# Ты выставил меня за дверь. Я вернулась хозяйкой (фрагмент)

Людмила Тихонова

Восемь лет Оля жила в чужом доме на птичьих правах. Готовила, стирала, поднимала по ночам свекровь после инсульта, заново учила ее держать ложку и произносить слова. Муж приезжал по выходным, привозил продукты и глухое раздражение.Вера Павловна умерла в марте. На девятый день Костя вынес в прихожую Олин чемодан и спокойно сказал, что дом выставляют на продажу, а ей пора к матери в поселок.Оля уехала, не хлопнув дверью. А через месяц получила письмо от нотариуса.Оказалось, за полгода до смерти свекровь вызвала юриста и переписала дом. Не на сына. На ту, кто восемь лет вставал к ней в четыре утра.Теперь Костя звонит по двадцать раз в день, его новая женщина пишет длинные сообщения про совесть, а Оля впервые в жизни решает сама, кто будет жить в этих стенах.

# Ты выставил меня за дверь. Я вернулась хозяйкой. Людмила Тихонова

## Глава 1. Девятый день

В четыре утра Оля открыла глаза и села на кровати.

Секунду она слушала дом. Тихо. Батарея в углу щелкнула один раз, за окном капало с крыши, и больше ничего.

Рука уже потянулась вправо, туда, где восемь лет стояла кровать Веры Павловны, чтобы поправить подушку под правым плечом, потому что свекровь сползала на левый бок и потом хрипела во сне. Пальцы прошли по холодному воздуху и легли на одеяло.

Оля посмотрела на свою руку в темноте. Опустила ее на колено.

Кровати не было. Ее вынесли на второй день, вместе с матрасом и клеенкой, Костя сам грузил в машину соседа. Судно, поручень, две упаковки пеленок, ходунки, которые так и не пригодились. Все увезли, а место осталось. Светлый прямоугольник на полу, где восемь лет не мыли под ножками.

Она встала, сунула ноги в тапки и пошла на кухню, потому что больше идти было некуда.

Сегодня девятый день.

***

К одиннадцати дом наполнился людьми.

Пришли соседки, пришла Галина Ивановна с почты, пришли какие-то женщины, которых Оля видела на похоронах и не помнила по именам. Все они входили, вытирали ноги о половик, говорили одно и то же тихим специальным голосом и шли в комнату, где Оля с утра сдвинула два стола.

Она резала хлеб. Восемь батонов, ломтями по сантиметру, ровно, потому что руки умели делать это сами и не спрашивали разрешения.

— Оленька, а компот-то где у нас?

— На веранде, теть Шур. В зеленом бидоне.

— Сама варила?

— Сама.

— Ты бы села, ты сама на себя не похожа.

Оля не села. Она отнесла хлеб, вернулась, достала из духовки блины и переложила их на блюдо, накрыв полотенцем, чтобы не заветрились. Кутья стояла с ночи, мед она развела в теплой воде, как учила Вера Павловна, потому что в холодной мед комкается и ложится на дно.

Вера Павловна вообще многому ее научила, лежа. Из позиции лежа она руководила кухней восемь лет.

— Оля. Оля! Ты соль в тесто клала?

— Клала.

— Врешь. По духу слышу, что не клала.

Свекровь после инсульта говорила медленно, каждое слово вытаскивала как ведро из колодца, но упрямства в ней не убавилось ни на грамм. Первые полгода она вообще не говорила. Мычала и злилась, что мычит. Оля тогда написала на картонках буквы и раскладывала на одеяле, и Вера Павловна тыкала пальцем, а когда пальцы не слушались, тыкала подбородком, и один раз в ярости смахнула все картонки на пол и заплакала, а Оля собрала их и разложила снова, и они начали заново, с буквы А.

Первое слово, которое Вера Павловна произнесла целиком, было не спасибо и не помоги.

— Ду. Ра.

— Кто дура? — спросила Оля.

— Ты. Дура. Молодая. Сиди. Тут.

И заплакала опять, уже не от злости.

***

В комнате рассаживались. Мужчины сели ближе к окну, женщины к серванту. Костя разливал. У него было хорошее темное пальто, которое он не снял, только расстегнул, и от него пахло машиной и городским парфюмом, чужим для этого дома запахом.

Рядом с ним сидела женщина в сером свитере, лет тридцати пяти, с аккуратными светлыми волосами до плеч. Она приехала с ним вчера вечером. Ее звали Инна.

Инна ничего плохого не делала. Она вежливо здоровалась, помогла отнести стулья, спросила у Оли, где взять тряпку. И все время смотрела на дом. На потолок, на окна, на печку в углу, на дверь в сени. Так смотрят не гости.

Оля стояла в дверях с полотенцем на плече.

— Ну, — сказал Костя и поднял рюмку. — Помянем маму.

Все встали. Оля тоже встала, хотя стояла и так.

Выпили молча. Сосед Николай Петрович крякнул, поставил рюмку и сразу закурил бы, но глянул на Олю и не стал, вышел на крыльцо. Через минуту в форточку потянуло дымом.

— Хорошая была женщина, — сказала Галина Ивановна. — Строгая.

— Строгая, — согласилась теть Шура. — Она мне в семьдесят девятом за забор такое сказала, я три года не разговаривала.

Женщины засмеялись и тут же испугались, что смеются.

— А правда, что она под конец говорить научилась? — спросила соседка помоложе.

— Правда, — сказала Оля.

— Как же так?

— Так. По слогу в день.

Она не стала рассказывать про картонки. Про то, как они по два часа в день гоняли одно слово: во-да, во-да, во-да, пока Вера Павловна не начинала стучать кулаком по одеялу от бешенства. Про то, как учились держать ложку, и первый суп свекровь опрокинула себе на живот, и потом три дня не разрешала себя кормить вообще, лежала лицом к стене. Про то, как через восемь месяцев она сама, сама донесла ложку до рта, и Оля вышла в сени и там ревела, стоя лбом в косяк, чтобы не показывать.

Про такое не рассказывают за столом с блинами.

— Царствие небесное, — сказала Галина Ивановна.

***

К трем часам гости стали расходиться.

Оля мыла посуду. За окном темнело рано, март был серый и мокрый, снег в огороде осел и лежал грязными языками между грядок. Скоро надо было думать про рассаду. Помидоры Вера Павловна признавала только два сорта и каждый год орала, если Оля покупала что-то новое.

Руки в воде, тарелка, губка, тарелка.

За спиной кто-то стоял.

— Оль.

Она обернулась. Костя стоял в дверном проеме, руки в карманах пальто, и смотрел куда-то в район ее плеча.

— Помоги вытереть, — сказала она.

— Оль, я поговорить.

Она поставила тарелку в сушилку. Вытерла руки о полотенце, медленно, каждый палец.

— Говори.

— Не здесь. Пойдем.

Он пошел в прихожую, и она пошла за ним, вытирая руки на ходу, и уже в дверях увидела.

В прихожей у вешалки стоял ее чемодан.

Большой, темно-синий, с потертым углом. Тот самый, с которым она восемь лет назад приехала сюда из города, когда Костя сказал: поживи у мамы месяц-другой, пока я найду сиделку. Чемодан все восемь лет лежал на антресолях. Она даже не знала, что он еще там.

Рядом стояли две сумки. Ее серая с рынка и еще какая-то клетчатая, чужая.

Оля остановилась и посмотрела на чемодан.

Полотенце она так и держала в руках.

— Я собрал твое, — сказал Костя. — Ну, что нашел. Если что забыл, скажешь, я привезу.

Из комнаты доносились голоса, кто-то еще прощался, хлопала дверь.

— Костя.

— Оль, давай без сцен. Люди в доме.

— Ты собрал мои вещи.

— Я собрал твои вещи, — сказал он спокойно, и это спокойствие было хуже крика. — Оль, надо решать. Дом выставляем на продажу. Я уже с человеком говорил, он в апреле приедет смотреть.

Оля молчала.

— Ну а что? — Костя развел руками. — Мамы нет. Кому он теперь нужен? Он же сожрет все. Крышу перекрывать, забор валится, котел старый. Продадим, поделим, всем легче.

— Поделим, — повторила она.

— Ну, я в смысле, я тебе помогу, конечно. Не с пустыми же руками.

— Куда я поеду?

— Ну к матери. — Он даже удивился, что она спрашивает. — В Ключи. Она же одна там, ей веселее будет. Оль, ты пойми, ты тут восемь лет как в тюрьме сидела. Ты же молодая еще. Живи давай.

Оля посмотрела на него.

Восемь лет он приезжал по выходным. Не каждым. Привозил пакеты из супермаркета, ставил на стол, спрашивал, как мама, шел в комнату, сидел там пятнадцать минут, потом выходил и включал телевизор. Один раз в год, на день рождения матери, оставался ночевать.

Он ни разу не менял ей памперс. Он ни разу не поднимал ее с пола в три часа ночи, когда она сползала с кровати и лежала между кроватью и стеной, легкая как птица и тяжелая как мешок, и материлась одним слогом, потому что было стыдно.

— А куда мебель? — спросила Оля.

Он не понял.

— Что?

— Мебель куда денете. Сервант, буфет. Ей буфет отец делал.

— Оль. — Костя потер лоб. — Ну какой буфет, господи.

В прихожую вышла Инна. Постояла, посмотрела на них двоих, на чемодан.

— Кость, я в машине подожду, — сказала она мягко. И Оле: — Оля, вы не думайте, я все понимаю. Вам сейчас тяжело.

— Вы обои будете переклеивать? — спросила Оля.

Инна моргнула.

— Простите?

— В большой комнате. Там за диваном пятно, его закрашивали. Если продавать, надо переклеить, иначе покупатель увидит и цену собьет.

Инна помолчала.

— Спасибо, — сказала она наконец. — Я учту.

И вышла.

***

Оля собиралась двадцать минут.

Проверила чемодан. Костя сложил туда все не так, свитера комом, зимние сапоги поверх блузок, и она вынула все и переложила заново, потому что иначе не могла. Достала из тумбочки документы, паспорт, полис, трудовую с последней записью восьмилетней давности. Сняла с гвоздика у зеркала свои ключи.

Постояла с ключами в руке.

Потом положила их на полку под зеркалом. Тихо, чтобы не звякнули.

В комнате свекрови теперь стоял только стол и стул. Оля вошла, посмотрела на светлый прямоугольник на полу. На подоконнике так и сидели два ее цветка, герань и толстянка, Вера Павловна называла толстянку денежным деревом и каждый год говорила, что от него никакого толку.

Оля взяла герань. Толстянку оставила.

— Ну, — сказала она вслух. — Пока.

На кухне она вытащила из-под клеенки блокнот, где восемь лет писала, что покупать. Последняя запись была ее рукой: хлеб, лампочка, аспирин. Веры Павловны в тот день уже три недели как не было, а она все равно писала, по привычке.

Блокнот она положила обратно.

Костя вынес чемодан во двор.

— Я тебя довезу, — сказал он. — До Ключей сорок минут.

— Автобус в пять.

— Оль, не выделывайся.

— Автобус в пять, — повторила она.

Он постоял, потом махнул рукой и пошел к калитке.

— Твое дело. Я позвоню, когда с покупателем определимся. Может, там что-то тебе капнет.

— Ага, — сказала Оля.

Она взяла чемодан, повесила на плечо сумку, зажала под мышкой горшок с геранью и пошла по мокрой дорожке к калитке.

У калитки обернулась.

Дом стоял темный, только на кухне горела лампочка, которую она забыла выключить. Забор действительно валился, вон там, у сарая, третий год. Она все собиралась попросить кого-нибудь подпереть.

Оля посмотрела на кухонное окно.

— Слышь, — сказала она дому. — Я соль клала.

И закрыла за собой калитку.

До остановки шла двенадцать минут. Автобус пришел в четыре сорок, промерзший и пустой, водитель посмотрел на чемодан и ничего не сказал.

Оля села к окну, поставила герань на колени и всю дорогу до Ключей держала горшок обеими руками, как будто он мог вырваться.

## Глава 2. Письмо с обратным адресом

Раскладушка скрипела на каждом вдохе.

Оля лежала на спине, не шевелясь, и слушала, как за стенкой мать разговаривает с телевизором. Телевизор работал с шести утра, потому что мать плохо спала и включала его, чтобы в доме были голоса.

Четыре двадцать. Оля просыпалась в четыре уже сорок один день подряд и каждый раз минуту лежала, пытаясь понять, что ее разбудило.

Ничего ее не будило. Это тело помнило.

Она осторожно села. Раскладушка взвыла.

— Не спишь? — сразу отозвалась мать из-за занавески.

— Сплю.

— Она спит. Чаю поставь тогда.

Дом в Ключах был маленький, две комнаты, из которых одна проходная, и в этой проходной у окна стояла Олина раскладушка. Чемодан жил под ней, потому что шкаф был забит материными вещами с восемьдесят шестого года, и вынуть оттуда что-то означало разговор на три часа с воспоминаниями и слезами.

Герань Оля поставила на подоконник. Мать сказала, что от герани мигрень.

Герань осталась стоять.

***

— Ты в собес ходила?

— Ходила.

— И что?

— Ничего, мам. Я не пенсионерка и не инвалид. Я никто.

Мать поставила чашку.

— Ты не никто, ты дура. Восемь лет чужую бабку обихаживала, а бумажки хоть одной не взяла.

— Какой бумажки?

— Такой! Договор надо было! Оформиться сиделкой, чтоб стаж шел, чтоб платили. Люди вон оформляют.

— Она мне не чужая была.

— Она тебе свекровь. Свекровь, Оля! Мужа нет, свекрови нет, дома нет, ничего нет. Ты хоть понимаешь, что у тебя в трудовой дыра в восемь лет? Кто тебя возьмет?

Оля пила чай.

Мать говорила это каждый день. Не со зла. Мать вообще любила ее той тревожной, злой любовью, которая выходит наружу только в форме упрека, потому что другой формы не выучила.

— Возьмут куда-нибудь, — сказала Оля.

— Куда?

— В магазин.

— В магазине Верка Сомова тридцать лет стоит и еще тридцать простоит.

— Мам.

— Что мам! Я тебе говорила: не езди. Я тебе в самом начале сказала, помнишь? Костя тогда сказал, на месяц, на два. А ты восемь лет.

Оля поставила чашку.

— Сколько у нас за газ вышло?

Мать сразу сбавила тон.

— Три двести.

— Я заплачу.

— Из каких таких.

— У меня есть.

У нее было девять тысяч четыреста. Она знала сумму наизусть, потому что пересчитывала ее каждое утро, как больной пересчитывает таблетки. Восемь лет она не получала зарплату. Костя переводил на карту деньги на хозяйство, и Оля отчитывалась за каждую тысячу, потому что он спрашивал, и она сама так завела, чтобы не думали лишнего. За восемь лет она отложила из этих денег ровно столько, сколько удалось не потратить: экономила на себе, покупала свекрови нормальные памперсы, а себе брала колготки в переходе.

Девять тысяч четыреста.

***

Работу она искала одиннадцать дней.

В Ключах работы не было. В райцентре была, но до райцентра сорок минут автобусом, автобус два раза в день, и первый уходил в семь ноль пять.

Оля ездила. Пекарня, магазин запчастей, столовая при автоколонне, частный садик.

— Опыт есть?

— Восемь лет ухаживала за лежачим человеком после инсульта.

Женщина в отделе кадров подняла глаза.

— А по трудовой?

— По трудовой продавец-кассир. До две тысячи восемнадцатого.

— То есть восемь лет вы не работали.

— Я работала.

— Официально, — сказала женщина мягко, как больной. — Официально, я имею в виду.

В столовой предложили мыть посуду, двенадцать смен, восемнадцать тысяч. Оля согласилась сразу. Заведующая обрадовалась, записала телефон и позвонила через два дня: извините, взяли племянницу поварихи.

В частном садике женщина за столом слушала внимательно, кивала, а потом сказала:

— А знаете, идите вы в сиделки. У нас тут женщина есть, Марина, она этим занимается, у нее заявок больше, чем людей. Платят прилично.

— Нет, — сказала Оля.

Она сказала это быстрее, чем подумала, и сама удивилась.

— Почему?

Оля не ответила.

Она не могла объяснить, что до сих пор просыпается в четыре. Что вчера в аптеке увидела на полке те самые салфетки и стояла над ними две минуты. Что если она сейчас войдет в чужой дом, где в комнате лежит чужая старуха и пахнет тем же самым, она оттуда уже не выйдет никогда, до конца жизни, и это будет уже не выбор, а диагноз.

— Подумайте, — сказала женщина.

— Спасибо.

Она вышла и села на остановке. До автобуса был час сорок.

***

Костя позвонил один раз, на третьей неделе.

— Оль, привет. Ты как?

— Нормально.

— Слушай, тут такое дело. Ты не знаешь, где мамины документы на дом?

— В буфете, нижний ящик, зеленая папка.

— Смотрел. Там нету зеленой папки.

— Значит, есть.

Пауза.

— Оль. Ты ничего не забирала?

Оля посмотрела на свою руку. Пальцы сами собой скручивали край скатерти в жгут. Она разжала их.

— Костя.

— Я не в том смысле. Я просто спрашиваю.

— В нижнем ящике буфета, под клеенкой, зеленая папка с резинкой. Я туда клала все: свидетельство, техпаспорт, квитанции. Копай глубже.

— Ладно. Ладно, посмотрю. — Он помолчал. — Мы там ремонтик небольшой затеяли, ну так, освежить перед продажей. Инна обои выбрала.

— Хорошо.

— Ты не думай, я про деньги помню.

— Ага.

Он отключился.

Оля положила телефон экраном вниз и пошла копать материн огород, хотя копать было еще рано и земля липла к лопате.

Она вскопала четыре грядки. Мать вышла на крыльцо, посмотрела и ушла.

***

Письмо пришло в четверг, шестнадцатого апреля.

Мать принесла его из магазина вместе с хлебом и мукой, положила на стол и сказала:

— Тебе.

Конверт был белый, плотный, с окошком. Обратный адрес напечатан: нотариус Земцова Т. А., город, улица Советская, 14.

Оля вытерла руки о фартук и не взяла его.

— Ну? — сказала мать.

— Что ну.

— Открывай.

— Сейчас.

Она села. Конверт лежал на клеенке между сахарницей и хлебом.

Она уже знала, что там. Костя нашел покупателя, и теперь через нотариуса ее просят подписать бумагу об отказе или еще что-нибудь, потому что она восемь лет была прописана в этом доме. Может, ее выписывают. Может, надо явиться и что-то подписать, и ее подпись это последняя формальность, после которой в доме будут жить чужие люди и клеить обои, которые выбрала Инна.

— Оля.

— Да сейчас, мам.

Она взяла нож, которым резала хлеб, и вскрыла конверт сбоку.

Внутри был один лист.

Уважаемая Ольга Сергеевна, прочитала она. Настоящим уведомляю Вас об открытии наследственного дела номер такой-то к имуществу Тихоновой Веры Павловны, умершей четырнадцатого марта.

Оля дочитала до середины и остановилась.

Вернулась к началу.

Прочитала снова.

Сообщаю Вам, что Вы указаны в качестве наследника по завещанию, удостоверенному мною двадцать второго сентября прошлого года.

Двадцать второго сентября.

Оля подняла глаза и посмотрела в окно, потому что ей нужно было куда-нибудь посмотреть.

Двадцать второе сентября. Она вспомнила этот день, вспомнила сразу и целиком, как будто он лежал сверху и ждал.

В сентябре Вера Павловна отправила ее в райцентр. Сказала, что кончился ее крем, тот самый, в синей банке, который продается только в аптеке на автовокзале. Оля сказала, что купит в среду, когда поедет за лекарствами. Свекровь уперлась: сегодня. Сегодня, и все, езжай.

Они поругались. Оля тогда сказала: вы что, ребенок? А Вера Павловна ответила своим медленным голосом, в котором за восемь лет так и не растаяло железо:

— Езжай. Пожалуйста.

Она сказала пожалуйста. Она за восемь лет говорила это слово, может быть, раза три.

Оля уехала. Ее не было четыре часа. Вернулась, в доме пахло чужим одеколоном, у крыльца были свежие следы шин, а свекровь лежала с закрытыми глазами и делала вид, что спит, и ресницы у нее дрожали.

— Кто приезжал?

— Никто.

— Вера Пална.

— Отстань. Крем привезла?

Оля привезла крем. И забыла. За зиму совсем забыла.

— Ну что там? — Мать стояла над ней. — Оля! Что ты молчишь, что там пишут?

Оля дочитала письмо до конца.

В самом низу, после слов о сроке и о том, что для оформления необходимо явиться лично с паспортом, была приписка от руки, синей ручкой, аккуратным почерком:

Ольга Сергеевна, позвоните мне до визита. Есть обстоятельства, которые Вам следует узнать от меня, а не от родственников.

Оля взяла телефон и набрала номер, напечатанный в шапке бланка.

Ей ответили после третьего гудка.

— Нотариальная контора Земцовой, слушаю вас.

— Здравствуйте. Меня зовут Тихонова Ольга Сергеевна. Мне пришло письмо.

В трубке зашуршали бумаги.

— Да, Ольга Сергеевна. Хорошо, что позвонили. — Голос был ровный, немолодой, деловой. — Вера Павловна оформляла у меня завещание в сентябре. Она приезжала не сама, я выезжала к ней на дом, поскольку она была маломобильна. Мы беседовали при двух свидетелях, ее дееспособность подтверждена, справка из психоневрологического есть, так что оспорить будет сложно, хотя пытаться, я думаю, будут.

— Подождите, — сказала Оля. — Я не понимаю. Что она мне оставила?

Мать за спиной перестала дышать.

Нотариус помолчала ровно секунду.

— Ольга Сергеевна. Жилой дом и земельный участок по адресу Береговая, восемнадцать. Целиком. Вам одной.

Оля стояла посреди кухни с письмом в руке.

Из трубки доносился ровный голос, что-то про шестимесячный срок, про госпошлину, про то, что сыну наследодателя ничего не завещано и он уже дважды приходил.

— И вот еще что, — сказала нотариус. — Ваш телефон, я так понимаю, у него есть?

— Есть.

— Тогда готовьтесь. Я обязана была уведомить всех участников. Письмо Константину Владимировичу ушло тем же числом, что и вам.

В этот момент телефон в Олиной руке дернулся и запищал, перебивая разговор.

На экране, поверх всего, высветилось: Костя.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru