костюм.

— Ты не имел права меня выгонять, — сказала она глухо, почти шепотом, чтобы не разбудить сына. — Но еще меньше ты имеешь права теперь приходить и требовать ответов. Я справилась. Слышишь? Я все сделала сама, без единого рубля от тебя или от твоей семьи. Первый год мы жили в комнате у чужой женщины, которая пустила меня почти бесплатно, потому что увидела беременную с чемоданом на вокзале и пожалела. Я разносила заказы на девятом месяце, потому что офисную работу с животом никто не давал. Ему пять лет, и он не прожил ни одного дня в доме, где отец подписывает бумаги не глядя.

— Значит, пять, — прошептал Даниил, и в этом шепоте была уже не догадка, а окончательный, необратимый приговор самому себе.

Она осеклась, поняла, что произнесла вслух то, чего не собиралась говорить, и на секунду в ее глазах мелькнул настоящий испуг, тот самый, что бывает у человека, случайно выдавшего тайну, которую берег дороже собственной жизни.

Он поднялся. Медленно обошел стол. Она встала тоже, будто хотела заслонить собой спящего сына на диване, но было уже поздно, слова прозвучали и обратно их не вернуть, как не вернуть подписанный приказ.

— Вероника, — он остановился в шаге от нее, совсем близко, как когда-то, целую жизнь назад, у гардероба на новогоднем корпоративе. — Посмотри на меня и скажи, что он не мой. Скажи это прямо, и я уйду. Оставлю тебе компанию, имя отца на фасаде, все, что у меня есть. Просто скажи, что я ошибаюсь.

Она открыла рот.

И не сказала ничего. Молчание растянулось на несколько секунд, каждая из которых была длиннее, чем весь предыдущий разговор, и это молчание было красноречивее любого признания.

В тишине послышался шорох на диване: ребенок завозился, просыпаясь.

— Мам? — сонно позвал Тим. Сел, потер глаза кулачком, обвел комнату мутным со сна взглядом, и вдруг увидел Даниила, стоящего совсем рядом с матерью. Мальчик замер, будто уловил в воздухе что-то, чего взрослые еще не сказали друг другу словами. А потом, все еще сонный, все еще теплый от сна, спросил абсолютно ясно и абсолютно спокойно, как спрашивают о самом простом на свете:

— Мама, это тот дядя с самого верха? Который мой папа?

Даниил Корсак перестал дышать.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru