# Ты вычеркнул меня. Я вычеркнула фамилию (фрагмент)

Вера Ланская

Сначала он вычеркнул ее из семейного чата. Потом из списка учредителей. Потом со стены в офисе, где висели фотографии первой команды, исчезла женщина в растянутом свитере, которая когда-то мыла полы в их первом цеху.Развод оформили за одно заседание. Кате оставили машину, съемную квартиру и настойчивую рекомендацию не появляться на отраслевых выставках.Заявление на возврат девичьей фамилии она подала в тот же день.Через полтора года на той самой выставке появляется новый бренд. Маленький стенд в дальнем ряду, три позиции, знакомый почерк в рецептуре и фамилия, которую Олег когда-то просил ее сменить, потому что звучит по-деревенски.Он подходит к стенду сам. И впервые за девятнадцать лет не знает, с чего начать разговор.

# Ты вычеркнул меня. Я вычеркнула фамилию. Вера Ланская

## Глава 1. Вас больше нет в этой группе

Дождь шел четвертый час, и парковка у музыкальной школы стала мелким серым озером.

Катя сидела в машине, положив телефон на руль. Племяннице Даше сегодня исполнялось четырнадцать. Катя набрала поздравление, стерла, набрала заново, приложила фотографию торта, который пекла ей прошлой осенью: три яруса и кривая ромашка из мастики.

Отправить.

Рядом с сообщением загорелся красный восклицательный знак. Она нажала еще раз. Потом еще.

«Вы больше не участник этой группы».

Группу «Наши» Катя завела семь лет назад, когда у Людмилы Ивановны первый раз прихватило сердце и всем срочно понадобился один общий номер. Четырнадцать человек. Сестры Олега, их мужья, дети, тетя Валя из Лисок, которая писала только голосовыми по три минуты. Дни рождения всех четырнадцати лежали у Кати в голове ровно, как таблица умножения. Она их никогда не записывала.

Она открыла личную переписку со свекровью и напечатала: «Людмила Ивановна, меня почему-то выкинуло из чата».

Сообщение ушло. Через минуту галочки посинели. Ответа не было.

Дверь школы распахнулась. Соня побежала через лужи, прижимая к животу папку с нотами, села в машину и впустила холод и запах мокрой шерсти.

— Ты почему без зонта? — спросила Катя.

— Он в шкафчике.

— Значит, зонт сухой.

Соня не улыбнулась. Шестнадцать лет, подведенные глаза, наушник в одном ухе всегда, даже когда музыка не играет.

— Сонь. Меня удалили из «Наших».

— Я знаю.

Пауза вышла длиннее светофора.

— Откуда?

— Бабушка утром написала. Сказала, так будет проще. Всем.

Катя посмотрела на дворники. Левый скрипел с сентября, она все собиралась его поменять и не меняла, потому что машину обслуживал водитель Олега, а просить водителя Олега стало неудобно еще в феврале.

— А тебе проще? — спросила она.

— Мам, у меня в субботу пробник по русскому.

Соня вставила второй наушник, и разговор кончился.

Дома Катя открыла ноутбук, потому что Гончаров прислал письмо: «Екатерина Сергеевна, к заседанию уточните, пожалуйста, состав имущества». Вежливо, на «вы», с подписью в три строки. Илья Андреевич Гончаров вел все юридические дела «Верты» одиннадцать лет и на дне рождения Сони танцевал с ней польку.

Она зашла на сайт налоговой и заказала выписку по своей же компании. Файл открылся мгновенно.

Раздел «Сведения об участниках».

Верников Олег Петрович, семьдесят процентов.

Дорошин Аркадий Львович, тридцать процентов.

Она пролистала вниз, до конца, потом вверх, потом снова вниз, как будто строчку можно было найти, если посмотреть внимательнее. Строчки не было. Дата внесения изменений: четвертое марта.

Четвертого марта она возила Соню к ортодонту.

А третьего марта была суббота, и она жарила блины, и Олег вошел на кухню с синей папкой, положил ее на угол стола, подальше от масла.

— Кать, подпиши, это техническое.

— Что за техническое?

— Банк не любит, когда в учредителях много физлиц. Залог по кредитной линии. Формальность на квартал.

Он протянул ей ручку. Дешевую белую ручку с логотипом их первой выставки, две тысячи четырнадцатый год, они тогда сами клеили эти логотипы вечером в номере. Катя вытерла руки о полотенце и подписала, не читая, потому что блин на сковороде начинал гореть, а она за девятнадцать лет ни разу не читала того, что подписывала для него.

Она набрала Аркадия Львовича.

— Катюша! — сказал он слишком радостно. — Я тебе перезвоню, я в отпуске.

— Аркадий Львович, я в выписке.

Пауза.

— Что в выписке?

— Меня в выписке нет.

Он подышал в трубку. Где-то у него играло радио, обычное автомобильное радио, никакого отпуска.

— Катюш, — сказал он наконец. — Я тебе как крестный отец Сони говорю: не лезь. Олег тебя не обидит. Он же не зверь.

— Он не зверь, — согласилась Катя.

Она положила трубку первой, чего не делала никогда.

В понедельник она поехала за вещами.

Производство «Верты» стояло на окраине, за железнодорожным переездом: два ангара, крашеный забор, парковка на сорок мест. Восемь лет назад тут было поле с бурьяном, а первый цех у них был на Заводской, двенадцать, сто двадцать квадратов с подтекающей крышей.

На проходной сидел новый охранник и долго искал ее в списке.

— Как фамилия?

— Верникова.

Он поднял глаза. Потом опустил. Потом позвонил кому-то и сказал в трубку негромко: «Тут женщина, говорит, Верникова».

Пропуск ей выписали разовый, категория «посетитель», с зеленой полосой.

Внутри пахло как всегда: теплый воск, спирт, немного цитруса от мойки. Этот запах она узнала бы с завязанными глазами в любой точке страны.

Коридор к лаборатории шел мимо стены с фотографиями. Стену придумала она, в шестнадцатом году, когда компания переехала и все стало слишком гладким. Двенадцать снимков в одинаковых черных рамках, история «Верты» по годам. Первый кадр: две тысячи девятый, Заводская, двенадцать, семь человек у ворот, снег, Витя Гуляев с сигаретой, Олег в пуховике, и она с краю, в растянутом сером свитере, с ведром в руке, потому что за десять минут до этого домывала пол.

Катя дошла до стены и остановилась.

Кадр был тот же. Ворота, снег, семь человек. Только людей было шесть, и Витя стоял чуть иначе, и сигарета у него была не прикурена.

Правого края с ведром не существовало.

— Другим аппаратом снимали, — сказал Витя за ее спиной.

Он постарел за эти годы больше всех, оброс, стал ходить враскачку. Пахло от него сваркой и валидолом.

— В том году две камеры было, Толик еще с мыльницей бегал. Лерочка нашла второй кадр в архиве. Говорит, свет лучше.

— Свет лучше, — повторила Катя.

— Кать. — Витя посмотрел в сторону. — Я сказал, что так нехорошо. Мне сказали, что это сайт, а не музей.

В лаборатории Марина Ковалева паяла что-то в ноутбуке и не подняла головы, когда Катя вошла. На столе стояли ее весы, аналитические, с щербиной на крышке, Катя их покупала в Твери с рук в две тысячи одиннадцатом.

— Марин.

— Здравствуйте, Екатерина Сергеевна.

Три года они были на «ты». Катя вытащила ее из школьной лаборантской, доучивала два года, возила на курсы в Питер за свой счет.

— Я за тетрадью и за весами.

— Весы на балансе, — сказала Марина в экран. — Их нельзя.

— Хорошо.

Катя открыла нижний ящик стеллажа. Тетрадь лежала там, где всегда: клеенчатая обложка, синяя, углы обтерлись до картона. Первая рабочая тетрадь, две тысячи девятый и десятый год. Ее почерк, ее сокращения, ее дурацкая привычка ставить рядом с ключевым шагом жирную цифру четырнадцать в кружке.

Она сунула тетрадь в сумку.

— Марин, посмотри на меня.

Марина подняла глаза. Они были красные.

— У меня ипотека до сорок седьмого года, — сказала она. — И мама в Валуйках.

— Я знаю.

— Вы не знаете. У вас никогда не было ипотеки.

Это была правда, и от нее Кате стало нечем дышать сильнее, чем от стены в коридоре.

В дверях стояла Лера. Двадцать девять лет, светлые волосы, аккуратная папка, бейдж «бренд-директор». Она пришла в компанию в позапрошлом году и за полгода перебрала им весь визуал.

— Екатерина Сергеевна, вам помочь донести?

— Я справлюсь.

— Я провожу.

Они дошли до проходной молча. У турникета Лера вдруг сказала:

— Вы очень много сделали. Я правда так думаю. Я разбирала архив, я видела накладные за одиннадцатый год, вы возили сырье на своей машине.

— Возила.

— Просто это уже другая компания. — Лера произнесла это без злости, тихо, как диагноз. — Извините.

Катя вышла на парковку и поняла, что не может вспомнить, где оставила машину.

Заседание назначили на среду, на десять сорок.

Она приехала в девять и просидела час на подоконнике в конце коридора, потому что в зале ждала женщина с грудным ребенком и двумя пакетами документов, и Кате стало стыдно занимать стул.

Олег пришел в десять тридцать восемь, в темном пальто, один. От него пахло тем самым парфюмом с кедром, который она выбирала ему в дьюти-фри восемь лет назад и с тех пор дарила каждый декабрь.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Он посмотрел на ее сумку, на клеенчатый угол тетради, торчащий наружу, и ничего не сказал.

Судья Прохорова читала быстро. Общего имущества, подлежащего разделу, стороны не заявляют. Спора о детях нет, ребенок остается проживать с матерью. Расторгнуть брак между Верниковым Олегом Петровичем и Верниковой Екатериной Сергеевной.

Одиннадцать минут. Катя засекла машинально, как засекала выдержку эмульсии.

Девятнадцать лет, три квартиры, два цеха, роды в областной больнице в снегопад, шестьсот километров с бидонами живицы в багажнике, ночь, когда сгорел реактор и они вдвоем оттирали копоть до утра.

Одиннадцать минут.

В коридоре ее догнал Гончаров. Расстегнутое пальто, портфель, виноватое лицо.

— Екатерина Сергеевна. Пара технических моментов.

— Слушаю.

— Машина остается вам, ПТС переоформим на следующей неделе, я подготовлю. Квартиру на Гвардейской компания оплачивает до тридцать первого декабря, дальше вы решаете сами. — Он помолчал. — И еще. Осенью отраслевая выставка. Олег Петрович просил передать: не надо.

— Что не надо?

— Не надо появляться. — Гончаров смотрел на свой портфель. — Это не запрет. Это рекомендация. Я обязан был передать формулировку дословно.

— Дословно вы уже передали.

— Екатерина Сергеевна. — Он поднял глаза, и на секунду это был человек, который танцевал польку с восьмилетней Соней. — Возьмите себе юриста. Своего. Не моего знакомого, а вообще чужого.

Он ушел первым.

Отдел ЗАГС находился в двух кварталах, в сером здании с колоннами. Катя посмотрела на часы: четырнадцать сорок. До закрытия было два часа двадцать минут.

Окно номер три. Табличка: «Перемена имени, внесение исправлений». Очередь из одного человека.

За стеклом сидела Тамара Ивановна, женщина лет шестидесяти с прической как из телевизора девяностых.

— Слушаю вас.

— Я хочу вернуть добрачную фамилию.

— Развод сегодня?

— Сегодня.

— Решение суда вступит в силу через месяц. — Тамара Ивановна достала бланк. — Если вы возвращаете фамилию в рамках расторжения брака, это одна процедура. Но брак уже расторгнут по решению, и в записи акта вы остались Верниковой. Значит, будет перемена имени. Отдельная услуга.

— Хорошо.

— Госпошлина тысяча шестьсот. Срок рассмотрения до месяца, у нас обычно недели три. Ваша прежняя фамилия?

— Пряхина.

Тамара Ивановна написала печатными буквами и повернула бланк.

— Здесь причина. Пишите своими словами, коротко.

Катя взяла ручку, прикованную к стойке на веревочке. Веревочка была короткая, приходилось наклоняться.

Она написала: «Возвращаю фамилию, которую носила до брака».

— Теперь слушайте внимательно, я говорю один раз. — Тамара Ивановна загибала пальцы. — Свидетельство о перемене имени получите здесь. Дальше паспорт, тридцать дней, через МВД или госуслуги. СНИЛС, полис ОМС, ИНН, водительское удостоверение, загранпаспорт, банковские карты, все счета, работа, трудовая книжка, страховая, управляющая компания, оператор связи. Диплом не меняют, к нему прикладываете свидетельство. Недвижимость перерегистрировать не надо, но при сделке приложите. Все успели?

— Почти.

— Дети есть несовершеннолетние?

— Дочь. Шестнадцать.

— Фамилия ребенка не меняется, — сказала Тамара Ивановна. — Это надо понимать сразу, чтоб потом сюда не приходить с криком. Ребенок остается Верникова. По вашему заявлению мы внесем изменения в запись акта о ее рождении, но только в графу «мать». Там будете вы, новая. А она останется прежняя.

— То есть в свидетельстве дочери я буду другая женщина.

— В свидетельстве дочери вы будете вы, — спокойно ответила Тамара Ивановна. — Просто под другой фамилией. Люди это тяжело переносят, поэтому я и предупреждаю. Заявление на изменение записи о ребенке пишем сразу или потом?

Катя посмотрела в окно. Через дорогу мужчина в оранжевом жилете сбивал ломом лед с крыльца, методично, по одному куску.

— Потом, — сказала она.

— Правильно. Спешить некуда, вы никуда не денетесь.

В машине Катя разложила на коленях квитанцию. Восемьсот рублей она уже заплатила через терминал в холле, второй платеж шел за выдачу.

На обороте квитанции было пустое место.

Она достала ручку и расписалась.

Подпись начиналась с большой петли, потому что девятнадцать лет она начиналась с буквы «В», и рука вела петлю сама, без участия головы.

Катя зачеркнула. Расписалась снова, с «П». Вышло чужое, детское, с дрожащим хвостом.

Она расписалась в третий раз, в четвертый, в шестой, заполняя оборот квитанции косыми рядами, пока подпись не перестала спотыкаться.

Пряхина.

По-деревенски, как он говорил все девятнадцать лет. Пряхина, Кать, ну ты сама послушай, как это звучит на визитке.

Она сложила квитанцию вчетверо и убрала в тетрадь с клеенчатой обложкой, между страницами за март две тысячи десятого.

Телефон звякнул. Сообщение от Сони: «Мам, я у бабушки. Она блины напекла».

## Глава 2. Двести тысяч и одна подпись

Пирог она пекла три часа, с картошкой и грибами, на том самом тесте, которое Людмила Ивановна одобряла последние девятнадцать лет с одной и той же оговоркой: соли многовато.

К подъезду Катя подошла в семь вечера, держа противень на вытянутых руках, как поднос с орденами.

Дверь открыла Соня.

— Мам, ты чего.

— Я за тобой. И вот.

В квартире работал телевизор, громко, потому что Людмила Ивановна не признавала слуховой аппарат. Пахло валокордином и вареным луком.

— Катя, — сказала свекровь из кресла, не вставая. — Ты садись.

Катя поставила противень на кухонный стол и села на табурет, на котором сидела с двухтысячного года.

— Людмила Ивановна, я по поводу чата.

— Какого чата.

— «Наши». Вы меня удалили.

Старуха взяла пульт и убавила звук. Это заняло у нее секунд двадцать, и все двадцать секунд Катя смотрела на ее руки, узловатые, в коричневых пятнах, руки, которые она мазала своим же кремом каждый вечер два года подряд, когда свекровь лежала после перелома.

— Я тебя не удаляла, — сказала Людмила Ивановна. — Я попросила Иру. Я в этих кнопках не понимаю.

— Зачем?

— Затем, что там четырнадцать человек и все читают. Ты бы написала что-нибудь про Олега, Танька бы ответила, начался бы базар. Я старая, Катя. Мне не нужен базар.

— Я бы не написала.

— Ты бы не написала, — согласилась свекровь. — Ты и раньше никогда ничего не писала. За тебя всегда решали, а ты соглашалась, и я думала, какая хорошая девочка.

Она посмотрела в телевизор.

— Я тебе тридцать раз говорила: оформи что-нибудь на себя. Квартиру, долю, хоть гараж. Ты смеялась.

— Мы были одна семья.

— Все одна семья, пока не два адреса. — Людмила Ивановна помолчала. — Катя, я тебя люблю. Но у меня один сын. Ты пирог оставь, я утром разогрею.

В машине Соня долго молчала, потом сказала:

— Ты зачем это сделала.

— Что.

— Пирог.

Катя не ответила. Левый дворник скрипел.

В четверг она поехала на собеседование в «Аквалон».

Это был их прямой конкурент, третий по обороту в регионе, серые корпуса за Северным мостом. Кате было сорок четыре года, и она восемь лет не сидела ни на одном собеседовании в жизни, потому что все восемь лет была женой владельца.

Резюме она составляла в четыре часа ночи и трижды стирала строчку «домохозяйка».

Технический директор Рустам Ахметович Сафин оказался невысоким, лысым и очень быстрым. Он не стал спрашивать про сильные и слабые стороны. Он поставил перед ней три пронумерованных флакона без этикеток.

— Работайте.

Катя открыла первый. Понюхала с расстояния, потом поднесла ближе, растерла каплю между пальцами, подождала.

— Крем-барьер, эмульсия прямая, жирность процентов двадцать пять. Консервант феноксиэтанол, много, чувствуется. Отдушка турецкая, дешевая, у нее верх разваливается за сорок минут.

Второй.

— Это ваш. «Аквалон Про», зимняя серия. У вас тут ошибка, кстати. Вы поменяли поставщика воска, и текстура поплыла, она вязнет на пятой минуте. Люди будут жаловаться, что липнет.

Сафин снял очки.

— Мы поменяли поставщика в августе.

— Значит, с августа жалуются.

Третий флакон она держала дольше остальных. Кедр, полынь, что-то тяжелое снизу, живичное.

— А это моя «Тайга», — сказала Катя. — Разобранная и собранная обратно. Плохо собранная. Вы взяли отдушку и забыли, что там дело не в отдушке.

— А в чем?

— В выдержке. Массу надо держать сорок минут лишних при пятидесяти двух градусах. Это не написано ни в одной спецификации, потому что это придумала я, и я записала это в тетради от руки.

Сафин смотрел на нее секунд пять.

— Оклад сто сорок, испытательный три месяца, — сказал он. — Кадры позвонят завтра, выйдете с понедельника. И, Екатерина Сергеевна. Про «Тайгу» вы мне больше при свидетелях не рассказывайте.

Она вышла на улицу и минуту стояла, глядя на серый корпус.

Сто сорок тысяч. Она не зарабатывала своих денег с две тысячи двенадцатого года.

Аркадий Львович назначил встречу в кафе на набережной и заказал сырники, хотя ему было нельзя.

— Катюша, ты похудела. Тебе идет.

— Аркадий Львович, мне нужно тридцать процентов.

Он аккуратно положил вилку.

— У меня их и было тридцать. Пятнадцать лет. Формально они были на Олеге, я знаю, но мы втроем сидели на Заводской и делили, и вы оба помните, кто варил первую партию.

— Катюш.

— Я не прошу подарить. Я прошу выкупить у него мою долю и продать ее мне в рассрочку. На десять лет. Под любой процент.

Аркадий Львович вытер рот салфеткой, потом сложил ее вчетверо, потом развернул обратно.

— Женька в марте едет на четвертый курс реабилитации, — сказал он. — Это девять тысяч евро без дороги. В шестнадцатом году, когда его сбили, Олег привез мне деньги в пакете через два часа после звонка. Не через два дня. Через два часа.

— Я помню. Я собирала этот пакет.

— Вот. — Он посмотрел ей в глаза первый раз за встречу. — И ты понимаешь, почему я не могу быть на двух сторонах. Я не благородный человек, Катюша. Я трусливый и старый, и у меня один ребенок.

Катя кивнула.

— Ты вообще зря сейчас дергаешься, — сказал он мягче. — Ты пересиди эту зиму. Весной у них большой запуск, «Тайга» в новой упаковке, они под нее весь выставочный стенд перестраивают, Лерка сто пятьдесят макетов нарисовала. Как отгремит, Олег подобреет. Он всегда после запусков добрый.

— Весной, — повторила Катя.

— В апреле. — Аркадий Львович снова взялся за вилку. — Слушай, а ты помнишь, как ты в одиннадцатом году таскалась к нотариусу со своими бумажками? Мы с Олегом ржали, помнишь? Женщина, говорим, ты рецепт борща еще запечатай.

— Помню.

— Хорошая ты была. Смешная.

Он заплатил за оба кофе и ушел первым, торопливо, как уходят от больных.

В пятницу Катя приехала в «Верту» по записи, как посетитель, с пропуском с зеленой полосой.

В переговорной она разложила на столе три распечатки. Всю ночь она считала себестоимость, всю ночь верстала таблицу в бесплатном редакторе и три раза пересчитывала фонд оплаты.

Олег вошел через двадцать минут после назначенного. Сел напротив, не снял пальто.

— Кать, у меня двенадцать минут.

— Мне хватит семи.

Она развернула к нему первый лист.

— Малая серия. Три позиции ручной варки, объем до двухсот банок в месяц, премиальный сегмент, цена втрое от вашей полки. Вы не умеете в ручное, у вас линия на восемь тонн, вам это невыгодно ставить. А мне выгодно. Я беру цех по вторникам, ночную смену, оплачиваю сырье и электричество, отдаю вам двадцать процентов с выручки.

— Дальше.

— Второй лист. Я не прошу долю. Я прошу договор подряда на год. Я не выхожу к вашим клиентам, не хожу на ваши переговоры, не появляюсь на выставке.

Олег читал. Он читал быстро, он всегда читал быстро, и в этом было единственное, чему он ее так и не научил.

— Хорошая математика, — сказал он. — Ты в цифрах всегда была лучше меня.

— Я знаю.

— И это правда обидно.

Он отодвинул листы.

— Кать, я скажу неприятное, но давай один раз и без слез. В двенадцатом году ты сама пришла и сказала: Сонька болеет, я побуду с ней год. Я не выгонял. Я сказал: конечно. Год стал десятью. Десять лет я вставал в пять и ложился в час, а ты варила пробы на кухне и присылала мне фотографии баночек.

— Эти баночки сейчас на твоей полке.

— Три позиции из сорока двух. — Он говорил ровно, без злобы, и от этого было хуже. — Я собрал завод, склад, логистику, сто девяносто человек с семьями. А ты собрала кухню. Я не спорю, что кухня была первой. Я спорю, что она осталась равной.

Катя держала руки под столом, чтобы он не видел.

— Ты вычеркнул меня со стены, Олег. Со стены. Это не про равенство.

— Стена была решением Леры, и я его согласовал, и да, это было мелко. — Он потер лицо. — Кать. Я не хочу с тобой воевать. Я хочу тебя закрыть. Хорошо закрыть, спокойно.

— Тогда подпиши подряд.

— Подпишу.

Она моргнула.

— Подпишу, — повторил Олег. — Двести тысяч в месяц фиксом, вторники твои, сырье за мой счет, а не за твой. Квартиру на Гвардейской оставляю за компанией до конца следующего года. Соне репетиторов и универ я и так тяну.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— Два условия.

Катя развернула. Соглашение. Пункт первый: все рецептуры, разработки, рабочие записи и тетради, созданные в период с две тысячи девятого года, признаются служебным результатом и принадлежат обществу.

— Тетрадь ты уже забрала, — сказал он. — Я не буду ее у тебя отнимать. Я просто хочу бумагу.

— Второе условие.

— Забери заявление из ЗАГСа.

В переговорной было очень тихо. За стеной гудела линия розлива.

— Девятнадцать лет, — медленно сказала Катя, — ты просил меня сменить фамилию. Пряхина звучит по-деревенски, Кать. Пряхина не поставишь на визитку. Пряхина, ты бы еще Лаптева была.

— Просил.

— А теперь?

Олег посмотрел на нее спокойно, и в этом взгляде впервые не было ничего личного.

— А теперь Верникова стоит на банке, и ее знают в семи регионах. — Он пожал плечами. — Ты в этой фамилии двадцать лет. Она такая же моя, как твоя. Я не хочу, чтобы завтра где-нибудь всплыла вторая женщина с моей фамилией и своей баночкой.

— Я не буду делать баночку.

— Кать. — Он улыбнулся почти тепло. — Ты будешь.

Она взяла ручку. Обычную гелевую, из подставки на столе переговорной.

Рука лежала на бумаге. Двести тысяч в месяц. Вторники. Квартира до декабря следующего года. Соня со своими репетиторами по восемь тысяч за занятие.

Ей нужно было просто расписаться, как она расписывалась всю жизнь, не читая, потому что блин горел на сковороде.

— Дай мне сутки, — сказала она.

— До понедельника, — ответил Олег и посмотрел на часы. — Двенадцать минут вышли.

Кадровичка из «Аквалона» позвонила в субботу в десять утра, когда Катя стояла на табурете и разбирала антресоль.

— Екатерина Сергеевна, доброе утро. К сожалению, вынуждена сообщить: позиция закрыта внутренним переводом. Мы обязательно свяжемся с вами, если появится подходящая.

— Меня Сафин утверждал. В четверг.

— Позиция закрыта, Екатерина Сергеевна. Хорошего дня.

Катя постояла на табурете еще минуту.

Потом сняла с антресоли пакет, который не открывала с переезда. Внутри лежала зимняя резина, детские лыжные ботинки Сони и серый свитер, растянутый в вороте, с дыркой на локте и коричневым пятном от воска у подола.

В нем она мыла пол на Заводской, двенадцать, в две тысячи девятом, в тот день, когда их фотографировали у ворот.

Катя положила свитер отдельно, на стул. Выбрасывать не стала.

Телефон дзинькнул. Марина Ковалева: «Екатерина Сергеевна, извините меня».

Через минуту: «Сообщение удалено».

Соня вернулась в шесть и до ужина сидела в комнате. За столом она ела молча, а потом положила вилку и спросила:

— Ты фамилию меняешь?

— Да.

— И когда собиралась мне сказать?

— Сонь, я подала заявление в среду. Я тебе сказала бы, когда придет свидетельство.

— То есть через месяц. — Соня смотрела в тарелку. — Папа сказал сегодня. Он показал мне бумагу. Там про мое свидетельство о рождении. Что тебя оттуда уберут.

— Не уберут. Поменяют фамилию в графе «мать».

— Это одно и то же!

Она сказала это громко, и Катя поняла, что дочь готовила этот крик весь день и все равно не смогла сказать спокойно.

— Мам, ты понимаешь, что у нас будут разные фамилии? Я Верникова. Ты будешь никто. Меня в школе спросят, и я что скажу?

— Скажешь, что твою маму зовут Екатерина Пряхина.

— Я не хочу это говорить!

Соня встала так резко, что табурет упал.

— Ты сначала сделала, а потом сообщила. Как папа. Вы одинаковые, вы оба сначала делаете.

Она ушла в комнату и закрыла дверь. Не хлопнула, а именно закрыла, аккуратно, и это было страшнее.

В воскресенье Катя вернулась из магазина в четыре часа.

У подъезда стоял черный «крузак» Олега с включенными фарами. Соня выкатывала из двери чемодан, тот самый, красный, с которым ездила в лагерь.

Катя опустила пакеты прямо на асфальт.

— Сонь.

— Я поживу у папы. У меня оттуда до репетитора двадцать минут, а отсюда час десять.

— Соня.

Дочь остановилась. Она стояла в трех шагах, в куртке нараспашку, и очень старалась держать лицо.

— Мам, я не выбираю. Правда. Просто ты сейчас все ломаешь, и я не могу под этим жить, у меня одиннадцатый класс.

— Я не ломаю. Я собираю.

— Ты вычеркнула фамилию, — сказала Соня. — Он вычеркнул тебя, ты вычеркнула фамилию. Я не хочу быть следующей в этом списке.

Она подкатила чемодан к машине. Олег вышел, забрал ручку, закинул его в багажник, ничего не сказал.

Катя догнала его у водительской двери.

— Олег. Ей шестнадцать. Ты не имеешь права.

— Она сама позвонила. — Он сел за руль и опустил стекло. — Я не звал, Кать. Она набрала в час дня и сказала: забери.

Он посмотрел на нее снизу вверх, и на секунду в его лице появилось что-то похожее на жалость.

— Насчет понедельника, — сказал Олег. — Ты все равно заберешь заявление. Просто ты пока не знаешь почему.

— Знаю. Я не заберу.

— Тогда завтра утром открой реестр товарных знаков. — Он тронул стекло вверх. — Класс третий. Косметика.

Стекло поднялось.

## Глава 3. Дальний ряд

В шесть двенадцать утра Катя сидела на кухне в куртке, потому что за ночь выстыла батарея, и грела ладони о кружку с остывшим чаем.

Ноутбук показывал открытые реестры.

Она вбила семь букв в поисковую строку и минуту не нажимала кнопку.

Потом нажала.

Заявка номер 2023741186. Обозначение словесное: ПРЯХИНА. Классы МКТУ: 03. Заявитель: общество с ограниченной ответственностью «Верта». Дата поступления заявки: одиннадцатое ноября.

Развод был двенадцатого.

Катя открыла календарь в телефоне и проверила дважды, потому что первый раз не поверила глазам, а второй раз не поверила календарю.

Одиннадцатого ноября, во вторник, она весь день выбирала, в чем пойти в суд. Она перегладила три блузки. В тот самый день, пока она гладила, юрист Гончаров подавал заявку на ее девичью фамилию.

Значит, решение принималось раньше. Значит, кто-то сел, посчитал и сказал вслух: она вернет Пряхину. Она девятнадцать лет терпела, что над этой фамилией смеются, и как только сможет, вернет ее в тот же день.

Он знал ее лучше, чем она думала.

Катя допила холодный чай в четыре глотка.

К школе она подъехала к половине восьмого и встала так, чтобы Соню не смущать: через дорогу, у аптеки.

Дочь вышла из отцовской машины, поправила рюкзак, увидела ее и пошла через переход медленно, как идут к врачу.

— Мам, у меня в восемь физика.

— Восемь минут.

Они сели в машину. От Сони пахло чужим кондиционером для белья, и Катя поймала себя на том, что этот запах ее оскорбляет, и что стыдиться этого поздно.

— Ты видела реестр? — спросила Соня.

Катя повернулась к ней.

— Откуда ты знаешь про реестр?

— Папа вчера в машине по громкой связи говорил с Ильей Андреевичем. Я сзади сидела. — Соня смотрела прямо. — Они думают, что я в наушниках. Я всегда в наушниках, поэтому они думают.

— И что ты слышала?

— Что фамилию застолбили в ноябре. И что теперь ты никуда не денешься.

Соня отвернулась к окну.

— Мам, я вчера полночи ревела. Не из-за тебя. Из-за того, что он это сделал заранее и был при этом абсолютно спокойный. Он не злился. Он просто планировал.

Катя молчала. Ей очень хотелось сказать: вот видишь. И она понимала, что это будет самое дешевое, что она может сделать со своей дочерью.

— Сонь. Живи у папы, сколько нужно.

— Ты не будешь меня уговаривать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что тебе шестнадцать и одиннадцатый класс, и до репетитора двадцать минут, а не час десять. — Катя говорила ровно, и это стоило ей всего, что у нее было к семи сорока утра. — И потому что если я тебя сейчас перетяну, ты будешь всю жизнь думать, что тебя перетянули.

Соня закусила губу.

— А если я потом захочу поменять фамилию? Ну, на твою.

— Тогда после восемнадцати ты придешь в ЗАГС одна и напишешь заявление. Без папы и без меня. Это будет твое дело, а не наше.

— А до восемнадцати?

— До восемнадцати нужно согласие обоих родителей. То есть его и мое. То есть это опять было бы наше, а не твое.

Соня кивнула, взялась за ручку двери и вдруг сказала, не поворачиваясь:

— Ты пирог тогда зря отвезла. Бабушка его в мусор выкинула, сказала, соли многовато.

Дверь захлопнулась. Соня перебежала дорогу и не обернулась.

Катя досчитала до двадцати, включила поворотник и поехала в центр.

Патентный поверенный Ольга Тимофеевна Черных сидела в двух комнатах на четвертом этаже старого дома, среди стеллажей и одного огромного фикуса, подвязанного к трубе.

— Садитесь, чай не предлагаю, у меня чайник сгорел.

Катя выложила распечатку заявки.

Ольга Тимофеевна читала долго, поджав губы, потом сняла очки.

— Ну что. Скажу как есть, вы не девочка.

— Говорите.

— Приоритет за ними. Одиннадцатое ноября, а вы сегодня даже заявку не подали. Это как в очереди: кто первый занял, того и место. Экспертиза по существу идет от года до полутора. Значит, до весны следующего за этой весной года решения не будет.

— Полтора года.

— Примерно. — Ольга Тимофеевна постучала ручкой по столу. — Теперь хорошее. Пока знак не зарегистрирован, у них нет исключительного права. Запретить вам они ничего не могут. Ни варить, ни продавать, ни писать свою фамилию на банке. Могут пугать письмами. Письмами вас будут пугать регулярно, привыкайте.

— А когда зарегистрируют?

— Тогда будет неприятно. — Она посмотрела на Катю поверх очков. — Но не смертельно. Есть пункт про обозначения, тождественные фамилии известного лица: такое регистрируют только с согласия этого лица. Вы сейчас не известное лицо, вы женщина с тетрадкой. А вот если за полтора года о Пряхиной будут писать, если у вас будут продажи, каталоги, отраслевая пресса, участие в выставках, тогда мы приносим все это в палату по патентным спорам и говорим: господа, вы зарегистрировали чужое имя, зная о нем. Это называется недобросовестность. Доказывается тяжело, но доказывается.

— То есть мне надо стать заметной раньше, чем они получат свидетельство.

— Вам надо стать заметной и оставить следы. — Ольга Тимофеевна написала на листке два слова и подчеркнула. — Следы, Екатерина Сергеевна. Даты. Все, что можно подтвердить бумагой.

— У меня есть тетрадь. Рабочая, с девятого года.

— Тетрадь дома в ящике не документ. Это просто тетрадь. — Поверенная развела руками. — Другое дело, если бы вы ее когда-нибудь предъявляли третьему лицу с фиксацией даты.

Катя вспомнила сырники на набережной и голос Аркадия Львовича. Женщина, говорим, ты рецепт борща еще запечатай.

— Сколько стоит вести меня?

— Свою заявку подадим комбинированную, слово плюс графика, чтобы не биться лоб в лоб. Пошлины около тридцати пяти. Мне шестьдесят за все ведение, можно частями.

— Возьмите частями.

Дома Катя села на пол в коридоре и достала синюю тетрадь.

Она листала ее медленно, страницу за страницей. Пятна от масла. Ее почерк, тогда еще круглый. Цифра четырнадцать в кружке на восемнадцатом листе, напротив строки: «выдержка 40 мин лишних при 52, иначе не раскрывается».

Между сорок вторым и сорок третьим листом лежал плотный конверт, склеенный от старости.

Она забыла про него настолько прочно, что несколько секунд просто смотрела.

Внутри было два предмета.

Первый: бланк с гербом. «Свидетельство об удостоверении времени предъявления документа». Нотариус такой-то, город такой-то, шестнадцатое июня две тысячи одиннадцатого года. Предъявлена тетрадь рабочая, листы с первого по сороковой, прошито и скреплено печатью, копия хранится в делах нотариуса.

Она подавала ее сама, в свой выходной, потому что прочитала в журнале статью и весь вечер спорила с Олегом, а он смеялся и говорил, что она играет в шпионов.

Второй предмет был фотографией. Бумажной, десять на пятнадцать, выцветшей по краю.

Ворота на Заводской, двенадцать. Снег. Семь человек. Витя Гуляев с сигаретой. Олег в пуховике, молодой, худой, с этим своим глупым счастливым лицом.

И она с краю, в растянутом сером свитере, с ведром.

Катя долго сидела на полу.

Потом встала, положила фотографию на подоконник, лицом в комнату, и пошла звонить Жанне.

Жанна Ляшко училась с ней на одном потоке и держала теперь маленькую испытательную лабораторию при пищевом комбинате: два помещения, вытяжка, старый реактор на пятьдесят литров.

— Восемнадцать квадратов, двадцать две в месяц, вода и свет мои, реактор по графику, — сказала Жанна по телефону, не спросив ни слова про развод. — Кать, ты только сразу скажи: ты играешься или ты работать?

— Работать.

— Тогда приезжай в среду с деньгами.

Машину Катя продала в четверг.

Серебристый кроссовер, три года, полный дилерский сервис, тот самый, который «остается вам». Покупатель приехал с женой, они обошли машину два раза, и жена сказала мужу вполголоса, что цвет немаркий.

— Дворник левый скрипит, — сказала Катя. — Я так и не поменяла. Резинка стоит четыреста рублей.

— Спасибо, что сказали, — удивился мужчина.

Она пересчитала перевод в приложении. Взяла на сдачу старую «Ладу» у соседа за двести тысяч, с прицепным и без кондиционера.

Осталось миллион девятьсот сорок тысяч. Все ее деньги на земле.

Аренда за три месяца вперед: шестьдесят шесть.

Гомогенизатор погружной, бэушный: сто девяносто.

Весы аналитические, новые, без щербины на крышке: пятьдесят восемь.

Сырье первой закупки: триста двадцать.

Пошлины и поверенная: пятьдесят пять.

Регистрация ИП: пошлины нет, только час в МФЦ.

В пятницу вечером она открыла сайт выставки.

Ближайшая была в апреле, через пять месяцев. Та самая, где Лера уже рисовала сто пятьдесят макетов под новую «Тайгу». Катя посмотрела на дату и поняла, что за пять месяцев она сделает только позор: сырую линейку, кривые этикетки и лицо человека, который пришел доказывать.

Она пролистала ниже.

Следующая весенняя выставка стояла через семнадцать месяцев.

Полтора года. Ровно столько, сколько Ольга Тимофеевна отвела экспертизе.

Катя открыла схему павильона. Дорогие острова в центре были заняты на два года вперед. Она увела карту в правый нижний угол, где ряды сужались и заканчивались служебным выходом.

Стенд D-47. Два квадратных метра. Дальний ряд, предпоследнее место, напротив колонны.

Бронь с предоплатой шестьдесят восемь тысяч. Внизу, серым мелким шрифтом: предоплата не возвращается при отказе позднее чем за девяносто дней до начала мероприятия, а также при отказе по инициативе экспонента.

Она читала эту строчку четыре раза.

Шестьдесят восемь тысяч за место, до которого полтора года, у колонны, в ряду, куда люди заходят, только если ищут туалет.

Катя ввела номер карты и нажала оплатить.

Пришла квитанция. Она распечатала ее в Жанниной лаборатории в среду и повесила над рабочим столом на канцелярскую кнопку, рядом с фотографией с Заводской.

Олегу она написала в понедельник вечером, как обещала, одной строкой:

«Заявление я не забираю. Спасибо за предложение».

Он не ответил ни в понедельник, ни потом.

Свидетельство о перемене имени она получила через девятнадцать дней, в окне номер три, у Тамары Ивановны, которая посмотрела на нее поверх очков и сказала:

— Расписываться будете по-новому. Тренировались?

— Тренировалась.

Первую партию она варила в субботу.

Приехала в семь утра, включила свет, надела серый свитер с дыркой на локте, потому что халат остался в «Верте» вместе со всем остальным.

Три позиции. Балансирующий крем на живице, плотный бальзам для рук, который она когда-то делала для свекровиных пальцев, и та самая «Тайга», без единого чужого слова в составе, честная, с сорока лишними минутами выдержки при пятидесяти двух градусах.

Реактор гудел. Жанна два раза заглядывала, ничего не спрашивала, приносила чай.

К шести вечера на столе стояло шестьдесят банок. Стекло, тридцать миллилитров, черная крышка.

Этикетки Катя нарисовала сама, в бесплатном редакторе, и напечатала в типографии за углом на самоклейке: сто штук, четыреста двадцать рублей.

Она взяла первую банку и приложила этикетку криво.

Отодрала. Ноготь оставил на бумаге белую царапину.

Взяла вторую этикетку, выровняла по шву стекла, прижала большим пальцем от центра к краям, как учил ее когда-то Витя Гуляев с наклейками на бочках.

Прямо.

ПРЯХИНА. Ниже мелко: балансирующий крем, партия 001, 60 шт.

Она поставила банку на подоконник, рядом с фотографией.

Телефон зазвонил в половине восьмого. Аркадий Львович.

— Катюша! Ты как? Я тебя обыскался, у тебя номер тот же?

— Тот же.

— Слушай. — Он выдохнул, и она услышала, как он закрывает дверь. — Я тут подумал. Я тебе дам денег.

Катя смотрела на банку.

— Сколько?

— Три миллиона. Своих, не спрашивай откуда, я сорок лет работаю. Беспроцентно, отдашь когда сможешь, хоть через семь лет. Открывай что хочешь, аренду, оборудование, я тебе и покупателей приведу, у меня в Ростове знакомые сети.

— Аркадий Львович.

— Одно условие, Катюш. Одно. — Голос у него стал тише. — Никаких выставок. Совсем. Ни весной, ни через год, ни через два. Работай тихо, продавай хоть вагонами, только не появляйся там, где Олег.

Катя молчала. За окном шел мокрый снег, и от банки на подоконнике по стеклу тянулась длинная тень.

— Ты подумай, не отвечай сейчас, — заторопился Аркадий Львович. — И вот еще что. Ты только не пугайся. Гончаров вчера запросил у меня все документы за одиннадцатый год. Все подряд, договоры, акты, переписку.

— Зачем ему одиннадцатый год?

— Он сказал: и нотариальные тоже. — Аркадий Львович помолчал. — Катюш. Он спрашивал, к какому нотариусу ты тогда ходила.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru