# Тысячелетник: Истоки (фрагмент)

Вадим Носоленко

Он прожил две тысячи лет и научился быть никем. Бывший охотник, ставший вампиром в одну давнюю ночь, прячется на самом дне большого дождливого города: пьет только донорскую кровь, никого не убивает, ни с кем не сближается. Единственный его собеседник, ворчливый белый пес, читающий мысли, давно махнул на него лапой. Так и тянулись бы эти тихие столетия, если бы однажды под окном его подвала четверо не забили до полусмерти семнадцатилетнего мальчишку. Эша нарушает правило, которым держался все эти века: он вмешивается. Ноа, у которого отец за решеткой, мать на двух работах, а за спиной чужие долги, остается сперва в подвале, а потом и в жизни древнего чудовища. Впервые за целую вечность вампиру есть о ком заботиться и есть что терять. Вот только мальчишка тащит своего мрачного спасителя в двадцать первый век, и однажды они по глупости зажигают на весь интернет маяк, который очень долго ждали увидеть те, от кого Эша прятался всю свою бесконечную жизнь. За ним приходят из тьмы старше Рима. Город нежити, торговец чужими тайнами, коллекционер оборванных судеб, древний обряд с непосильной ценой, запретная книга, которую нельзя открывать, и та, что помнит слишком долго и не прощает никогда. Чтобы спасти мальчика, Эше придется вспомнить то, что он сам однажды вырезал из своей памяти, и выбрать между двумя дорогами, каждая из которых ведет в бездну. Что страшнее для того, кто прожил тысячи лет: смерть, чужая месть или собственная правда, которую он так долго прятал даже от себя? Это ис

# Тысячелетник: Истоки. Вадим Носоленко

## Пролог. Танец стрелы

Есть миг между жизнью и смертью, и живёт он на острие стрелы.

Я знал этот миг лучше, чем собственное имя. Натянутая тетива у скулы, оперение щекочет пальцы, дыхание замерло в груди — и зверь на том конце поляны. Ещё пасётся, ещё не знает, что уже мой. В этот один удар сердца мы с ним — одно. Он дышит моим вдохом, я слышу его пульс своим. Отпусти тетиву — и жизнь оборвётся, чтобы другие продолжились.

Это не было убийством. Это был уговор, древний, как первый голод: я беру одну жизнь, чтобы племя дожило до рассвета, а однажды лес заберёт мою — так же честно, как я забираю чужую. В том равновесии я и жил. В нём была вся моя вера.

Ирония в том, что вечность мне подарили за то, что я этот уговор нарушил.

Меня звали Эша. Имя дал отец — в честь серого волка, самого быстрого зверя наших лесов. Я был первым стрелком племени. Бегал быстрее лани, читал след там, где другие видели только палую листву, и мог простоять у водопоя недвижно полночи, пока сам не переставал понимать, где кончаюсь я и начинается тростник. Люди позже назовут это благородством — то, как я двигаюсь. Медленно, без единого лишнего жеста, будто каждый шаг выверен. Они решат, что это порода, аристократия крови.

Они ошибутся. Это не порода. Это охота. Так стоит лучник за миг до выстрела — и так я застыл на две тысячи лет.

Мир тогда был моложе. Далеко на юге уже росли города из белого камня, вставали армии, чьи орлы считали себя вечными, — но до наших чащоб их вечность не дотягивалась. У нас были лес, река и небо, и этого хватало.

У меня была Таяна.

Она пришла к нам невесть откуда — за год до того, одна, без рода, — и прибилась к деревне так тихо и ладно, будто всегда была её частью. Никто не спрашивал, откуда она: рядом с ней вопросы отчего-то забывались сами. А я полюбил её с первого взгляда — как любят только раз и только в юности.

В то последнее утро она заплетала мне волосы у порога — тогда они были тёмными, как речное дно в тени. Пальцы у неё пахли дымом и травой. Она вплела мне в косу шнурок с речными камнями, гладкими, как птичьи яйца, и сказала, что это чтобы река привела меня домой.

— К третьему рассвету, — пообещал я.

— К третьему, — повторила она и не улыбнулась. Она умела чувствовать беду раньше меня — а я, дурак, гордился тем, что не боюсь ничего.

Я поцеловал её и ушёл в лес. Обещание к третьему рассвету я не сдержал. Я вообще не вернулся — по крайней мере, не тем, кто уходил.

В тот день я забрёл дальше, чем позволяют охотнику разум и приличие. Чаща сгущалась вокруг, будто смыкала за спиной двери. Лианы оплетали стволы, ветви тянулись кривыми пальцами, и с каждым шагом во мне росло то самое чувство, которое я тогда назвал бы трусостью, а теперь называю единственным здравым голосом за всю мою долгую жизнь. Лес не хотел меня пускать.

Знаки были повсюду. Капли чёрной смолы на коре. Тропы, затянутые паутиной в палец толщиной. Крики птиц, которых я не знал, — а я знал всех птиц. Нужно было повернуть назад.

Я не повернул. Гордость затмила инстинкт — и в этом весь мой первородный грех. Не в укусе. В шаге, который я сделал, зная, что делать его нельзя.

Оленя я выследил на поляне у чёрного ручья. Развернулся к нему всем телом, поднял лук, нашёл дыхание. И вот он снова — тот миг на острие. Тетива у скулы, зверь в прицеле, две жизни на одной нити. Я отпустил стрелу.

Она вошла точно под лопатку. Олень забился — и я подбежал добить его, как велит уговор, чтобы не длить муку. А потом отшатнулся.

Из распоротой груди зверя ползли слизни. Десятки — чёрные, лоснящиеся, копошащиеся в тёплых внутренностях, пожирающие плоть изнутри с мокрым, чавкающим звуком. Даже теперь, спустя тысячелетия, этот звук иногда находит меня во сне. Олень был ещё жив, когда они принялись за него. Уговор нарушился не мной одним — сам лес перестал играть честно.

Нужно было бросить тушу и бежать. Но я был молод и голоден, и племя ждало мяса. Я взялся свежевать, стараясь не касаться мерзких тварей, — и одна из них впилась мне в ладонь. Острая, короткая боль, как от рыболовного крючка. Я отшвырнул её, перевязал руку лоскутом и пошёл домой, унося на плечах добычу и не зная, что настоящую добычу в тот день взяли не мной.

К вечеру рука раздулась и почернела. Яд полз по венам, отравляя каждую жилу. Меня трясло, ноги подламывались, и последние сотни шагов до пещеры я прошёл, цепляясь окровавленными пальцами за стволы.

Мать бросилась ко мне, увидев чёрную руку с проступившими венами. Голос её дрожал, как осиновый лист. Старый шаман жёг травы, и дым стелился над моим ложем серыми призраками, тянущими душу вон. Мать обливала меня студёной водой, шептала заклинания. Ничего не помогало. Что-то двигалось под моей кожей — извивалось, поднималось вверх, к сердцу.

— Убейте меня, — хрипел я, глядя в перекошенные ужасом лица соплеменников. — Не дайте ему дойти до сердца.

Они плакали и молились. И боялись — правильно боялись — того, чем я становился.

К полуночи мука дошла до предела. Тварь свернулась клубком у меня в груди, и я, собрав последнее, что оставалось, ударил себя кулаком по рёбрам — как будто можно раздавить то, что уже стало тобой. Существо внутри дёрнулось и замерло.

На один вдох мне показалось, что я победил. А потом вместе с ним остановилось и моё сердце.

Я почувствовал, как уходит жизнь — не рывком, а тихо, будто отлив. Последним, что я увидел, была луна в прорехе свода пещеры. Алая, как свежая рана. Мне почудилось, что она смотрит на меня без злобы — скорее с тем усталым состраданием, с каким смотрят на того, кто вот-вот шагнёт туда, откуда не возвращаются.

Потом пришла тьма.

Я очнулся в глухой час ночи и сразу понял, что больше не свой в мире людей. Тело было холодным и чужим, а изнутри, от мёртвого сердца, растекалась новая тёмная сила. Слизень не убил меня. Он слился со мной — сделал наполовину человеком, наполовину чем-то, чему у нашего племени не было имени.

Погребальный костёр уже сложили. Мать разодрала на себе одежды в ритуале скорби. Я слышал их плач — они хоронили сына, вернувшегося с той стороны.

Когда я поднялся с погребального ложа, крики раскололи ночь.

Они увидели не Эшу. К ним поднялось существо с кожей белее кости и волосами, выбеленными смертью до седины инея, — за одну ночь чернота вытекла из них, как краска из промокшей ткани. А глаза… мать после клялась, что в темноте они были прежними, тёмными, почти чёрными, — её мальчик всё ещё смотрел из них. Но стоило мне повернуться к огню, и они вспыхивали рубином, красным, как та луна. Как кровь оленя. Как всё, чего я отныне буду хотеть.

Я не винил их за ужас. Они были правы. Тёмные глаза — это то, что осталось от человека. Красные — то, чем я стал. И между этими двумя цветами прошла потом вся моя жизнь.

Я ушёл той же ночью, не взяв ничего, кроме имени. Позже я стану звать себя иначе — коротким чужим словом, которое услышу через много веков и которое подойдёт мне лучше. Но шнурок с речными камнями я оставил там, на пороге. Вернуть его было некому.

К Таяне я не пошёл.

Я стоял в темноте у края деревни и смотрел на дым над нашей хижиной. Слышал, как она не спит. Чувствовал — впервые этим новым, страшным чутьём — тёплый ток её крови сквозь бревенчатую стену, и понимал, с какой лёгкостью могу его остановить. Голод во мне не отличал любимую от добычи. Он вообще ничего не различал. И я сделал единственное, что ещё мог сделать по-человечески: не переступил порог.

Она думала, меня забрал лес. В каком-то смысле так и было. Позже мне рассказали — те, кто ещё помнил, — что она угасла к следующей осени. Не от болезни. От горя. Ждала у реки, которая должна была привести меня домой, до самых холодов, а потом слегла и не встала.

Река не привела меня домой. Река привела меня в вечность — а это, как я убедился, совсем не одно и то же.

С той поры сменялись поколения, вставали и осыпались в прах империи. Я видел, как южные орлы наконец поверили в свою вечность — и как эта вечность закончилась. Я шёл по мраморным площадям, слышал рёв толпы, жаждущей крови на песке арены, пировал с северными морскими бродягами и молчал рядом с монахами в горах, ища покой и не находя. Чума выкашивала города — меня она обходила. Костры инквизиции, революции, казни королей, корабли, уходящие за край карты, потом — машины, потом — огни, гасящие звёзды над городами. Я видел всё. И всё это время оставался в стороне — одиноким наблюдателем, чужим и живым, и мёртвым.

Иногда в толпе мне мерещилось её лицо. Зелёные глаза, тёмные волосы, поворот головы, который я узнал бы среди миллионов. Я шёл следом — и всякий раз это оказывался кто-то другой. Потомок моего сгинувшего народа. Отражение. Насмешка памяти.

А иногда — не оказывался. Иногда в клубах тумана она стояла и смотрела на меня так, будто хотела что-то сказать. И тогда я понимал, что моя история ещё не окончена. Что уговор, который я нарушил в том лесу две тысячи лет назад, рано или поздно предъявит счёт.

Сейчас туман снова сгущается вокруг меня. Он приносит запахи прошлого и шёпот того, что ещё не случилось. Мёртвое сердце в моей груди сжимается — не от страха. От узнавания.

Что-то идёт из глубины времени. Что-то, что помнит и оленя, и слизня, и мальчика с тёмными глазами, поднявшегося с погребального костра.

И на этот раз, я чувствую, следующую главу придётся дописать кровью.

## Глава 1. Дождь на цоколе

Вода снова нашла дорогу.

Она сочилась в том же углу, где и всегда, — тонкой блестящей нитью по шву между плитой и стеной, собиралась в лужицу на бетоне и текла дальше, к стоку, который я прорубил сам полтора десятка лет назад и который давно перестал справляться. Дождь над городом шёл третьи сутки, и каждый ливень город исправно сливал вниз, ко мне. Так уж устроены цокольные этажи: всё, что льётся сверху, рано или поздно приходит на дно.

Я жил на дне. Мне это подходило.

Убежище моё располагалось в подвале старого доходного дома на окраине, в том районе, куда даже полиция заезжала неохотно и ненадолго. С улицы дом выглядел заброшенным — заколоченные окна, осыпавшаяся штукатурка, ржавая табличка «Аварийное». Внутри же, за звукопоглощающими панелями и потайной дверью, было сухо ровно настолько, чтобы не гнили книги. Почти сухо. Вода — единственная гостья, которую я так и не научился не впускать.

Единственное окно выходило на уровень тротуара — узкая горизонтальная щель под самым потолком, забранная мутным армированным стеклом. С моего дивана в ней был виден мир ровно по колено: ноги прохожих, спицы велосипедов, лапы бродячих собак, стекающая по бордюру дождевая вода, красные и синие отсветы вывесок в лужах. Целый город, показанный снизу вверх, от щиколоток. На людей во весь рост я нагляделся давно и досыта. Ноги оказались честнее лиц: они не умеют притворяться. По походке я читал спешку, страх, ложь и усталость точнее, чем по любой улыбке. Лицо человек держит под контролем; ноги — почти никогда.

Я сидел в потёртом кожаном кресле, единственном сухом углу, и слушал дождь. Эта симфония воды была единственной колыбельной, которую я знал уже не первое столетие. На мне была куртка — тёмно-вишнёвая, из мягкой кожи, с высоким воротом, потемневшая на плечах от вечной сырости. Я не снимал её даже здесь. Привычка хищника: расслабляешься — умираешь. За двадцать столетий я снимал доспех считаное число раз, и каждый раз об этом жалел.

На стене напротив висела коллекция клинков — каждый со своей историей, каждый старше иного государства. Антикварные шкафы ломились от книг на трёх десятках языков, часть из которых давно не звучала ни на одной живой улице. Секретер красного дерева, граммофон, бархатное кресло. Всё это стоило целое состояние и всё это тонуло в подвале, куда капала вода.

Двадцать лет в одном убежище — долго для меня. Обычно я снимался с места раньше, едва город начинал ко мне приглядываться. Но этот держал. Может, из-за дождя. Может, из-за того, что здесь я наконец устал бежать.

Ночи мои были размечены строго, как служба. С закатом — наверх, в город: коротко, по делу, не задерживая на себе ни одного взгляда. В старом холодильнике у стены стыли ряды тёмных пакетов с донорской кровью — я забирал их у человека в клинике, который задавал ровно те вопросы, за которые ему платили, и ни одного лишнего. Из живых я не пил давно. Уговор, помните? Я поклялся себе: если уж вечность вынуждает меня брать чужую кровь, то чужую жизнь я не возьму. Это было последнее, что осталось во мне от мальчишки с луком, — и я держался за это, как утопающий за плавучий обломок.

Пакет, стакан, книга. Дождь по стеклу. Ворчание Морфа из угла. Так и проходили мои ночи — тысячи одинаковых ночей, нанизанных на нить времени, как речные камни на шнурок.

О камнях я старался не думать.

Морф считал это смешным.

— Знаешь, что забавно? — раздался его голос у меня в голове — низкий, ворчливый, с той особой интонацией, с какой немолодой мужчина комментирует чужую глупость. — Ты насобирал книг на три музея, клинков — на арсенал, а живёшь в ведре. Причём в дырявом. Другой бы на твоём месте купил домик. С крышей. Крыша — это, знаешь, такая штука сверху, чтобы вода не капала.

Морф — белый бульдог-альбинос. Короткая шерсть цвета снятого молока, обвисшие уши, приплюснутая морда с вечно недовольным выражением и глаза с розоватым отливом, до того прозрачные, что порой казалось, будто сквозь них можно заглянуть куда-то очень далеко. Сейчас он лежал на своей подушке — единственном сухом островке, кроме моего кресла, — и наблюдал за мной с видом судьи, которому заранее всё ясно.

— Домик оставляет след, — сказал я. — Договор, налоги, соседи. Соседи задают вопросы. Например: почему сосед не стареет.

— А ведро следа не оставляет, ага. — Он приподнялся, лениво переступил лапами и снова улёгся, поудобнее. Лапой он при этом пришлёпнул по бетону — коротко, с оттяжкой, будто ставил в разговоре точку. — Гениально. Столько веков за плечами, а прячешься, как крыса под полом. Кстати, о крысах — они опять грызут проводку. Твою, не мою. Мне-то что.

Я не ответил. С Морфом молчание было единственным способом иногда оставить последнее слово за собой. Обычно не срабатывало.

— Молчишь. Дуешься. — Он вздохнул — по-настоящему, всей своей широкой грудью, как умеют вздыхать только очень старые псы и очень уставшие люди. — Оба знаем, чем это кончится. Ты просидишь всю ночь у окна, будешь смотреть на чужие ноги и думать о том, чего не вернуть. Романтично. Бесполезно, но романтично.

Он был прав, конечно. Он почти всегда был прав, и это раздражало сильнее всего. Морф был со мной уже два десятка лет. Откуда он взялся, я тогда ещё толком не знал — знал только, что бульдог, читающий мысли и помнящий, кажется, времена, которых не помнил даже я, — не совсем бульдог. Но за десятилетия я привык не спрашивать. Прошлое, как он любил повторять, должно оставаться в прошлом. До поры.

На секретере ожил телефон — коротко тренькнул и погас. Я взял его: серый пластиковый прямоугольник с кнопками, потёртыми до блеска. Аккумулятора хватало на неделю, сигнал ловил везде, ронять было не жалко. Идеальный телефон.

Экранчик показывал одно слово: «Заряд низкий».

— О, великий вампир получил сообщение, — оживился Морф. — От кого? Дай угадаю. От сети. Сеть напоминает, что ты жив. Больше-то некому.

Я положил телефон обратно, кнопками вниз.

— Мне некому звонить, — сказал я ровно. И это была не жалоба. За долгую жизнь учишься отличать одиночество от боли: одиночество — это просто погода, в которой ты живёшь. К погоде не предъявляют счетов. — Телефон работает. Мне этого достаточно.

— «Мне этого достаточно», — передразнил Морф тонким голоском, ничуть на мой не похожим. — Ты говоришь это про всё. Про телефон, про ведро, про кровь из пакетов. Про жизнь. — Он снова шлёпнул лапой. — «Достаточно» — это слово, которым живые прикрывают то, что давно махнули на себя рукой. Уж поверь, я в этом разбираюсь.

— Ты пёс, — напомнил я. — В чём ты разбираешься — так это в том, где почесать.

— Я разбираюсь в тебе, — отрезал он. — А это, дружище, работа посложнее.

Я отвернулся к окну.

Дождь стихал. Тяжёлые капли редели, барабанная дробь по стеклу рассыпалась на отдельные удары. За мутным окном сгущались ранние сумерки — тот синевато-серый час, когда день уже сдался, а ночь ещё не вступила в права. Город зажигал огни. По бордюру, поблёскивая в свете вывесок, текла вода, унося окурки, обёртки и опавшие листья к решётке водостока. Мимо прошли чьи-то ноги — женские, торопливые, каблуки цокали по мокрой плитке. Потом велосипед. Потом старик с тростью, шаркающий, никуда не спешащий.

Я мог бы просидеть так до рассвета. Морф не ошибся и в этом.

Двадцать лет назад я выбрал этот город именно за его тихую серость. За вечный дождь, за туман с реки, за то, что здесь легко быть никем. За столетия я научился растворяться в толпе, как сахар в горячем чае: меня не было в документах, моё лицо не задерживалось ни на одной камере, обо мне не помнил никто, кому я сам не позволил бы помнить. Я был тенью, слухом, городской байкой, о которой рассказывают с той полуулыбкой, с какой рассказывают о привидениях в старом театре. Мифом.

Мифы не платят налогов и не заводят друзей. В этом их сила и в этом же — их проклятие.

— Опять уплываешь, — заметил Морф. Уже мягче. Он умел и так — редко, но умел. — Куда на этот раз? Рим? Париж? Или снова в тот лес?

— Никуда, — солгал я.

— Врёшь. — В его мысленном голосе не было упрёка, только усталая нежность старого товарища. — У тебя в такие минуты глаза меняются. Темнеют. Как будто прежний ты, тот мальчишка с луком, подходит к окну изнутри и смотрит на мир моими… то есть твоими глазами. А потом ты что-нибудь вспоминаешь по-настоящему нехорошее — и они наливаются красным. Вот как сейчас.

Я поймал своё отражение в тёмном стекле. В сумерках лицо казалось меловым — острые скулы, чуть вытянутый подбородок, белые волосы, торчащие кверху непокорными иглами. А глаза… Морф был прав. Обычно тёмно-карие, почти чёрные — последнее, что осталось во мне от человека по имени Эша, — сейчас они тлели по кромке радужки ржавым, недобрым огнём. Красным. Голодным.

Я моргнул, и огонь погас. Дисциплина. Со временем учишься держать зверя на коротком поводке — иначе он сожрёт не только чужих.

— Тебе нужно выйти, — сказал Морф. — К людям. Не за кровью — просто побыть среди живых. Ты закисаешь, Эша. Как это твоё ведро.

— Я выхожу.

— На охоту. И в аптеку за донорскими пакетами. — Он фыркнул. — Это не «к людям». Это «мимо людей». — Пёс поднял морду, принюхался к чему-то в спёртом воздухе подвала и добавил ворчливо, будто между делом: — Мир изменился, знаешь ли. Пока ты тут сидишь в своём музее, он весь перебрался вон туда. — Он мотнул мордой в сторону окна, в сторону мерцающих огней. — В маленькие светящиеся коробочки. Люди теперь живут в них. Влюбляются, ссорятся, зарабатывают, сходят с ума — всё там. А у тебя коробочка кнопочная. Ты, дружище, не вампир. Ты — музейный экспонат с клыками.

— Мне не нужны их коробочки, — сказал я. И снова — не с горечью, а с простым, честным безразличием. Некоторые вещи просто прошли мимо меня. Не потому, что я не понял их, — понял, при желании разобрался бы за вечер, — а потому, что мне было всё равно. Когда пережил падение трёх десятков цивилизаций, перестаёшь торопиться разбираться в очередном чуде. Все чудеса рано или поздно оказываются на той же свалке, что и предыдущие. — Я видел, как исчез огонь в очаге, как погасли свечи, как пришло электричество. Их коробочки погаснут тоже. А я останусь.

— Ну да, ну да. — Морф зевнул, широко, с подвыванием, демонстрируя розовую пасть и мелкие зубы. — «А я останусь». Знаешь, в чём беда бессмертных? Вы так заняты тем, что останетесь, что забываете жить, пока не остались. — Он уложил тяжёлую голову на лапы. — Философ. Ходячий, точнее лежачий, укор всему живому. И всё равно я тебя, дурака, люблю. Не знаю за что. Наверное, за то, что больше некого.

Я усмехнулся — впервые за вечер. С Морфом это иногда случалось: он доводил меня до бешенства и до улыбки одной и той же фразой.

— Взаимно, старый друг, — сказал я. — Не знаю за что.

— За красоту, — не задумываясь ответил он. — Признай: без меня твой музей был бы совсем тоскливым. Я тут единственное живое пятно. К тому же белое. Мы с тобой отлично смотримся — два альбиноса на дне колодца. Хоть картину пиши. «Одиночество, масло, холст».

Насчёт коробочек он был прав — я и сам порой ловил себя на том, что подглядываю за новым миром из своей щели, как зритель с самого дешёвого места, из-под сцены.

Вот и теперь мимо окна проехал на велосипеде парень в кислотно-жёлтой куртке, с квадратным коробом за спиной размером с добрый сундук. Короб светился рекламой. Парень крутил педали и говорил сам с собой — нет, не сам с собой: к его уху был примотан белый проводок, а перед губами покачивался чёрный горошек микрофона.

— Курьер, — прокомментировал Морф прежде, чем я успел спросить. — Возит людям еду. Люди теперь не ходят за ней сами. Тыкают в коробочку — и такой вот жёлтый человек привозит им ужин к порогу. — Пёс выдержал паузу, наслаждаясь моим молчанием. — Целый город хищников, которые разучились охотиться даже на пиццу.

— Разумно, — сказал я. — Экономит время.

— На что? — тут же поймал меня он. — На что они экономят время, Эша? Чтобы потом сидеть в коробочке и смотреть, как другие люди в других коробочках едят другую еду. Я не шучу. Это называется… — он поискал слово, — …контент. Подслушал у студентов на остановке. Они его едят глазами. Часами.

Следом за курьером в полосе видимого мира возникла девушка. Она шла медленно, спиной вперёд, держа перед собой на вытянутой руке телефон, и что-то оживлённо втолковывала в него — улыбаясь, встряхивая волосами, поводя плечом. Разговаривала с пустотой так, будто пустота её обожала.

Я приподнял бровь.

— А это, — торжественно объявил Морф, — блогер. Снимает себя. Показывает всем, какая у неё интересная жизнь. Чем интереснее показывает, тем больше незнакомцев её любят. А чем больше незнакомцев её любят, тем… — Он задумался. — Знаешь, я так и не понял, что «тем». По-моему, они и сами не поняли. Но выглядит важно.

Девушка споткнулась о бордюр, едва не упала, тут же выпрямилась и как ни в чём не бывало продолжила ворковать в экран. Каблуки, микрофон, улыбка в пустоту.

— И вот скажи мне, — Морф повернул ко мне тяжёлую морду, — чем это, по сути, отличается от того, что ты помнишь? Рим. Арена. Толпа ревёт, боец кланяется, толпа его любит — до первой крови. Те же люди, тот же голод: чтобы их заметили. Просто арену теперь носят в кармане, и кланяться можно, не вставая с дивана.

Мне нечего было возразить. Я слишком давно перестал удивляться тому, что под каждой новой коробочкой прячется всё тот же очень старый человек.

С реки натянуло туман.

Он пришёл тихо, как приходит всегда, — размыл сперва дальние огни, потом ближние, обвил фонарный столб напротив, стёк по нему белёсыми прядями к мокрой плитке. В такие вечера город делался беззвучным и зыбким, и границы вещей теряли резкость. И, как всегда в такие вечера, туман принёс её.

Я не увидел её. Я давно научился не всматриваться. Но на самом краю зрения, там, где фонарный свет захлёбывался в белизне, что-то стояло — женский силуэт, неподвижный, с тем наклоном головы, который я узнал бы, даже если бы у меня отняли все прочие воспоминания. Зелёные глаза. Запах полевых цветов и свежей земли, невозможный на этой мокрой асфальтовой улице.

И — странность, которую я всякий раз гнал от себя: чем дольше я не смотрел на неё прямо, тем меньше она походила на ту, кого я помнил. Будто под знакомым, любимым обликом просвечивало что-то другое — огромное, древнее, терпеливое. Я списывал это на туман. На долгие века тоски. На что угодно, лишь бы не всматриваться.

Один удар мёртвого сердца — и никого. Только туман, стекающий по столбу.

— Опять она, — тихо сказал Морф. Он тоже смотрел туда, и в его голосе не осталось ни капли насмешки. — Туман приносит её. Значит, скоро что-то будет.

— Ничего не будет, — ответил я. — Это память. У памяти длинные руки.

— Ты сам-то в это веришь?

Я не ответил. Правда была в том, что не верил. Каждый раз, когда туман показывал мне это лицо, что-то во мне туго стягивалось — то самое чувство на краю, когда две жизни висят на волоске и ещё неясно, чья оборвётся. Целую вечность я жил на этом краю. Целую вечность держал дыхание. А всё, что держишь слишком долго, рано или поздно приходится отпустить.

За окном что-то изменилось.

Я почувствовал это раньше, чем понял. Не звук — я его ещё не слышал. Скорее сдвиг в ткани обычного вечера: походка, выбившаяся из ритма улицы. Несколько пар ног, идущих слишком целеустремлённо, слишком кучно. Так не ходят прохожие. Так ходят те, кто идёт за кем-то.

Я подался вперёд, к окну.

В узкой полосе видимого мира появились ноги. Первые — мальчишеские: тощие, в потрёпанных кроссовках, в джинсах, вымокших до колена. Они двигались быстро, почти бегом, спотыкаясь на мокрой плитке. За ними — ещё четыре пары. Тяжёлые ботинки. Дорогие кроссовки с толстой подошвой. Эти не спешили. Эти загоняли.

— Началось, — тихо проговорил Морф. Он уже стоял, и вся его напускная леность слетела в одно мгновение; уши, насколько могли, приподнялись, тело подобралось. — Чуешь? Молодая кровь. Страх. И четверо, которым нравится, когда боятся.

Мальчишеские кроссовки замерли — их прижали к стене прямо напротив моего окна. Я слышал теперь всё: рваное дыхание, стук собственного сердца загнанного пацана о рёбра, низкие голоса тех, кто окружил его полукругом.

— Деньги где, крысёныш? — Голос ленивый, сытый, тягучий. — Мамка не дала? Или ты опять «завтра»?

— Нет у меня… — Голос мальчишки сорвался. Совсем ещё детский, ломкий. — Я говорил… отдам в пятницу, честно…

— Пятница была. На прошлой неделе.

Звук удара. Короткий, влажный, ни с чем не спутаешь: кулак в живот. Мальчишеские ноги подломились, колени проехали по мокрой плитке. Что-то выпало из его руки, звонко щёлкнуло о бордюр — телефон, дешёвый, в треснувшем чехле, — крутанулся на месте, и чей-то ботинок неторопливо, почти брезгливо поддел его носком и отфутболил в сторону. Телефон подлетел, ударился о решётку водостока и провалился в чёрную щель. Оттуда, снизу, из потока дождевой воды, донёсся короткий пластиковый хруст.

Кто-то из четверых рассмеялся.

Смех был молодой, беспечный — смех тех, кто уверен, что беда обходит их стороной. Я знал этот смех. Я сам когда-то так смеялся — до того как лес научил меня иному.

Мальчишка попытался встать. Упёрся ладонями в мокрую плитку, подтянул под себя колено — и получил ботинком в бок, коротко, деловито, как пинают мешок, что мешает пройти. Он опрокинулся обратно. Дождевая вода, порозовевшая от крови из рассечённой брови, растеклась у самого стекла, в ладони от моего лица.

Четверо стояли над ним полукругом, не спеша. Один жевал жвачку. Другой держал перед собой телефон — горизонтально, деловито, ловя ракурс. Контент, вспомнил я. Они и это едят глазами.

В груди у меня шевельнулось что-то давно окаменевшее. Не жалость — жалость я похоронил вместе с сотнями городов. Что-то более старое и более простое. Эхо. Дым от шаманских трав, перекошенные ужасом лица, и мой собственный голос, срывающийся на хрип: «Убейте меня. Не дайте ему дойти до сердца». И вокруг — люди, которые плакали, молились и не подходили. Которые смотрели, как гаснет свеча, потому что подойти было страшно.

Мне тоже никто не подошёл.

Я смотрел на всё это снизу, из тёплой сухой темноты, сквозь мутное стекло. Как в театре. Как в кино. Чужая маленькая беда, каких я перевидал столько, что давно перестал считать. Мальчишки бьют мальчишку из-за денег. Старая, как мир, история. Не моя.

— Это не моё дело, — сказал я вслух. Скорее себе, чем Морфу.

Новый удар. На этот раз сверху, ногой. Мальчишка охнул — коротко, задушенно — и завалился на бок. Я видел его лицо теперь, прижатое щекой к мокрой плитке, у самого моего окна: бледное, мокрое, с рассечённой бровью, из которой в лужу расплывалась тонкая тёмная струйка. Глаза зажмурены. Губы шевелятся — не то считает, не то молится.

Семнадцать. Может, меньше.

— Не моё дело, — повторил я. Тише.

— Ага. — Голос Морфа резанул у меня в голове, и в нём не осталось ни капли прежней насмешки. — Не твоё. Он же просто еда, верно? Тёплый мешок с кровью, которому не повезло родиться в этом районе. Пусть его забьют под твоим окном — тебе-то что. У тебя ведро протекает, у тебя дела поважнее.

— Морф.

— Скажи мне вот что, великий древний. — Пёс встал прямо передо мной, между мной и окном, и его прозрачные глаза смотрели снизу вверх с таким выражением, какого я у него не видел давно. — Две тысячи лет назад один мальчишка с луком шёл через лес, гордый и уверенный, что беда его не тронет. А потом беда его тронула, и он выл на своём ложе и умолял, чтобы кто-нибудь — хоть кто-нибудь — пришёл и прекратил это. Помнишь того мальчишку? Ты тоже был едой, Эша. Однажды. И тебе тоже никто не помог.

Я молчал.

Ещё удар. Мальчишка уже не охал — только сдавленно стонал, и стон этот делался всё тише, всё дальше, уходя туда, откуда не всегда возвращаются.

— Так что вытаскивай свою бессмертную задницу из кресла, — тихо сказал Морф, — и помоги пацану. Или сиди дальше в своём музее и слушай, как гаснет ещё одна свеча. Тебе же не привыкать смотреть, как они гаснут.

За окном сытый ленивый голос произнёс:

— Ну всё. Раз денег нет — будешь должен по-другому.

И я услышал, как из ножен выходит нож.

Кресло скрипнуло, выпуская меня.

Где-то над городом последний край солнца утонул за крышами, и синие сумерки сделались чёрными. Я поднял ворот вишнёвой куртки, и в темноте подвала мои глаза налились ровным, холодным рубиновым светом.

— Оставайся, — бросил я Морфу, уже шагая к потайной двери, ведущей наверх, в ночь и дождь. — Это не займёт много времени.

— Ну наконец-то, — выдохнул он мне вслед. — А то я уж думал, придётся напомнить тебе, что такое совесть. Иди. И постарайся не забрызгаться — куртку потом самому отстирывать.

Наверху щёлкнул замок.

Дверь открылась.

## Глава 2. Закат. Щелчок

Дверь открылась, и ночь приняла меня как старого знакомого.

Дождь к этому часу выдохся до мелкой водяной пыли, повисшей в свете фонарей золотистой взвесью. Я поднялся из подвала по узкой лестнице, толкнул неприметную створку в стене заброшенного дома — ту, которой для остального мира не существовало, — и вышел в переулок за углом.

Ночь — моя стихия. Не потому, что я боюсь солнца, хотя и его я не люблю, — а потому, что в темноте я перестаю притворяться. Днём я один из них: сутулюсь, щурюсь, отвожу взгляд, играю усталого человека под сорок. Ночью можно не играть. Ночью город принадлежит таким, как я, — тем, кого при свете считают выдумкой. Мокрый асфальт блестел под фонарями, дробя красные и жёлтые огни на тысячу осколков, из решёток канализации поднимался пар, и во всём этом я двигался бесшумно, тень среди теней, наконец-то у себя дома.

Между мной и мальчишкой оставалось шагов двадцать мокрого асфальта и один поворот. Достаточно близко, чтобы слышать. Достаточно далеко, чтобы они меня ещё не видели.

Хищник не бежит к добыче. Хищник приходит. И к тому мгновению, когда добыча его замечает, всё уже решено.

Но прежде чем прийти, хищник слушает.

Я замер за углом, в тени водосточной трубы, и позволил чувствам развернуться во всю их нечеловеческую ширь. Долгие века оттачивают этот инструмент до бритвенной остроты, и переулок раскрылся передо мной, как раскрытая книга, — только читал я её не глазами.

Запах. Прежде всего запах. Кровь — свежая, молодая, с той медной сладостью, от которой под языком у меня привычно заныло; её было немного, из рассечённой брови, но воздух ею уже пропитался. Страх — острый, кислый, животный; он шёл от мальчишки волнами, и к нему примешивалось кое-что похуже. Азарт четверых. Тот особый, липкий запах удовольствия, который источают люди, когда причиняют боль и точно знают, что им за это ничего не будет. Я знал этот запах. Я нанюхался его на площадях, в подвалах инквизиции, на залитом кровью песке арен — он не меняется веками. Меняются только декорации.

Звук. Рваное дыхание мальчишки, со свистом на выдохе, — так свистит воздух, когда рёбра встали неправильно. Тягучий, сытый голос главаря. Поскрипывание мокрой кожи, шорох подошв по лужам. А под всем этим — четыре сердца, гулко и ровно качающие горячую кровь, и пятое, сбитое, загнанное, частящее у самой границы.

Я мог бы просто уйти. Спуститься обратно в свой сухой музей, налить крови в стакан, открыть книгу и сделать вид, что не слышал ничего. Двадцать лет я так и поступал — не с этим мальчишкой, так с сотней других до него. Мир полон чужой боли; начни вмешиваться в каждую — и не хватит никакой вечности. Я давно затвердил это правило, как молитву, и оно ни разу меня не подвело.

Ты тоже был едой, Эша.

Проклятый пёс. Он умел находить единственную щель в броне, которую я строил столетиями, и всаживать туда слово, как нож между рёбер.

Я стоял в тени и слушал, как гаснет ещё одна свеча. И впервые за очень долгое время — сам не знаю почему; может, из-за дождя, может, из-за того, что мальчишка звал не на помощь, а маму, — я решил её не гасить.

Из-за угла я вышел неспешно, руки в карманах куртки, и остановился в трёх шагах от полукруга спин. Четверо. Мокрые капюшоны, дорогие кроссовки на толстой подошве, у одного в опущенной руке — короткий нож, лезвие тускло блестело от дождя. Мальчишка лежал у стены, подтянув колени к груди, и над ним стелилась розовая от крови лужа. Он ещё дышал. Часто, рвано, поверхностно. Но дышал.

— Дурная привычка, — сказал я.

Четыре капюшона повернулись разом.

— Бить того, кто уже не встаёт, — пояснил я. — Скучно. Неспортивно. И, что хуже всего, некрасиво.

Тот, что с ножом, оглядел меня — от белых мокрых волос до вишнёвой куртки — и на его лице проступила ленивая, сытая ухмылка человека, привыкшего, что бояться должны его.

— Топай отсюда, дед, — процедил он. — Пока цел.

Дед. Я едва не рассмеялся. Как меня только не называли за прожитые века — демоном, чудовищем, ночным господином, — но «дедом», пожалуй, впервые. В этом было даже что-то освежающее.

— Верни ему телефон, — сказал я ровно.

— Телефон в канализации, — хмыкнул второй, пониже. — Хочешь — ныряй.

— Значит, отдашь свой.

Ножевой хмыкнул, переглянулся с приятелями. Кто-то из них гоготнул.

— Слышь, деды нынче дерзкие пошли, — сказал он, и в голосе прибавилось ленивой сытости. — Ты вообще кто такой, чтобы мне указывать? Отец родной? Участковый? — Он картинно оглядел меня с головы до ног. — Не. Ты просто белобрысый фрик, который вышел не на ту улицу. Знаешь, что мы делаем с теми, кто лезет не в своё дело?

— Догадываюсь, — сказал я. — Судя по мальчику под стеной — что-то очень храброе. Вчетвером. На одного. Который вдвое меньше каждого из вас.

Ухмылка на его лице чуть подтаяла.

— А ты, выходит, смелый, — процедил он. — Один против четверых.

— Нет, — ответил я честно. — Смелость тут ни при чём. Смелость — это когда есть чего бояться. — Я вынул руки из карманов, медленно, без единого резкого движения. — А я, мальчик, очень давно ничего не боюсь. Это, знаешь ли, скучно до зубовного скрежета. Но иногда — удобно.

Что-то в моём тоне — не в словах, а именно в тоне, ровном и спокойном, каким объясняют очевидное, — заставило одного из четверых, того, что стоял с краю, попятиться на полшага. Инстинкт. Тело чует хищника раньше, чем разум успевает придумать, почему стоит бежать.

Но у ножевого инстинкт молчал. Или он заглушил его так давно, что перестал слышать.

Он снова оскалился и шагнул ко мне, лениво покачивая лезвием, — и в этом коротком шаге я прочёл всё: и то, как он привык, что от одного вида стали люди пятятся; и то, что бить он умеет только лежачих; и то, что жить ему осталось ровно столько, сколько я решу.

Убивать я его не собирался.

Это, пожалуй, единственное, что я вынес из своей длинной жизни неизменным: чужую кровь я беру из пакетов, а чужую жизнь не беру вовсе. Уговор. Даже с такими, как этот. Особенно с такими — потому что стоит однажды сказать себе «этот заслужил», и очень скоро заслуживать начинают все.

Но напугать его так, чтобы он до седых волос вздрагивал от собственной тени, — это не убийство. Это, если угодно, воспитание.

Он взмахнул ножом.

Я не отшатнулся. Я вообще не отодвинулся — просто перестал стоять там, где был. Для его молодых, залитых адреналином глаз я, должно быть, попросту мигнул с места. Лезвие прошло сквозь пустой воздух, а моя ладонь уже сомкнулась на его запястье.

Дальше всё было очень старым.

Есть в бою тот же миг, что и в охоте, — застывшая точка перед выстрелом, когда тело само знает, что делать, а рассудок только смотрит со стороны. Я стоял в этой точке дольше, чем существуют иные народы, и выучил её лучше, чем собственное имя. Никакой ярости. Никакой суеты. Экономия до последнего движения — так натягивают лук: медленно, ровно, неотвратимо. А потом отпускают тетиву.

Мир для меня замедлился. Не по-настоящему, конечно, — просто моё время и их время текут с разной скоростью, и в такие мгновения я проваливаюсь в щель между секундами, где всё вокруг вязнет, как муха в остывающей смоле.

Я видел, как медленно, невыносимо медленно ползёт по инерции лезвие, разминувшееся с моим боком. Как капли дождевой пыли зависают в воздухе крохотными стеклянными бусинами, ловя оранжевый свет фонаря. Как расширяются зрачки в глазах парня — он уже понял, что промахнулся, но тело его ещё не успело этого осознать. Жилка билась у него на виске: семьдесят с чем-то ударов в минуту, чуть учащённых. Слишком медленно, чтобы успеть за мной. Всё живое слишком медленно, чтобы успеть за мной, — и в этом разом и проклятие вечности, и её единственная привилегия.

Я мог бы прикончить его сотней способов прежде, чем он успеет моргнуть. Я выбрал самый скучный.

Я сжал запястье — несильно, ровно настолько. Внутри что-то хрустнуло, сухо и тонко, как переломленная сухая ветка. Нож звякнул об асфальт. Парень открыл рот, чтобы закричать, — но крик ещё не успел родиться, а я уже развернул его спиной к себе, придержал за шиворот и без замаха, коротко приложил лбом о кирпичную стену. Не насмерть. Ровно настолько, чтобы мир для него на несколько часов стал мягким и далёким. Он осел вдоль стены беззвучным мокрым свёртком.

Оставшиеся трое опомнились. Один бросился на меня с кулаками, второй полез за чем-то в карман, третий — самый умный — начал пятиться.

С тем, что с кулаками, я обошёлся почти вежливо: поймал руку в воздухе, крутанул, и он по инерции влетел плечом в мусорный бак, сложился и затих, постанывая. Со вторым вышло резче — я перехватил его ладонь, когда из кармана показалась рукоять пистолета, и сжал так, что он выронил оружие и повалился на колени, баюкая кисть у живота и подвывая сквозь зубы. Пистолет я поддел носком ботинка и отправил в тот же водосток, куда улетел телефон мальчишки. Пусть навестят друг друга.

На всё ушло, наверное, секунды четыре. Может, пять — я не считал.

Третий, тот, что пятился, теперь стоял, вжавшись в стену, и смотрел на меня во все глаза. Дождевая пыль оседала на его лице, и он не моргал.

— Ты… — выдавил он. — Что ты такое?

Я шагнул к нему. Медленно. Поднял руку и стянул с себя маску нормальности — ту, что носил среди людей веками, — на один короткий вдох. Позволил зрачкам растечься, радужке налиться ржавым, недобрым огнём. Красным. В свете фонаря мои глаза, должно быть, вспыхнули так, как вспыхивает кровь в стакане на просвет. И я улыбнулся — по-настоящему, не пряча клыков.

Парень издал звук, какого от взрослого человека не ждёшь. Тонкий, детский.

— Я — та скука, — тихо сказал я, — которая приходит за теми, кому нравится бить лежачих. Передай друзьям, когда очнутся. И держитесь подальше от этого квартала. Здесь, — я чуть склонил голову набок, — плохой район. Живёт всякое.

Он не стал дожидаться уточнений. Оттолкнулся от стены и рванул в дождь, разбрызгивая лужи, оскальзываясь на поворотах, — и не оглянулся ни разу. Хорошо. Значит, дошло.

Я моргнул. Огонь в глазах погас, клыки спрятались, лицо снова стало лицом усталого человека под сорок. Дисциплина. Зверь недовольно свернулся обратно на дне — он всегда недоволен, когда его показывают и не дают закончить, — но подчинился.

Я остался один в переулке. Трое лежали, постанывая. Дождевая пыль оседала на мокром асфальте, на перевёрнутом мусорном баке, на маленькой фигурке у стены.

Я перевёл дыхание. Не потому, что запыхался, — мне не нужно дышать так, как нужно им, дыхание для меня скорее старая человеческая привычка, чем необходимость. Просто тело ещё не остыло после схватки — та звенящая собранность, что охватывает меня перед броском, ещё держала, и её надо было стряхнуть. Я разжал кулаки, повёл плечами. Зверь на дне ворочался, недовольный тем, что его подняли и не дали закончить, — их всегда злит незавершённость, — но я привычно, не глядя, придавил его обратно. Он мне ещё пригодится. Позже. Не сегодня.

Странная штука: убить четверых для меня проще, чем не убить. Не убить — это работа. Это дисциплина, которую я оттачивал дольше, чем существуют все языки, на которых сейчас говорит мир. Легко быть чудовищем. Трудно им не стать, когда тебе для этого дано всё.

Мальчишка не шевелился.

Я опустился рядом с ним на корточки.

Вблизи он оказался ещё моложе, чем я думал по голосу. Худой, нескладный, с той угловатой незаконченностью, которая бывает в шестнадцать-семнадцать, когда тело уже вытянулось, а плечи ещё не решили, станут ли мужскими. Тёмные волосы прилипли ко лбу. Бровь рассечена, из неё в лужу всё ещё сочилась тонкая струйка. Куртка дешёвая, вымокшая насквозь, из-под задравшегося края виднелся бок — и по тому, как неправильно, слишком плоско он западал при каждом трудном вдохе, я понял: рёбра. Как минимум два. Может, три.

Я читал его, как читал когда-то след на палой листве. Хищник и следопыт видят не то, что видит человек: не лицо, а знаки. И знаки складывались в невесёлую историю.

Кроссовки дешёвые, разношенные до дыр, подошва стёрта неровно — так снашивают обувь те, кто много бегает и мало ездит. Костяшки на правой руке сбиты и зажили криво: этот мальчишка дрался и раньше, не однажды, и не он начинал. Под ногтями — въевшаяся грязь, машинное масло, ржавчина; такие руки бывают у тех, кто после уроков таскает ящики на складе или разгружает фуры за наличные. А ещё — я уловил это сквозь кровь и страх — от него слабо пахло дешёвой лапшой быстрого заваривания и учебниками. Тем особым запахом типографской краски и потёртой бумаги, который ни с чем не спутаешь.

Мальчишка, который дерётся, работает и всё-таки учится. Который бежит, а не едет. Который снашивает подошвы, пытаясь куда-то успеть.

Я знавал таких. Давно — когда сам ещё был из тех, кто бежит. До того как мне подарили вечность, в которой спешить больше некуда.

Я коснулся пальцами его шеи. Пульс частил — испуганный, слабый, но ровный.

И вот тут я допустил ошибку, которой не совершал давно: задержал пальцы на его шее на мгновение дольше, чем следовало.

Кровь была прямо там, под тонкой кожей, — тёплая, живая, беззащитная. Я чувствовал каждый её толчок. Медный запах его крови стоял так близко, так густо, что зверь на дне поднялся во весь рост. Не лениво, как в переулке, — всерьёз, впервые за долгое время всерьёз. Он не рычал. Не требовал. Он просто напомнил мне — тихо, вкрадчиво, с той рассудительностью, которая пострашнее любого рыка, — как это легко. Один укус. Мальчишка без сознания, он и не почувствует. Никто не хватится ещё одного пацана из плохого района. А вкус живой крови, не той, что стынет в пакетах, а горячей, бьющей толчками, я не пробовал так давно, что почти забыл, каков он.

Почти.

Я убрал руку. Медленно. Заставил себя разогнуть пальцы один за другим, как отрывают их от раскалённого металла. Внутри всё дрожало от усилия — но снаружи, я знал, не дрогнуло ничего; со временем учишься не показывать, чего тебе стоит оставаться собой.

Уговор. Из живых я не пью. Тем более из тех, кого только что вынес из-под чужих ботинок. Иначе чем я лучше тех четверых, что нашли, с кого можно тянуть, потому что с него не спросят?

Зверь неохотно опустился обратно на дно. Но запах он запомнил. Они всегда запоминают.

Мальчишка был едой ровно в той же мере, в какой едой было всё живое на этой планете. И ровно в той же мере — не был.

Он же просто еда, верно? — сказал Морф там, внизу, час назад. Ты тоже был едой, Эша. Однажды. И тебе тоже никто не помог.

Проклятый пёс.

Мальчишка вдруг застонал — тихо, сквозь зубы — и веки его дрогнули, не открываясь. Губы шевельнулись. Я наклонился ближе.

— …мама, — выговорил он, не приходя в себя. — Не говори… маме…

И снова провалился в темноту.

Что-то во мне — что-то очень старое, погребённое под грузом веков и сотнями похороненных городов, — повернулось на бок и открыло глаза.

Я знал этот стыд. Знал этот детский ужас — не за себя, за того, кто будет плакать, узнав. Две тысячи лет назад я хрипел на своём ложе и думал не о собственной смерти, а о том, как мать разорвёт на себе одежды. И о девушке у реки, которая будет ждать до холодов.

Я поднял его на руки.

Он ничего не весил. Для меня — совсем ничего, легче охапки хвороста; я мог бы нести его так хоть до утра и не сбить дыхания. Но дело было не в силе. Просто в моих руках впервые за очень, очень долгое время лежало что-то живое, тёплое и хрупкое, и я нёс его осторожно — не как хищник добычу, а как несут спящего ребёнка, боясь потревожить.

Голова мальчишки безвольно качнулась и легла мне на плечо. Кровь оставила тёмный мазок на вишнёвой коже куртки.

— Куртку теперь самому отстирывать, — пробормотал я себе под нос, и сам не понял, зачем повторил слова Морфа.

Дождь оседал на моих белых волосах, на неподвижном лице мальчишки. Переулок был пуст и тих, если не считать стонов за спиной. Где-то далеко над городом луна пробовала пробиться сквозь тучи — почти полная, с тем едва заметным красноватым отливом, который я в тот вечер списал на городской смог.

Списал зря. Но об этом — позже.

Я понёс мальчишку вниз, к потайной двери, в тепло и сухость своего музея на дне колодца. Туда, где меня ждал ворчливый пёс и двадцать лет тщательно оберегаемого одиночества, которому, как выяснилось, оставалось жить последние минуты.

Замок щёлкнул за нами. Ступени увели вниз, в темноту.

Морф встретил нас у порога. Он стоял, расставив кривые лапы, и смотрел, как я вношу окровавленного мальчишку и укладываю его на кожаный диван — единственное сухое место, кроме моего кресла. Долгую секунду пёс молчал.

— Ну надо же, — произнёс он наконец, и в его мысленном голосе не было ни капли торжества — только тихое, почти нежное удивление. — Он всё-таки это сделал. Занёс домой. Живого.

— Ему нужен врач, — сказал я, стягивая с мальчишки мокрую куртку. — Рёбра. И бровь зашить.

— Врача нельзя, — резонно заметил Морф. — Врач задаёт вопросы. А ты у нас, напомню, официально не существуешь. — Он подошёл, обнюхал свесившуюся руку мальчишки, и уши его чуть приподнялись. — Ничего. Зашьём сами. Я, между прочим, разбираюсь. Немного.

— Ты пёс.

— Я много кто, — отозвался он загадочно и уселся у дивана, не сводя прозрачных глаз с бледного лица. — Неси нитки и то жгучее, которым ты клинки протираешь. И кипяти воду. — Пёс помолчал и добавил тише: — А он ничего, крепкий. Другой бы уже отдал концы. Этот — цепляется.

Я пошёл за нитками.

Вскипятил воду на старой электроплитке в углу. Продел суровую нить в кривую иглу — руки, привычные к рукояти клинка, оказались ловки и с иглой; за долгий век чему только не научишься, в том числе штопать раны, свои и чужие. Промыл рассечённую бровь тем самым спиртом, которым протираю сталь. Мальчишка морщился во сне, стонал, но не просыпался, и это было к лучшему.

— Левее, — командовал Морф, привстав на задние лапы и уложив передние на край дивана. — Стежок мельче. Ты ему не парус латаешь. Останется шрам — виноват будешь ты, а девушки потом станут любить его, а не тебя. Хотя тебя они всё равно не любят, так что невелика потеря.

— Ты можешь помолчать хоть минуту?

— Не могу, — честно ответил пёс. — Против моей природы. Молчание — это твой профиль, дружище. Ты в нём чемпион мира. Двадцать лет тренировался, не разбазаривай форму.

Игла привычно ныряла в кожу и выныривала. Пёс следил за каждым стежком, недовольно морща приплюснутый нос.

— И всё-таки зря ты это, — сказал он вдруг, без перехода, и в мысленном голосе не осталось ни капли ехидства. — Затащил его домой. Ты ведь знаешь, чем такое кончается.

— Знаю, — сказал я.

— И всё равно затащил.

— И всё равно затащил.

Я затянул последний стежок. Бровь зашил чисто — шрам и вправду будет едва заметен. С рёбрами было тоньше. Я провёл ладонью вдоль его бока — медленно, чувствуя под кожей каждую косточку, каждый смещённый край. Два ребра ушли не туда. Тогда я сделал то, чего не доверил бы ни одному живому лекарю: очень осторожно, почти нежно, кончиками пальцев нашёл смещение и вернул кость на место — одним точным, выверенным нажатием, за которым стояли века чужих переломов и нечеловеческое чутьё к тому, как устроено тело. Мальчишка охнул во сне, но не проснулся. Тихий, едва слышный щелчок. Второе ребро — так же. А потом разодрал простыню на длинные полосы и стянул ему грудь туго, виток за витком, пока повязка не легла плотным корсетом, держащим кости там, где им положено срастаться. Грубо. Зато надёжнее, чем в любой больнице, — где меня, к тому же, замучили бы вопросами. Закончив, я долго сидел на табурете и смотрел на него. На чужое, незнакомое лицо в жёлтом свете свечи. На то, как ровнее, спокойнее делалось дыхание, когда боль отступала.

Двадцать лет в этот подвал не ступала нога живого человека — кроме моей, если меня ещё можно так называть. И вот он лежал здесь, дышал, пачкал кровью мой диван, и от этого в затхлом воздухе музея появилось то, чего не было очень давно. Тепло. Чужое, живое, беспокойное тепло.

Мне это не нравилось. Тепло уходит. Всё живое уходит — я хоронил их тысячами, я знал это лучше всех на свете. Привязаться — значит однажды снова стоять над могилой. Я поклялся себе больше не привязываться примерно в ту же эпоху, когда пал Рим, и с тех пор держал слово.

Я поднялся, подошёл к узкому окну и посмотрел вверх, на кусок ночного неба, зажатый между крышами.

Дождь наконец кончился. Тучи расходились, и в прорехе между ними висела луна — крупная, почти полная. И был в ней тот отлив, который днём я списал на городской смог, а теперь, под ясным небом, списать было не на что. Луна отливала красным. Слабо, едва заметно, как остывающий уголь под слоем пепла. Так, как отливала она в ту ночь в пещере, когда я умирал.

Я смотрел на неё и не мог отделаться от чувства, что она смотрит в ответ.

А на кожаном диване, в тёплой сухой темноте подвала, спал мальчишка, которого я вытащил из-под чужих ботинок и чьего имени ещё не знал. И где-то в глубине его беспамятства, куда не доставал ни дождь, ни боль, ни страх, тонкий голос уже подбирался к поверхности — к тому мгновению, когда он откроет глаза, увидит склонившегося над ним белого бульдога и услышит, как тот отчётливо, ворчливо произносит у него в голове первое слово.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru