# Труп нашли не там, где убили (фрагмент)

Аркадий Ветер

Тело бизнесмена Артёма Рябцева поднимают из затопленного карьера на окраине Ольшанска ранним октябрьским утром, и первым к воде спускается следователь Игорь Дорохов — человек, который двадцать лет назад потерял в этом же карьере отца, тоже следователя, чьё дело так и не закрыли. Официальная версия проста: пьяный, поскользнулся, утонул. Но у Дорохова с первой минуты не сходится арифметика — ил в лёгких не тот, что в карьере, часы жертвы остановились на три часа позже, чем говорит вдова, а телефон Рябцева отправил сообщение уже после того, как его якобы видели мёртвым. Тело нашли не там, где убили, — и это меняет всё. Чем глубже Дорохов копает, тем яснее видит: за спонсором предвыборной кампании тянется цепочка старых должников, разорённый партнёр по бизнесу и жена, которая слишком спокойно отвечает на вопросы. А в архиве районного отдела обнаруживается папка двадцатилетней давности — с тем же карьером, тем же почерком убийцы и именем его собственного отца на обложке. Это не просто новое дело. Это шанс закрыть старое — если Дорохов успеет раньше, чем те, кому нужно, чтобы карьер и дальше хранил свои тайны.

# Труп нашли не там, где убили. Аркадий Ветер

## Глава 1. Не там, где убили

Водолаз вынырнул и поднял руку — не сжатый кулак, ладонь плашмя, — и по этому жесту Дорохов понял: нашли. Не ищут больше, нашли.

Карьер в семь утра дышал паром, как остывающий суп. Вода в нём была цвета крепкого чая, и туман стоял над ней плотно, не разгоняясь, хотя ветра хватало, чтобы гнать по берегу ноябрьский мусор — жёлтые листья пополам с окурками и бумажными стаканами тех, кто приехал сюда ночью развлекаться. Дорохов стоял у самой кромки, в ботинках, которые час назад были сухими, и чувствовал, как холод карьера поднимается по ногам, будто вода уже добралась и до него.

— Игорь Петрович, отойдите, сейчас баграми цеплять будут, — сказал участковый Синицын, немолодой, с одышкой, и Дорохов отступил на полшага, ровно настолько, чтобы формально послушаться.

Он этот берег помнил наизусть с восьми лет. Помнил, где галька острая, а где илистое дно засасывает сапог по колено. Двадцать лет назад он стоял здесь же, в двух сотнях метров левее, у старого крана, и смотрел, как из этой же воды доставали его отца. Тогда тоже было утро, тоже туман, только вместо служебной куртки на Дорохове была детская, не по размеру, с капюшоном, который отец так и не успел ему подшить.

Тело подняли на берег в половине восьмого. Мужчина лет пятидесяти, крепкий, в дорогой куртке, потемневшей и раздувшейся от воды. Дорохов присел на корточки рядом, ещё до того, как эксперт раскрыл чемодан, и посмотрел на лицо — не потому что ждал узнать его, а по привычке, въевшейся глубже любой инструкции: лицо мертвеца рассказывает больше, чем думают те, кто на него не смотрит.

— Рябцев Артём Викторович, — сказал Синицын, заглядывая в паспорт из внутреннего кармана куртки, будто это была неожиданность. — Директор «Стройресурса». Он и на выборы в думу шёл в марте, забыли?

Дорохов не забыл. Афиши Рябцева — улыбка, галстук, лозунг «Ольшанску нужен хозяин» — до сих пор висели у автовокзала, выцветшие, ободранные наполовину. Человек, который спонсировал ремонт стадиона и трижды судился с бывшими партнёрами. Человек, у которого, если разобраться, врагов было ровно столько, сколько денег.

— Когда видели последний раз? — спросил Дорохов, не оборачиваясь.

— Жена говорит, вчера в районе восьми вечера уехал на встречу. Машина его — вон там, на площадке у шлагбаума, всю ночь простояла, никто не заметил. — Синицын понизил голос, хотя рядом уже толпились двое из патрульной службы и эксперт-криминалист доставала перчатки. — Похоже, выпил, пошёл прогуляться, оступился. Тут край крутой, темно, полтора метра до воды — и всё.

— Похоже, — повторил Дорохов ровным голосом, каким обычно и говорил вещи, с которыми был категорически не согласен.

Эксперт, молодая женщина по фамилии Куликова, присланная из области месяц назад, аккуратно повернула голову утопленника набок и посветила фонариком в приоткрытый рот.

— Тина есть, — сказала она. — Пена с примесью ила, значит, дышал в воде, не мёртвым упал. Классика утопления.

— Какого цвета ил? — спросил Дорохов.

Куликова посмотрела на него так, как смотрят на вопрос не по делу.

— Серый. А что?

Дорохов присел ниже и зачерпнул горсть со дна у самой кромки — того самого дна, по которому в детстве гонял консервные банки палкой. Ил здесь был не серый. Он был рыжий, тяжёлый, с крупицами угольной крошки — карьер до девяносто восьмого был не водой, а угольным разрезом, и порода до сих пор красила берег в цвет ржавчины на полкилометра вокруг. В области об этом не знала одна Куликова: она приехала из города, где вода — просто вода.

— Пришлите мне пробу отдельно, — сказал он. — И зафиксируйте цвет ила в лёгких на камеру, крупным планом, прежде чем что-то там смоете.

— Думаете, подменили пробу? — она нахмурилась.

— Думаю, что если он дышал водой, то дышал не этой.

Синицын у него за спиной длинно выдохнул — звук человека, который уже видел, чем заканчиваются такие фразы Дорохова, и заранее устал. За полгода, что Игорь Петрович отработал в Ольшанском межрайонном следственном отделе, у него сложилась репутация: спокойный, вежливый, и совершенно невыносимый, если чует несостыковку. Начальство в области ценило его именно за это качество применительно к чужим делам и терпеть не могло, когда оно применялось к делам местным, где несостыковки принято было не находить, а обходить.

Дорохов поднялся, вытер пальцы о носовой платок и посмотрел на воду. Туман редел, и сквозь него уже проступала дальняя стена карьера — рыжая, слоистая, с ржавыми потёками, будто кто-то полосовал скалу гигантским ножом и не вытер лезвие. Там, за той стеной, в девяносто девятом искали его отца три дня, пока не подняли — тоже с виду просто утонувшего, тоже без единой ссадины, кроме одной, на затылке, которую тогда списали на удар о корягу при падении.

Он тогда был мальчишкой и не имел права знать детали дела. Теперь он их знал наизусть, потому что перечитывал папку раз в год — не находя ничего нового, кроме собственного растущего убеждения, что кто-то в девяносто девятом очень хорошо умел списывать убийства на карьер.

— Часы, — сказала Куликова, поднимая запястье трупа за обшлаг рукава. Дорогие, швейцарские, механические — стрелки замерли на без четверти час. — Ударились о камень при падении, встали. Значит, время смерти — где-то около часа ночи.

— Или кто-то остановил их руками, чтобы вы так подумали, — сказал Дорохов, но уже без нажима, скорее для себя.

Он достал телефон и написал сообщение оперативнику Бариновой — попросить у сотового оператора детализацию звонков и, отдельно, время последнего исходящего трафика с телефона Рябцева. Бариновой это не понравится: молодая, амбициозная, она предпочитала простые дела, где всё было так, как выглядело, — их и в отчёт вписать проще, и с прокуратурой ругаться не приходится. Но Дорохов на своём веку повидал достаточно простых дел, обернувшихся не тем, чем казались, чтобы доверять первому впечатлению меньше, чем цифрам.

К дому Рябцевых, кирпичному, за высоким забором на Садовой, он приехал в десять. Вдова, Марина Игоревна, встретила его в дверях уже одетая в чёрное — быстро, слишком быстро для человека, которому час назад впервые сказали страшную новость. Не по-настоящему быстро, а так, как одеваются люди, которые готовились заранее или которым нечем занять руки, кроме подбора одежды.

— Мне уже звонили из отдела, — сказала она, впуская его в холл, где пахло свежесваренным кофе и чем-то химическим, средством для полировки мебели. — Сказали, несчастный случай.

— Пока рано делать выводы, Марина Игоревна. Расскажите, во сколько Артём Викторович уехал вчера.

— Около восьми. Сказал, встреча по работе, не уточнил, с кем. Он часто так — не рассказывал детали, я привыкла не спрашивать.

— Он звонил вам ночью? Писал?

Она чуть помедлила — на долю секунды дольше, чем требуется, чтобы вспомнить простой факт.

— Нет. Я легла в одиннадцать, ждала, но он не позвонил. Утром, когда не вернулся, начала волноваться, а в семь мне уже звонили из полиции.

Дорохов кивнул, будто поверил, и достал блокнот — старомодную привычку, которую коллеги считали причудой, а он считал полезной: люди иначе относятся к словам, которые записывают ручкой, а не набирают в приложении. Он знал уже, что в детализации, которую пришлёт оператор, будет одно сообщение с телефона Рябцева, отправленное в два часа семнадцать минут ночи — на номер, который Дорохов пока не мог назвать, но подозревал, что узнает его раньше, чем вдова успеет придумать вторую версию.

В отдел он вернулся к обеду и застал в своём кабинете начальника, подполковника Гуменюка, — тот сидел на его стуле, разложив на столе утреннюю сводку так, будто она принадлежала ему.

— Игорь Петрович, — сказал Гуменюк с той особой мягкостью, которая у него всегда предвещала неприятный разговор, — мне уже трижды звонили из администрации. Рябцев для города — фигура, у него тендер на реконструкцию набережной, там сорок миллионов областных денег висит. Смерть — трагедия, несчастный случай, всё понятно. Не надо превращать похороны уважаемого человека в... — он поискал слово, — в мероприятие.

— Ил в лёгких не совпадает с составом дна карьера, — сказал Дорохов. — Часы могли остановить вручную. С его телефона в два семнадцать ночи ушло сообщение — то есть либо он был жив в два семнадцать, либо кто-то писал с его телефона уже после того, как он умер.

Гуменюк побарабанил пальцами по столу.

— Экспертиза официально даст заключение о времени смерти — по печени, по стекловидному телу, как положено. Вот на неё и будем ориентироваться. А ваши... наблюдения оставьте при себе, пока не подтверждены.

Это была не просьба, и оба это понимали.

Оставшись один, Дорохов достал из нижнего ящика стола папку, которую хранил там нелегально, вопреки всем правилам архивного учёта, — переснятые на телефон в первый месяц работы страницы дела двадцатилетней давности. Дело его отца, следователя Петра Дорохова, найденного утонувшим в том же карьере в сентябре девяносто девятого. Официальная версия тогда тоже была простой: пошёл ночью проверить сигнал о незаконной добыче гравия, оступился в темноте. Единственная странность, которую тогда зафиксировали и тут же забыли, — ушиб на затылке, который, как написал эксперт в скобках, «не исключает контакта с твёрдым предметом при падении».

Он листал знакомые страницы не в поисках нового — просто по привычке, как перебирают чётки, — и остановился на протоколе опроса свидетелей, который читал десятки раз и всегда пролистывал быстро, потому что там не было ничего, кроме формальностей. В этот раз взгляд зацепился за фамилию в самом низу списка, среди тех, кого опросили и отпустили в первый же день: «Гаврилова М. И., 1979 г.р., проживает по адресу... в момент происшествия находилась на территории разреза, показала, что видела неустановленное лицо у крана в 23.40».

Гаврилова. Девичья фамилия Марины Игоревны — той самой вдовы, что сегодня утром слишком спокойно отвечала на его вопросы в холле, пахнущем полиролью для мебели. Дорохову хватило пяти минут в базе, чтобы убедиться: Марина Игоревна Рябцева, тридцать девять лет назад Гаврилова, в девяносто девятом было двадцать лет, и жила она тогда на той же улице, что указана в протоколе. Совпадение имени и отчества — ещё не доказательство. Но совпадение имени, отчества, возраста и адреса — уже вопрос, который днём никто не задал ни ей, ни следствию, потому что дело закрыли раньше, чем кто-то успел его задать.

Он откинулся на спинку стула. За окном дежурки уже темнело — ноябрь глотал дни целиком, — и в стекле, вместо улицы, отражался только он сам, уставший мужчина тридцати двух лет с папкой на коленях, которая двадцать лет ждала, когда у кого-то в этом здании хватит либо смелости, либо глупости открыть её заново. Женщина, которая двадцать лет назад видела «неустановленное лицо» у крана в ночь гибели его отца, сегодня утром овдовела на берегу того же карьера — и не сказала об этом ни слова.

Телефон на столе завибрировал в половине двенадцатого, когда Дорохов уже собирался уходить. Незнакомый номер, не тот, что фигурировал в детализации Рябцева, — короткое сообщение, три слова, без подписи: «Не трогай карьер».

Он смотрел на экран долго, пока подсветка не погасла сама, и думал не о том, кто это написал, а о другом — о том, что прошло меньше пятнадцати часов с момента, как из воды подняли Рябцева, и меньше трёх с момента, как он сам, никому не сказав ни слова, достал из ящика стола запрещённую папку двадцатилетней давности. Кто-то знал, что он туда полез. Знал быстрее, чем должен был.

## Глава 2. Двадцать лет спустя

Он не стал отвечать на сообщение. Не стал перезванивать — номер наверняка уже был мёртв, симка куплена где-нибудь в переходе за наличные, и трубка на том конце давно лежит в придорожной канаве. Дорохов знал эти игры. Он сам играл в них двадцать лет, только с другой стороны стола.

Сообщение он переслал себе — в личный чат, единственный, куда не доставал никто, даже системный администратор, потому что телефон был старый, кнопочный, и Дорохов держал его в бардачке машины, как реликвию. Потом запер папку в ящик, накрыл сверху стопкой чистых бланков и вышел в коридор, где пахло остывшим чаем и чужими тревогами.

У лифта стоял дежурный следователь Лёха Веретенников, жевал бутерброд и смотрел в одну точку.

— Ты чего такой? — спросил он, не разжимая зубов.

— Дело Рябцева смотрю, — сказал Дорохов ровно. — Вдова странно себя вела сегодня.

— А, эта. — Веретенников кивнул, будто только этого и ждал. — Знаешь, что интересно? У меня сегодня два звонка было. Сначала муж ей звонил — ну, точнее, с её телефона в одиннадцать вечера накануне, я детализацию глянул, — потом она сама, уже после полудня, набрала какую-то бабку на другой конец города. Долго говорила. Плакала вроде.

Дорохов замер. Рука, уже нажавшая на кнопку лифта, повисла в воздухе.

— С чьего телефона звонил муж в одиннадцать вечера?

— С её. Она потом это подтвердила, мол, подошёл, набрал, спросил, дома ли, мол, скоро будет. Типичное алиби, — Веретенников дожевал и вытер губы тыльной стороной ладони. — А что? Судмед по часам тебе что-то другое показал?

— Часы остановились на половине второго ночи. А скорую она вызвала в девять утра, когда пришла смотреть, почему он не ночевал и не отвечает. Вопрос: что он делал между одиннадцатью и половиной второго, если, по её словам, он ушёл из дома в десять?

— Загулял, — пожал плечами Веретенников. — Мужик, деньги, четверг вечером. Нашёл компанию, поехали на карьер, выпил лишнего, упал. Одиннадцать — последний разговор с женой, потом — всё. Арифметика сходится, если он после звонка ещё часа три пил.

— Не сходится. — Дорохов наконец нажал кнопку. — Ил в его лёгких — не тот, что в карьере. Ил в его лёгких — речной, илистый, с песком. А карьер затоплен грунтовкой, там дно — камень и глина. Мне лаборант ещё днём сказал, я думал, ошибка. Он не там утонул, Лёха. Его утопили где-то ещё, а в карьер привезли уже мёртвым.

Лифт открылся, и Дорохов шагнул внутрь, оставив Веретенникова с открытым ртом и недоеденным бутербродом.

Дорохов сжал руль. Пальцы побелели.

То, что сегодня утром он спустился к карьеру первым, — не было случайностью. Дежурный, принявший вызов, — его давний знакомый, знал, что Дорохов сидит на этом районе, и переправил заявку ему. Никто не спросил, почему Дорохов согласился так быстро — а он не предложил объяснений. Он просто приехал, спустился к воде, и, пока остальные стояли наверху с лентами и рациями, стоял у самого края, глядя на тёмную, неподвижную поверхность, в которой, как ему казалось, всё ещё плавали тени.

Он видел, как поднимали тело. Белая плёнка, мокрые полы пальто, волосы — тёмные, короткие. Не отец. Двадцать лет назад отец был длинноволосым, с сединой на висках, и Дорохов, когда подбежал к воде вопреки запретам, узнал его по часам — командирским, «Восток», с треснувшим стеклом, подаренным на сорокалетие. Часы сняли и отдали матери. Мать хранила их до самой смерти, а когда умерла — тётка отдала Дорохову. Они лежат сейчас дома, в бархатной коробочке из-под конфет, и стрелки замерли навсегда на цифре 2:27.

Он включил передачу и выехал со стоянки, но не домой. Свернул не туда, где жил, а на окраину, к развязке, ведущей к разрезу. В зеркале заднего вида погас огонёк дежурки, и город остался позади, тёмный, в редких фонарях.

Половина первого ночи. Он ехал к затопленному карьеру, где сегодня подняли тело Артёма Рябцева, — к воде, которую ему было велено не трогать. И, глядя на уходящую во тьму дорогу, он не мог отделаться от мысли, что едет туда не ради Рябцева вовсе. А ради того, чтобы пересчитать камни на дне, которые двадцать лет никто не пересчитывал.

Телефон снова завибрировал в кармане на середине пути. Дорохов притормозил у обочины и глянул на экран. Второе сообщение, с того же мёртвого номера, и в нём было уже четыре слова, от которых у него похолодела спина:

«Твой отец тоже не там утонул».

## Глава 3. Вода не забывает

Дорохов перечитал сообщение трижды, хотя буквы и так врезались в память с первого раза. «Твой отец тоже не там утонул». Не «не утонул». Не «не там, где ты думаешь». А именно «не там». Словно человек, написавший это, знал, что карьер — лишь точка на карте, а настоящее место где-то ещё, и оно ждёт, когда до него додумаются.

Он набрал номер. Гудки шли длинные, глухие, как будто телефон звонил из-под воды. Никто не ответил. Через минуту попробовал снова — тот же результат. Экран погас, и в машине стало тихо, только стрелка спидометра дрожала на нуле.

Дорохов убрал телефон в карман и снова вырулил на дорогу. Руки на руле были спокойны, но внутри, под рёбрами, сидел холодный ком — тот, что он хорошо знал. Он появлялся всякий раз, когда дело шло не по бумаге, а по живому. Ком не обманывал его ещё ни разу.

Карьер встретил его тем самым воздухом — сырым, тяжёлым, пахнущим ржавым железом и тиной. Дорохов заглушил двигатель и долго сидел в темноте, привыкая к тому, что вокруг нет ни фонарей, ни людей. Только вода. Чёрная, неподвижная, как вчерашняя плёнка на теле Рябцева.

Он вышел и прошёл по тропе, что вела от развязки к обрыву. Место, где сегодня утром суетились оперативники, теперь было пустым и чужим. Ленты сняли, следы затоптали, только на глине остались отпечатки сапог — его собственные, если судить по размеру и рисунку протектора.

Дорохов встал у самого края. Внизу, в толще воды, что-то белело — то ли мусор, то ли коряга, то ли отражение луны, пробившейся сквозь тучи. Он смотрел на это пятно долго, пока глаза не начали слезиться от ветра.

— Ну и что ты хотел мне сказать? — спросил он вслух, обращаясь неизвестно к кому — к воде, к погибшему, к отцу, который двадцать лет назад стоял, возможно, на этом самом месте.

Ответа не было. Только плеск волны, накатившей на берег, будто что-то крупное шевельнулось на дне и перевернулось на другой бок.

Он отошёл назад, к машине, достал фонарь и посветил вдоль кромки воды. Луч выхватил из темноты обрывки камыша, мокрый песок, ржавую арматуру. И под кустом, метрах в трёх от воды, — что-то, что заставило его замереть.

След. Не свежий, не глубокий, почти смытый дождём. Но след чётко отпечатался в глине: подошва ботинка, а на ней — характерный рисунок. Дорохов нагнулся и повёл лучом по краю отпечатка.

Это был не его след. И не след сегодняшних криминалистов. Судя по тому, как глина затянулась плёнкой, ему было не меньше трёх суток. А самое странное — след вёл не к воде, а от неё. Кто-то поднялся из карьера и пошёл к развязке, не оставив при этом ни мокрых пятен на земле, ни примятой травы у берега. Будто вышел из воды сухим.

Дорохов выпрямился. Пальцы, державшие фонарь, слегка подрагивали, но не от холода. Он сделал мысленную пометку: завтра с утра — к начальству, с официальным запросом. Но даже сейчас, стоя над водой в глухую ночь, он понимал: бумага не поможет. Тот, кто поднялся из карьера, не оставил бы следов, если бы не хотел, чтобы их нашли.

Он уже повернулся, чтобы идти к машине, когда телефон снова завибрировал. Третий раз за ночь. Дорохов взял трубку, не глядя на экран, и прижал к уху. В динамике — тишина, лишь далёкий шум, похожий на дыхание большого города. Или на плеск воды.

— Ты там, — сказал Дорохов. Не вопрос — утверждение.

В трубке что-то щёлкнуло, и тихий, искажённый помехами голос произнёс всего одно слово:

— Смотри, что у него в кармане пальто.

Связь оборвалась. Дорохов выдержал паузу, затем медленно опустил телефон. В кармане пальто Рябцева, которое уже лежало в морге, наверняка было полно вещей: документы, ключи, телефон. Но голос сказал — «смотри», а не «найди». Будто то, что он должен найти, уже известно и лежит на самом виду, а он, следователь, двадцать лет просидевший в этом городе, просто не удосужился посмотреть.

Он глянул на чёрную воду в последний раз. Где-то там, под толщей, лежали камни, которые двадцать лет никто не пересчитывал. И, возможно, под ними — не только кости отца, но и ответ на вопрос, почему бизнесмен Рябцев, пьяный и поскользнувшийся, оказался в карьере с чужим илом в лёгких.

Дорохов сел в машину и включил зажигание. Дорога до морга заняла меньше десяти минут, но они показались ему самыми длинными за последние годы. Он думал о пальто. О мокрых полах. О тёмных коротких волосах, что подняли из воды, — и о том, почему при виде их у него так сжалось сердце, хотя он прекрасно знал, что это не отец.

А потом он вспомнил. Утром, когда тело уже лежало на носилках, он заметил у Рябцева на запястье часы. Чёрный ремешок, светящийся циферблат. И на мгновение ему показалось, что стекло на часах — треснутое, в одном и том же месте, как у командирского «Востока» его отца.

Дорохов нажал на газ.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru