# Учитель истории спорит с королями (фрагмент)

Максим Городецкий

Школьный учитель истории Дмитрий Петрович помнит все ошибки человечества наизусть — и с изумлением наблюдает, как местные короли повторяют их одну за другой. Его сделали советником при дворе исключительно за занудство и упрямство. Осталось не дать королевству повторить путь Рима в раздутом виде, пока никто не понял, что советник вообще не маг.

# Учитель истории спорит с королями. Максим Городецкий

## Глава 1. Вопрос не по программе

Первое, что Дмитрий Петрович почувствовал, был холод под лопатками. Второе: что под щекой лежит тетрадь.

Он открыл глаза и увидел потолок, которого не было ни на даче, ни вообще нигде в его жизни. Потолок уходил вверх метров на двенадцать, был расписан звездами по синему и держался на ребрах, сходящихся, как ладони. Пахло воском, пылью и человеческим потом, которого много и который давно.

Дмитрий Петрович сел. Рядом с ним на каменном полу лежала стопка тетрадей в клетку, перевязанная резинкой, и красная ручка. Верхняя тетрадь была раскрыта на сочинении Ковалевой Насти о причинах падения империй, и в правом поле стояла его собственная пометка: «Настя, а почему тогда не рухнула сразу?»

Вокруг стояли люди. Много. В плащах, в цепях, с мечами и без, и все они смотрели на него сверху вниз с одинаковым выражением, которое Дмитрий Петрович за тридцать один год научился узнавать безошибочно: так смотрит класс, когда в кабинет заходит незнакомый человек и никто пока не понял, будет проверка или нет.

Он поднялся, отряхнул брюки и надел очки. Кто-то за спиной ахнул.

На возвышении в дальнем конце зала сидел молодой мужчина в темно-красном, лет двадцати восьми, с породистым нервным лицом. По обе стороны от него стояли двое: тяжелый седой военный и сухой человек в лиловом, с длинными пальцами и очень внимательными глазами. Военный положил ладонь на рукоять. Человек в лиловом сделал шаг вперед и начал что-то говорить нараспев.

Дмитрий Петрович его не слушал, потому что смотрел мимо, на стену.

Там висела карта. Плохая, но подробная: реки, дороги, города кружками, границы жирной охрой. Три области справа были обведены свежей, еще не потемневшей краской, а четвертая, дальше к востоку, обведена пунктиром, что во всех мирах означает одно и то же.

Он подошел ближе. Стража дернулась, но король поднял палец, и стража осталась на месте.

— Это ваши новые провинции? — спросил Дмитрий Петрович, ткнув в охру.

В зале стало тихо совершенно.

— Мои, — сказал король после паузы. — Взяты за полтора года. Ты знаешь, кто перед тобой?

— Пока нет. Я вообще не понимаю, где я, и разбираться с этим, судя по всему, придется долго. Но у меня к вам один вопрос, и он не про меня, а про вас, так что давайте я его задам, пока меня не увели. Вот эта область, верхняя. Она выше, чем столица?

— Она в предгорьях.

— Значит, на неделю или на две холоднее. Значит, рожь там убирают позже, чем здесь. Насколько позже?

Военный шумно вздохнул. Король чуть подался вперед.

— Я не знаю, — сказал он. — Кто-нибудь знает?

Молчание длилось долго. Наконец от стены отозвался пожилой чиновник с чернильными пальцами:

— На три недели, ваше величество. Иногда на месяц.

— Спасибо, — сказал Дмитрий Петрович чиновнику и снова повернулся к королю. — Тогда вопрос такой. Столица ест свое зерно до конца лета, потом ждет подвоза. Подвоз идет с новых земель. Приходит он на месяц позже, чем нужно. Чем вы кормите город в этот месяц каждый год?

Король открыл рот и закрыл его.

Человек в лиловом произнес быстро и с нажимом:

— Ваше величество, пришлый морочит вам голову. Позвольте мне проверить его на природу дара.

— Успеете, Северин. — Король не отрывал глаз от Дмитрия Петровича. — Как тебя зовут?

— Дмитрий Петрович.

— Это одно имя или два?

— Это имя и имя моего отца. У нас так обращаются к тем, кого уважают или кому за пятьдесят. Мне за пятьдесят.

Освальд Третий, король, о котором Дмитрий Петрович через неделю прочтет в дворцовой хронике все, что там было записано, а именно четыре страницы побед и ни одной строчки про урожай, откинулся на спинку.

— Тебя никто не боится, — сказал он с удивлением. — Ты единственный в этом зале, кто не боится. Это магия?

— Это возраст, ваше величество.

Северин настаивал на проверке еще четверть часа. Кончилось тем, что Дмитрия Петровича отвели в маленькую комнату с окном во двор, принесли ужин и объявили, что он советник.

Первую неделю он молчал.

Молчать в чужом мире оказалось так же полезно, как молчать в чужой школе первого сентября: сначала смотришь, кто где сидит, а потом уже говоришь. Он выходил утром, обходил город и записывал в тетрадь Насти Ковалевой, на свободных страницах, все подряд.

Записывал цену хлеба у Северных ворот. В первый день восемь медяков за каравай, во второй восемь, на четвертый девять.

Записывал, сколько подвод с зерном заходит в ворота за утро. Двадцать две. Через три дня четырнадцать.

Записывал, что на площади третью неделю подряд идет рыцарский турнир, что вино в дни побед разливают бесплатно, из королевских бочек, и что бочек в этот раз выкатили одиннадцать.

Записывал, что в новых провинциях стоят гарнизоны и больше нет ничего: ни суда, ни сборщика, ни человека, к которому можно прийти с жалобой на соседа. Налог оттуда идет в столицу целиком, до последней монеты, и обратно не возвращается ни на дорогу, ни на колодец.

На седьмой вечер он посмотрел на свои записи и понял, что переписал от руки параграф из учебника восьмого класса, вторая четверть, тема «Кризис третьего века». Разница была только в костюмах. Ну и в сроках: Риму на это понадобилось полтораста лет, а тут, судя по темпу, хватило бы пятнадцати.

Сказать королю «вы повторяете путь Рима» было нельзя. Рима здесь не существовало, и ссылаться было не на что, все равно что объяснять причину через пример, которого никто не читал. Дмитрий Петрович подумал и решил говорить на языке, к которому здесь привыкли.

— Если гарнизон стоит в провинции без управления дольше одного сезона, — сказал он на малом совете, — то доход с нее упадет вдвое к следующей зиме.

— Это предсказание? — спросил Освальд.

— Это счет. Сборщика нет, значит, платят те, кому лень спорить со стражей. Тем, кому не лень, платить перестают. За зиму до них доходит, что ничего не случилось, и весной перестают платить остальные.

Придворные слушали как пророчество, и Дмитрий Петрович их не поправлял. Он тридцать один год бился за внимание тридцати человек одновременно и знал цену любому способу, который работает.

Северин сорвался на большом совете, при всей знати, через одиннадцать дней.

— Ваше величество, я требую, чтобы пришлый мудрец показал источник. Обряд, знак, заклинание, что угодно. Иначе это не предвидение, а болтовня. Мне доложили, что он был в своем мире учителем. Учителем детей. Он сам этого не скрывает.

Знать зашумела. Дмитрий Петрович встал.

— Не скрываю. Тридцать один год, школа номер шесть, история.

— И на этом основании вы говорите королю, что делать?

— На этом основании я говорю королю, что было с теми, кто уже делал так же. Северин, спорить о природе моего дара бессмысленно, вы все равно мне не поверите, а я вам не докажу. Поэтому давайте сделаем иначе. Я назову событие, которое произойдет, и назову место и день. Если я ошибусь, вы будете правы, и я на следующее же утро уеду из столицы сам, без охраны и без обозов.

В зале стало очень тихо. Освальд сказал:

— Называй.

Дмитрий Петрович достал тетрадь.

— Двенадцатого числа прошлого месяца обоз из Ольда пришел на восемь дней позже срока. Это была первая задержка. С того дня хлеб у Северных ворот подорожал с восьми медяков до двенадцати, а поденная плата не выросла ни на медяк. Люди у ворот уже все посчитали, просто пока считают дома, а не вслух. Дальше начинается то, что происходит везде и всегда одинаково.

— Что именно?

— Недовольство созревает примерно три недели. Не потому, что люди медленные, а потому, что сначала доедают запас, потом занимают у соседа, потом продают, что можно продать, и только когда продавать нечего, выходят на улицу. И выходят не в любой день, а в базарный, потому что в базарный день они и так уже все стоят вместе на одной площади. Собираться отдельно им не надо.

Он посмотрел на Северина.

— Рынок Северных ворот. Через девятнадцать суток, в базарный день. Если тянуть до двадцатого, будет двадцатый, но не позже.

Бунт случился на двадцатый день, с точностью до квартала.

Дмитрия Петровича это не обрадовало ни на секунду. Он был бы совершенно счастлив ошибиться и уехать из столицы пешком, и он честно сказал об этом Освальду накануне вечером, когда тот пришел к нему сам, без свиты, и долго стоял у окна.

Стража, предупрежденная заранее, оцепила рынок в четыре часа утра. Оцепила плохо: перекрыли все выходы разом, так что толпа оказалась заперта между рядами, а из запертой толпы люди начинают выдавливаться туда, где стоят щиты. Кто-то толкнул. Полетел первый камень. Дмитрий Петрович стоял на телеге у весовой и понимал, что через десять минут тут будет кровь, а через день будет уже совсем другой разговор.

Он слез с телеги, взял корзину хлеба, купленную утром на свои советничьи деньги, и пошел вперед, к щитам.

— Пропустите, — сказал он десятнику.

— Не велено.

— Мне велено. Я советник короля, вот, смотрите, у меня даже бумага есть. И отведите людей на двадцать шагов назад, всех, к стене. Немедленно.

Он вышел один и остановился шагах в десяти от передних. Передние были обычные: мужики в серых рубахах, две бабы с корзинами, парень с рынка лет пятнадцати, злой и очень внимательный.

Дмитрий Петрович поставил корзину на землю.

— Я не буду говорить про порядок, — сказал он громко, тем самым голосом, которым разнимал седьмой «Б». — Про порядок вам сегодня уже говорили, и вы правильно не поверили. Я скажу про зерно.

Толпа не разошлась, но передние перестали двигаться вперед.

— Обоз из Треста вышел шестого. Идет он девять суток, по хорошей дороге восемь. Значит, пятнадцатого он будет здесь. Шестьдесят подвод. Половина уходит в казенные амбары, половина на рынок, значит, тридцать. По сорок мер на подводу, это тысяча двести мер, а город съедает за день около полутора сотен. Считайте сами, я подожду.

— Восемь дней, — сказал парень с рынка почти сразу и удивился собственному голосу.

— Восемь. И на эти восемь дней хлеб подешевеет до девяти медяков, потому что цена всегда падает на второй день после большого подвоза. А теперь главное. Я буду стоять здесь пятнадцатого, у этой самой весовой, с утра. Если обоза не будет, я буду стоять тут один против вас всех, и объяснять мне будет нечем.

Кто-то в середине крикнул, что все врут. Дмитрий Петрович кивнул.

— Врут, — согласился он. — Поэтому я и назвал вам день. Вранье не называет дней, вы это знаете лучше меня. Вранье говорит «скоро».

Толпа расходилась медленно, часа полтора, и разошлась. Не от страха. Дмитрий Петрович потом записал в тетрадь одну строчку: «Впервые за месяц с ними говорили числами».

Обоз пришел четырнадцатого, на сутки раньше, и это был единственный подарок судьбы за всю осень.

После этого Освальд начал слушать всерьез, хотя и через силу.

Разговор, который Дмитрий Петрович считал главным, случился в малом кабинете, вдвоем.

— Ты можешь спасти королевство? — спросил король прямо.

— Нет.

— Ты советник. Что значит нет?

— То и значит. Ваше величество, целиком не спасают ничего. Спасти целиком нельзя ни державу, ни дом, ни человека. Можно отсрочить и смягчить. Иногда так сильно, что при вашей жизни никто и не заметит, что было чего отсрочивать. Это, поверьте, лучшее, что вообще бывает.

Освальд долго молчал.

— Что нужно делать?

— Три вещи. Первая. В новых провинциях посадить управление вместо голых гарнизонов. Не генерала, а человека со счетами, судом и жалобной книгой. Вторая. Зерновой резерв на случай задержки, четыре амбара, по два месяца городского расхода. Третья. Продать половину турнирных лошадей и пустить деньги на дороги, потому что подвоз опаздывает не от злого умысла, а оттого, что на восточном тракте два брода и ни одного моста.

Про лошадей он сказал последним и специально.

Генералы восприняли это ровно так, как он и ожидал. Ульрих Барт, старший, тот, что взял Ольд, поднялся на совете во весь свой немалый рост.

— Ваше величество. Я двадцать два года служу короне. Скажите мне только одно: этот человек когда-нибудь сидел в седле?

— Плохо сидел, — честно сказал Дмитрий Петрович. — И, генерал, я вам заранее скажу неприятное, чтобы вы потом не думали, что я скрывал. Дело не в лошадях. Дело в том, что три недели в году вся столица смотрит на вас, а не на короля, и я предлагаю это отнять. Я понимаю, чего прошу. Я просто считаю, что мосты нужнее.

Барт сел, не сказав ни слова, и Дмитрий Петрович вечером записал в тетрадь отдельной строкой: «Барт. Не спорил. Это хуже, чем если бы спорил».

Северин пришел к нему поздно, когда свеча уже коптила.

Он постоял в дверях, потом сел, потом спросил, глядя в сторону:

— А что еще предсказывает ваш учебник?

— Много чего. Например, что человек, у которого отняли зрелище, ищет, чем его заменить, и обычно находит.

— Это про Барта?

— Это про всех. В том и беда.

Северин помолчал.

— Учебник у вас с собой?

— Учебника у меня нет. У меня есть я, восьмой класс, вторая четверть, и еще двадцать девять лет, которые я помню хуже, чем хотелось бы. — Дмитрий Петрович снял очки и потер переносицу. — Знаете, что меня действительно пугает? Не Барт. Меня пугает, что все это держится на одном пожилом человеке с плохой памятью и одной тетрадкой в клетку. Умру я, и завтра тут снова начнут кормить город обещаниями.

— И что вы предлагаете?

— Написать свое. Не пророчество. Пособие. Чтобы в следующий раз обошлись без пришлого зануды с дачи.

Северин посмотрел на него с непонятным выражением и ушел, не попрощавшись.

А Дмитрий Петрович сидел еще долго, глядя на тетрадь Насти Ковалевой, где на полях его собственным почерком было написано: «Настя, а почему тогда не рухнула сразу?»

Он придвинул тетрадь и приписал ниже, для себя: «Потому что кто-то каждый раз успевал. Вопрос только, кто именно и насколько».

## Глава 2. Что бывает потом

Пособие Дмитрий Петрович начал писать на третий месяц, и не потому, что кто-то попросил, а потому, что устал повторять одно и то же по четыре раза в неделю разным людям, каждый из которых слушал так, будто слышит впервые.

Бумага здесь стоила дорого. Первые двенадцать листов ему выдали из королевской канцелярии со скрипом, под роспись, с уточнением, что бумага королевская и на ней положено писать распоряжения, а не рассуждения. Дмитрий Петрович расписался и ушел, а вечером сел за стол и вывел сверху первого листа: «Что бывает потом».

Название придумалось само. Тридцать один год он объяснял детям историю, и все эти годы главный его вопрос звучал не «что было», а «что было после». Даты дети забывали к июню. Последствия иногда оставались.

Северин пришел на четвертый вечер, без стука, с двумя свечами и таким видом, будто зашел случайно, проходя мимо, хотя жил он в другом крыле и мимо не проходил никогда.

— Пишете, — сказал он.

— Пишу.

— Заклинания?

— Параграфы.

Придворный маг постоял, помолчал, потом сел на край скамьи и заглянул в лист. Дмитрий Петрович не стал закрывать. Он давно понял, что от Северина закрываться бессмысленно: этот человек все равно узнает, только узнает криво и обидится сильнее.

— «Держава распадается не тогда, когда ее бьют снаружи, а тогда, когда содержать ее изнутри становится дороже, чем разойтись», — прочитал Северин вслух. — Это пророчество?

— Это вывод.

— Чей?

Дмитрий Петрович отложил перо. За три месяца он так и не придумал, как объяснить этому миру, откуда взялся, и решил, что не будет придумывать вовсе.

— Многих людей. Очень многих, Северин. Тысяч. Они жили в разное время, в разных краях, не знали друг о друге и совершали одни и те же ошибки с таким упорством, будто передавали их по наследству. А потом нашлись те, кто эти ошибки записал и разложил по порядку. Вот это и называется пособием.

— И вы один из тех, кто записал?

— Я один из тех, кто тридцать один год пересказывал записанное подросткам. Это, поверьте, отдельное искусство.

Северин помолчал еще, потом взял верхний исписанный лист, посмотрел на почерк и поморщился так выразительно, что Дмитрий Петрович впервые за три месяца искренне рассмеялся.

— Что?

— У вас ужасный почерк, советник. Это невозможно читать. Если вы собираетесь показывать это кому-то, кроме себя, вам нужен переписчик.

— У меня нет переписчика.

— У вас есть придворный маг, — сказал Северин с достоинством человека, который только что сам себя во что-то втянул и уже начал об этом жалеть. — У меня почерк отличный. Тридцать лет свитков.

Так у пособия появился второй автор, хотя оба еще долго делали вид, что первый просто диктует.

Со школой вышло тяжелее.

Идея была простая до неприличия: в новых провинциях нужны управители, управителей неоткуда взять, значит, надо их сделать. Дмитрий Петрович попросил у короля дом, тридцать мест и год.

— Год? — переспросил Освальд Третий. — Советник, у меня четыре провинции и в каждой сидит генерал, который присылает мне доклады раз в месяц. Зачем мне год?

— Затем, ваше величество, что генерал умеет удерживать. Это ценное умение, я не спорю. Но удерживать провинцию можно только до тех пор, пока стоит гарнизон. А управлять ею можно и после того, как гарнизон уйдет. Разница обходится примерно в одну войну каждые двадцать лет.

Дом ему дали. Старый, у стены, с провалившимся полом в двух комнатах и превосходной большой залой, где Дмитрий Петрович велел поставить лавки в четыре ряда и повесить на стену доску из черного сланца.

Скандал начался с набора.

Он взял тридцать человек, и из них дворян было четверо. Остальные оказались сыновьями писцов, мельников, десятников городской стражи, две девушки из гильдии счетоводов, один бывший монастырский послушник, выгнанный за спор с настоятелем, и мальчишка лет пятнадцати с рынка Северных ворот, который умел в уме перемножать трехзначные числа и не умел ничего другого.

Знать восприняла это как оскорбление, нанесенное лично каждому. К королю пошли жалобы. В жалобах говорилось, что пришлый советник учит чернь управлять теми, кто выше их по рождению, и что из этого не выйдет ничего, кроме смуты.

Освальд вызвал его и положил жалобы на стол стопкой в ладонь толщиной.

— Объяснитесь.

— Охотно. Ваше величество, назовите мне человека, который лучше всех в столице знает, сколько стоит воз зерна в базарный день.

— Не знаю. Купец какой-нибудь.

— Мальчишка с рынка Северных ворот. Он знает это каждый день последние шесть лет, потому что от этого зависело, поест он или нет. А теперь назовите мне дворянина, который знает то же самое.

Король помолчал.

— Никто не знает.

— Вот именно. Управление провинцией это не власть, ваше величество, это арифметика с людьми. Я могу научить арифметике человека, который знает людей. Научить людям человека, который всю жизнь смотрел на них сверху, у меня за год не получится, я пробовал тридцать один раз.

— Что вы пробовали?

— Учить. Неважно. — Дмитрий Петрович показал на стопку жалоб. — Я предлагаю компромисс. Четверых дворян я взял. Возьму еще шестерых, если пришлют. Только с одним условием: их будут спрашивать так же, как остальных, и если они не сдадут, они не сдадут.

Прислали двоих. Один продержался три недели и ушел сам. Второй остался до конца и через полтора года стал одним из лучших управителей в королевстве, но об этом Дмитрий Петрович тогда, разумеется, не знал.

Занятия он вел по-школьному, потому что другого способа не умел. Сланцевая доска, кусок мела, вопрос в лоб.

— Три причины, — говорил он, отчеркивая мелом. — Записываем. Первая: расходы растут быстрее сборов. Вторая: те, кто платит, перестают понимать, за что платят. Третья: те, кто должен защищать, начинают считать себя отдельным сословием со своими интересами. Когда сходятся все три, держава живет ровно столько, сколько у нее хватает запаса. Вопрос к залу: у нас сколько из трех?

Зал молчал. Потом мальчишка с рынка поднял руку.

— Две с половиной.

— Почему с половиной?

— Ну, вторая наполовину. Платить платим, но за что, теперь хоть иногда говорят. Дороги вот чинят, все видели.

— Верно. Держите за это отдельную похвалу и запомните ощущение: вы только что оценили состояние державы, в которой живете, по трем признакам за десять секунд. Через год вы будете делать это в чужой провинции, куда вас пришлют, и делать надо будет в первый день, а не на третий год.

С третьей причиной вышло хуже всего, потому что она в этот момент созревала прямо у него под окном.

Распродажа турнирных лошадей, на которой Дмитрий Петрович настоял зимой, сэкономила короне столько, что хватило на два моста и одиннадцать верст дороги. Мосты стояли. Дорога лежала. И все это оплатили генералы, у которых отняли единственное, что у них было, кроме жалованья: зрелище, славу и три недели в году, когда вся столица смотрела на них, а не на короля.

Ульрих Барт, старший из генералов, тот самый, что взял третью провинцию и держал ее уже второй год, высказался на совете прямо.

— Ваше величество. Я двадцать два года служу короне. Я взял вам Ольд, и я держу Ольд. И я хочу понять одну вещь. С каких пор человек, которого никто не знает, который не выиграл ни одной битвы и не привел вам ни одной провинции, решает, что мне продавать?

Дмитрий Петрович хотел ответить, но король поднял руку.

— Советник решает не что вам продавать, генерал. Советник считает, сколько у меня останется, если не продать. Решаю я.

— Тогда позвольте спросить у вас, ваше величество. Сколько у нас останется, если Ольд отложится? В Ольде третий год стоят мои люди, и в Ольде третий год нет ни одного человека, который бы отвечал за что-то, кроме караулов. Вы прислали туда десять писарей из этого вашего дома. Десять. На провинцию.

— Первый выпуск через восемь месяцев, — сказал Дмитрий Петрович. — Их будет тридцать.

— Через восемь месяцев, — повторил Барт, и в голосе у него было ровно столько яда, сколько нужно, чтобы совет запомнил фразу. — Мы все с большим интересом подождем.

Вечером Дмитрий Петрович записал этот разговор в отдельную тетрадь, которую вел не для пособия и никому не показывал. Он завел ее еще в школе номер шесть и называл про себя журналом наблюдений. Туда шло не то, что произошло, а то, что произойдет, если ничего не менять.

Запись вышла короткая: «Барт. Обида не на решение, а на то, что решают без него. Опасен не сейчас. Опасен, когда найдет второго такого же».

Северин появился в дверях через неделю, поздно, без свечей и без обычного своего надменного спокойствия.

— Советник. Вы просили сообщать, если что-то в бумагах покажется мне странным.

— Просил.

— Зерно.

Дмитрий Петрович отложил перо очень аккуратно, потому что руки у него почему-то сразу похолодели.

— Что с зерном?

— Ваш резерв. Тот, на котором вы настояли после бунта. Он лежит в четырех амбарах: два в столице, один в Ольде, один в Тресте. И вот с ноября из него понемногу продают. Не воруют, заметьте, все по бумагам, с росписями, с оплатой в казну. Просто продают. Малыми долями, разным купцам, по хорошей цене.

— Кто разрешил?

— Распоряжения подписаны интендантской службой. Формально они в своем праве: резерв числится за войском, а не за короной.

— Сколько ушло?

— Чуть больше трети.

Дмитрий Петрович встал и подошел к окну. Во дворе было темно и мокро, и в лужах отражались факелы у ворот.

— Разным купцам, — повторил он. — Северин, а вы можете узнать, куда это зерно поехало дальше? Не кому продали, а куда свезли.

— Могу попробовать. А что?

— А то, что если оно разъехалось по десяти городам, то это просто интендантская жадность, и мы завтра же напишем королю бумагу. А если оно все, разными путями, от разных купцов, оказалось в одном месте, то это не жадность.

— А что?

Дмитрий Петрович смотрел в окно и думал о параграфе, который в школьном учебнике занимал ровно четыре абзаца и который он тридцать один год объяснял детям как что-то давнее, разобранное и не имеющее к ним отношения.

— Это подготовка, — сказал он. — Северин, запомните, пожалуйста, одну вещь, она вам еще пригодится. Мятеж не начинается с оружия. Оружие у военных и так есть, его не нужно готовить. Мятеж начинается с хлеба, потому что человека с оружием надо чем-то кормить шесть недель, пока все решится. Тот, кто сейчас свозит наш резерв в одно место, не собирается его продавать. Он собирается им платить.

Северин очень долго молчал.

— Я узнаю за три дня, — сказал он наконец. — И, советник. Раньше я думал, что вы просто зануда, который знает больше остальных.

— А теперь?

— А теперь я думаю, что вы зануда, который знает, чем это кончится. Это, оказывается, гораздо хуже.

## Глава 3. Три ноги табурета

Северин управился за два дня вместо трех, и то, что он принес, помещалось в одну строчку: все зерно, проданное из резерва с ноября, разными купцами и разными путями, лежало в Тресте, в трех новых амбарах, поставленных прошлой осенью на землях, которые числились за домом Барт.

— Треста, — сказал Дмитрий Петрович. — Это где?

— Восемь дней пути от столицы. По дороге на Ольд. Ровно посередине.

— Ровно посередине между столицей и провинцией, где стоят его люди.

— Именно.

Дмитрий Петрович достал журнал наблюдений, нашел запись про Барта, сделанную неделю назад, и приписал внизу: «Нашел. Или его нашли».

Освальд Третий выслушал доклад стоя, у окна, и, когда Северин закончил, повернулся с лицом человека, у которого уже все решено.

— Барта взять сегодня ночью. Интендантов взять. Тех, кто подписывал распоряжения, взять. Гарнизон в Ольде сменить.

— Ваше величество.

— Что, советник? Вы сами сказали, что это подготовка к мятежу.

— Сказал. И я прошу вас теперь минуту послушать не советника, а учителя, потому что тридцать один год я объяснял детям, чем такие ночи заканчиваются, и у меня накопилось.

Он подошел к столу и положил на него ладонь.

— Заговор в этот момент состоит из двух человек, которые точно знают, что делают, и примерно двадцати, которые догадываются и еще ничего не решили. Двадцать сомневающихся это ваш главный ресурс, ваше величество. Каждый из них сейчас взвешивает: рискнуть или отсидеться. И почти все выберут отсидеться, потому что мятеж дело страшное и невыгодное.

— И?

— И если вы сегодня ночью возьмете Барта и еще десяток человек, вы одним движением уничтожите сомнение. Двадцать колеблющихся мгновенно узнают, что колебаться поздно, что берут по спискам и что список наверняка длиннее, чем кажется. Человек, которому нечего терять, воюет гораздо лучше человека, который еще надеется. Вы своими руками сделаете из двадцати сомневающихся двадцать обреченных, и мятеж, который сегодня существует только в трех амбарах, случится через неделю по-настоящему.

Король долго молчал.

— Тогда что вы предлагаете? Ждать?

— Нет. Я предлагаю разобрать табурет.

— Что?

Дмитрий Петрович взял мел, которым в последнее время не расставался, и провел на столешнице три коротких черты. Король поморщился, но смолчал.

— Всякий переворот стоит на трех ногах. Первая: деньги. Вторая: хлеб. Третья: законное лицо, ради которого все это якобы делается. Без денег никто не пойдет. Без хлеба никто не дойдет. А без законного лица получается не переворот, а разбой, и от такого войско разбегается на второй неделе, потому что убивать короля просто так люди не любят, им нужно объяснение.

— Деньги у него есть, — сказал Освальд. — Дом Барт богат.

— Есть. Эту ногу мы не сломаем, тут я бессилен. Хлеб он уже свез. Но хлеб, ваше величество, это единственная нога, которую можно убрать, не тронув ни одного человека.

— Как? Он в его амбарах, на его земле, куплен по бумагам, законно.

— А остальные две трети резерва пока в ваших. И я предлагаю немедленно, завтра же, с шумом, с герольдами, объявить зимнее довольствие: весь оставшийся резерв развозится по гарнизонам и раздается прямо в руки десятникам, под роспись, на три месяца вперед. Не в амбары, заметьте. В руки.

Северин первым сообразил и коротко хмыкнул.

— Тогда солдату, которого позовут в мятеж, уже не надо идти за хлебом. Хлеб у него дома, в мешке.

— Именно. Треста набита зерном, которое больше никому не нужно. Барт потратил три месяца и большие деньги на то, чтобы купить власть над желудками, и через неделю обнаружит, что желудки сыты и без него. Причем сыты за счет короны, публично, при герольдах.

Освальд Третий смотрел на три меловые черты.

— Это две ноги. А третья? Ради кого он собирается? Кого он предъявит?

Дмитрий Петрович стер мел ладонью.

— Вашего брата, ваше величество.

В комнате стало тихо. Аларику было четырнадцать. Он жил в западном крыле, читал про морские походы, ел много и молча и на советах не появлялся ни разу, потому что был младше и никому не интересен.

— Он ребенок, — сказал король.

— В том и ценность. Взрослый брат опасен, взрослый брат начнет править. Четырнадцатилетний удобен всем: он законный, он тихий, он ничего не понимает, и при нем на семь лет назначается совет из тех, кто его посадил. Это не догадка, ваше величество. Это самый частый способ из всех, что я знаю. Он повторяется примерно раз в столетие в любом краю, где есть братья.

— Тогда Аларика надо охранять.

— Аларика надо спросить.

Освальд не понял. Дмитрий Петрович и не рассчитывал, что поймет сразу, поэтому просто попросил разрешения поговорить с мальчиком. Один раз, без свидетелей, час.

Аларик принял его в комнате, заваленной картами и деревянными корабликами, и первым делом спросил, правда ли, что советник умеет предсказывать. Дмитрий Петрович сел на табурет, поставил на колени сланцевую дощечку, которую принес с собой, и сказал, что нет, не умеет, зато умеет считать, и что если его высочеству интересно, они могут посчитать вместе.

— Что посчитать?

— Одну вещь. Она вас касается напрямую, поэтому я не буду ничего смягчать. Договорились?

Мальчик посмотрел на него с внезапным недетским вниманием. Дмитрий Петрович хорошо знал этот взгляд. Так смотрят подростки, с которыми впервые заговорили как со взрослыми, и по опыту тридцати одного года это работало лучше всех педагогических приемов вместе взятых.

— Договорились.

— Я знаю сорок один случай, когда на трон сажали мальчика младше шестнадцати лет, а править за него брались взрослые. Сорок один. Считаем вместе. Как думаете, сколько из этих сорока одного дожили до двадцати пяти?

Аларик подумал.

— Половина?

— Одиннадцать.

Он написал число на дощечке и повернул к мальчику.

— Из тридцати оставшихся девятнадцать умерли до восемнадцати. Не в бою. В постели, от болезни, о которой все говорили, что она внезапная. Еще семерых отправили в монастырь или в дальний замок, и о них больше не слышали. Четверых убили открыто, когда они начали спорить с теми, кто их посадил, а спорить они начинали в среднем в шестнадцать лет, потому что в шестнадцать любой человек начинает понимать, что им пользуются.

— А одиннадцать?

— Одиннадцать выжили. Из них семеро правили как хотели их опекуны и всю жизнь были при них тенью. По-настоящему королями стали четверо, и все четверо для этого казнили тех, кто их посадил, обычно лет в двадцать.

Он положил мел.

— Ваше высочество, я не пугаю вас. Я вам показываю задачу. К вам придут. Может быть, через месяц, может быть, через полгода. Придет достойный человек в возрасте, с заслугами, скажет, что королевство гибнет, что ваш брат ведет его в пропасть, что вы законный наследник и что вас просят не о власти, а о долге. Он не будет злодеем. Он даже, скорее всего, будет искренне так думать. И вам будет очень лестно, потому что вам четырнадцать и с вами первый раз в жизни разговаривают как с человеком, от которого что-то зависит.

Аларик молчал и смотрел на цифры.

— Что мне сделать?

— Ничего героического. Не отказывайтесь громко, не бегите к брату с криком. Просто задайте ему один вопрос. Спросите: а кто будет править, пока мне не исполнится двадцать один? И запомните, какое у него станет лицо. Больше ничего не нужно, ваше высочество. Все остальное вы поймете сами.

Аларик поднял голову.

— Вы поэтому пришли ко мне, а не к охране?

— Охрана стережет тело. От такого предложения тело не спасает.

Зимнее довольствие объявили через четыре дня, и объявили так шумно, как Дмитрий Петрович не позволял себе ничего за все время при дворе: герольды на всех площадях, чтение указа в казармах, раздача под роспись при десятниках, и в каждом гарнизоне сам собой получился маленький праздник, потому что впервые на памяти живущих корона отдала что-то, ничего не забрав взамен.

Генералы поздравили короля. Барт поздравил первым.

Дальше три недели не происходило ничего, и это были самые тяжелые три недели за все время, потому что Дмитрий Петрович не мог ни проверить свою правоту, ни отменить ее.

Аларик пришел к нему сам, поздним вечером, в конце четвертой недели. Он был очень бледный и держал руки в рукавах, чтобы не было видно, как они дрожат.

— Я спросил, — сказал он.

— И?

— Он сказал: конечно, при вас будет совет достойных людей, до двадцати одного года. И у него стало лицо, как вы говорили. Такое... доброе. Очень доброе. — Мальчик сглотнул. — Мне стало страшно от того, какое оно было доброе.

— Кто он?

Аларик назвал имя. Это был не Барт. Это был родственник Барта по жене, человек тихий, из свиты, которого Дмитрий Петрович помнил только в лицо.

— Хорошо, — сказал Дмитрий Петрович. — Вы все сделали правильно. Теперь идите к брату и расскажите ровно то, что рассказали мне. Не больше. Без выводов.

— А выводы?

— А выводы, ваше высочество, будут завтра на совете, и делать их буду я, потому что если их сделаете вы, вас потом всю жизнь будут звать доносчиком, а если я, то занудой. Мне четырнадцать лет назад, чем вам, я потерплю.

Совет собрали наутро. Дмитрий Петрович попросил слова и говорил ровно шесть минут, без обвинений, без имен, кроме одного, и без единого слова про измену.

Он изложил цифры. Сколько зерна ушло из резерва, куда свезли, сколько это стоило и сколько на это зерно можно было бы содержать людей и сколько недель. Он сказал, что не берется судить о намерениях, потому что намерения к делу не пришьешь, а вот вопрос о том, кто и на каком основании распорядился королевским резервом, к делу пришивается отлично.

А потом добавил единственную фразу, которую готовил всю ночь.

— И еще одно, ваше величество. Зерно в Тресте лежит без движения третий месяц. Оно отсыреет к весне. Я предлагаю выкупить его у дома Барт в казну по той же цене, по какой оно было продано, и раздать. Корона ничего не теряет, дом Барт ничего не теряет, а к весне у нас не будет ни испорченного зерна, ни трех амбаров посреди дороги на Ольд, о которых по всей стране рассказывают невесть что.

Барт понял мгновенно. Дмитрий Петрович видел, как он понял: генерал за один вдох пересчитал все и увидел, что ему предлагают выход, который выглядит как сделка и стоит как поражение.

Он мог отказаться. Отказ означал бы, что зерно ему для чего-то нужно, и объяснять, для чего, пришлось бы вслух, при всех, в комнате, где уже прозвучало имя его родственника.

— Корона очень щедра, — сказал Барт после паузы, которая длилась ровно столько, чтобы все успели ее заметить. — Я согласен.

Родственника взяли через два дня, тихо, без объявления. Он назвал четверых, и все четверо оказались из тех двадцати сомневающихся, которые еще ничего не решили. Дмитрий Петрович настоял, чтобы их не трогали вовсе, и объяснил королю почему, и король, хоть и с трудом, согласился.

— А Барт? — спросил Освальд. — Он останется при мне и будет меня ненавидеть.

— Будет. Поэтому отправьте его в Ольд.

— Обратно к его людям? Советник, вы в своем уме?

— Отправьте его в Ольд наместником. Не командующим, а наместником, с полной властью над провинцией и с отчетом в столицу раз в квартал по нашей форме. Дайте ему то, чего он на самом деле хотел все три года, ваше величество. Он ведь не трона хотел. Он хотел, чтобы его спрашивали.

Освальд Третий долго смотрел на него.

— Вы уверены?

— Нет, — честно сказал Дмитрий Петрович. — Я никогда ни в чем не уверен, я всего лишь знаю, как это обычно бывает. Обычно человек, которого поставили отвечать за провинцию с квартальным отчетом, через год слишком занят, чтобы устраивать перевороты. У него дороги, недоимка и осенний падеж скота. Это, ваше величество, лучшее лекарство от честолюбия, какое я знаю, и, к сожалению, единственное, которое не требует крови.

Первый выпуск состоялся через семь месяцев, и Дмитрий Петрович впервые за всю свою жизнь принимал экзамен, зная, что двойка означает не пересдачу в сентябре, а неправильно управляемую волость.

Сдали двадцать шесть из тридцати двух. Мальчишка с рынка Северных ворот сдал вторым по счету и поехал в Ольд, под руку к наместнику Барту, о чем Дмитрий Петрович отдельно и с большим удовольствием доложил королю.

Пособие к тому времени разрослось до ста восьми листов, было переписано Северином набело в двух копиях и получило на титуле подзаголовок, который придворный маг вставил самовольно и о котором долго потом не признавался: «Составлено по чужим ошибкам, дабы не совершать своих».

— Я это не писал, — сказал Дмитрий Петрович.

— Вы это говорили. Раз двести. Я просто записал, у меня почерк лучше.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru