# Трон из живых корней (фрагмент)

Ярина Светлолесская

Ясна всего лишь корневница третьего круга: ее дело врачевать больные отростки Прародительницы в самых нижних чертогах. Но исполинское живое древо, в котором прячется целое эльфийское королевство, умирает от черной Порчи, а трон из живых корней вдруг отвергает законную наследницу и тянется к Ясне. Внизу шепчут, что трон не венчает, а ест: ни одна королева не дожила на нем до седин. Пепельный предел уже жжет последние мировые древа, дым виден с верхних галерей, а умирающая королева успевает сказать странное: не верь тому, что покажут первым, и спроси у старых корней, кто посадил Порчу. У Ясны есть время до восхода луны, чтобы решить: сгореть вместе с лесом или сесть на трон, под ступенями которого ровно гудит что-то, работающее здесь уже триста лет.

# Трон из живых корней. Ярина Светлолесская

## Глава 1. Корни выбирают

Корень под ладонью Ясны бился, как загнанное сердце.

Она стояла на коленях в самом нижнем чертоге Прародительницы, там, где своды исполинского древа уходили во тьму, а пахло сырой землей, смолой и умиранием. Толстый, в обхват, живой отросток почернел на треть, и чернота ползла дальше: медленно, упрямо, как тень сумерек по свежему снегу. Ясна прижимала к теплой коре обе ладони и тянула сквозь себя ту тонкую нить, которой ее никто не учил, но которую она чуяла с малолетства. Живое к живому. Отдай мне немного боли. Я подержу.

— Ну держись, миленький, — шептала она пересохшими губами. — Держись. Ты старше всех королей вместе взятых, тебе ли сдаваться.

Чернота дрогнула и отступила на волосок. Ясну повело, в глазах потемнело, как бывало всегда, когда она забирала слишком много. Она и забирала слишком много. Корневницам не дозволялось лечить Порчу собой, только обкладывать язвы золой да живичным мхом. Но мох тут давно уже не держал, а смотреть, как гниет живое, Ясна не умела с тех пор, как себя помнила.

За спиной зашуршал мох, и по лужам прошлепали мягкие старушечьи подошвы.

— Опять собой, — сказала Пелагея без всякого укора, одной усталостью. — Я тебя тридцатый раз прошу. Возьмешь чужую гниль сверх меры, ляжешь рядом с корнем, и будет вас двое больных, а лечить обоих некому.

— Он бы к утру не дожил, бабушка.

— И ты не доживешь, если так лечить. — Старуха опустилась рядом, кряхтя, разложила на камне свои свертки: сухой мох, зола, живичная мазь в берестяном коробе. Руки у нее были узловатые, все в старых ожогах от больных корней, и Ясна знала на память каждую отметину, потому что выросла у этих рук. — Гляди сюда. Обложить, обвязать, отойти. Отойти, Ясна. Мы не боги, мы прачки при чужой хвори.

Ясна отняла ладони. На коре, там, где они лежали, остались два светлых пятна: живое дерево нехотя отпускало ее и еще пару вдохов тянулось следом, будто просило не уходить.

Третий круг просыпался вокруг них. Нижние чертоги Прародительницы были не залами, а норами и переходами между корневых узлов, где кора уже старая, теплая и глухая, где вечно капает, где живут те, кого наверху считают не то прислугой, не то грибницей. Триста корневиц. Врачевательницы больных отростков. Их учили слушать корень ухом, читать боль пальцами и держать язык за зубами. Их не звали в верхние круги даже подавать чаши.

Ясна поправила рукав на левом запястье. Под серой холстиной у нее был след, тонкий и светлый, свернувшийся спиралью, будто кто-то давным-давно приложил к коже теплую ветку. Пелагея говорила, что это родимое пятно, каких у людей и эльфов не сосчитать. Другие корневицы говорили, что это ожог. Ясна знала одно: когда она бралась за больной корень, след теплел.

— Тридцать седьмой сектор еще ждет, — сказала Пелагея, завязывая узел. — И в сорок первом жилы пошли темнеть.

— Вчера были чистые.

— А сегодня темные. — Старуха посмотрела вверх, на своды, туда, где над ними лежала тысяча локтей живого дерева и целое королевство. — Оно быстрее пошло, девочка. Я такого за всю жизнь не видала.

За спиной загремели по влажным ступеням шаги, быстрые, злые.

— Ясна! Да оставь ты этот корень!

Радим скатился по лестнице, едва не полетев кубарем, и факел в его руке заметался, как перепуганная птица. Потомственный стражник, широкий в плечах, с упрямым подбородком, он и в парадном железе умудрялся выглядеть так, будто только что дрался с кем-то из-за пустяка.

— Наверх. Немедля. Тебя требуют в Венечный чертог.

— Меня? — Она не обернулась. — Радим, я корневница третьего круга. Меня не требуют в Венечный чертог. Меня туда и на порог не пускают.

— Королева умирает.

Слова упали в темноту, и корень под ее ладонями будто затих, прислушиваясь. Ясна медленно поднялась. Колени затекли, юбка промокла до нитки, ладони были черны от смоляной жижи.

— Ирмела? — тихо переспросила она. — Уже?

— Древо забирает ее. — Радим сглотнул. Потомственного стражника било крупной дрожью, и это пугало сильнее всяких слов. — Почти всю уже забрало. По грудь она уже не она, а кора. Совет собрался. Иволгу подвели к трону принять венец. А трон... — Он запнулся. — Ясна, трон ее не взял. Корни от наследницы шарахнулись, будто от огня. От родной крови шарахнулись, понимаешь? Первосоветник рвет и мечет. Велел собрать всех, в ком есть хоть капля корневого дара. Всех до единого. И тебя.

Пелагея очень медленно завязала последний узел на повязке. Потом сказала, не поднимая головы:

— Не ходи.

— Бабушка...

— Не ходи, я говорю. — Голос у старухи сел. — Я на своем веку проводила наверх четырех наших девок. Все с даром. Все хорошие. Ни одна вниз не вернулась. Им пишут отъездные грамоты к родне, а родня потом приходит сюда и спрашивает, куда делась дочь. — Она наконец подняла глаза, и в них было такое, чего Ясна у нее раньше не видела: не страх, а старая, привычная, стершаяся ненависть. — Наверху не лечат, девочка. Наверху берут.

— Ее приведут силой, если не пойдет, — хмуро сказал Радим. — Люди Вардана уже идут по всем ходам. Так хоть на своих ногах войдет.

Ясна вытерла ладони о передник, размазав по нему черноту. Сердце колотилось, и не от страха даже, а от дурного предчувствия: будто древо, вздымавшееся над ней на тысячу локтей, вдруг повернулось всей своей громадой и посмотрело на нее одну.

— Я не хочу наверх, — сказала она. — Ты же знаешь, что трон делает с теми, кого берет. Ирмела села на него совсем молодой. Двенадцать весен, и вот, кора по грудь. До нее была Велеслава, до Велеславы Зорнеса. Ни одна не дожила до седых волос. Трон не венчает, Радим. Трон ест.

— Вот и скажи это Первосоветнику, — мрачно отозвался стражник. — Идем.

Пелагея поймала ее за подол, когда она уже шагнула к лестнице. Сунула в руку берестяной коробок с живичной мазью, будто это могло чем-то помочь там, наверху.

— Ничего им не отдавай, — сказала она. — Слышишь? Ни силы, ни согласия. Что бы ни говорили. Наверху сначала просят.

Наверх вела бесконечная спираль лестниц, обвивавших живое сердце древа.

Чем выше, тем светлее становилось: сквозь щели в коре пробивались зелено-золотые лучи, в них плавала, как искры, цветочная пыльца. Ясна поднималась и злилась на себя за то, что идет. За то, что колени сами несут ее вверх, будто кто-то тянет за ту самую теплую нить, которой она врачевала корни.

Они шли мимо второго круга, где начинались настоящие покои: обжитые дупла с занавесями, кладовые, мастерские, где резали посуду из наростов. Потом мимо кладовых первого, где на живых крюках висели связки сушеных грибов и вяленого мяса, а над каждой связкой стоял писец и вел счет. Люди оборачивались им вслед. Шепот шел по переходам впереди них, быстрее, чем они успевали подниматься.

— Радим, — сказала Ясна на середине четвертого пролета. Дышать было тяжело. — Ты ее видел? Королеву?

— Издали.

— И как?

Он долго молчал.

— Как дерево, у которого осталось лицо, — сказал он наконец. — Ясна. Ты бы правда не ходила, а?

— А ты бы правда меня не повел.

— Я служу, — сказал он глухо. — У меня, кроме службы, ничего. Ни рода, ни отца. Отца в позапрошлую зиму завалило в нижнем ходу, и совет выдал мне его копье, и все.

— И потому ты идешь и ведешь меня.

— И потому я иду рядом. — Он не смотрел на нее. — Разница есть.

Венечный чертог открылся разом, огромный и светлый.

Колонны здесь были не колоннами, а живыми стволами в три обхвата, уходящими в резной потолок-крону, сквозь который лился день. А в середине, на возвышении из перевитых корней, стоял трон. Он не был вырезан или сколочен. Он вырос прямо из пола, из тела Прародительницы, выпустив спинку, подлокотники, ступени, и все это медленно, едва заметно шевелилось, как дышит спящий.

На троне сидела королева Ирмела.

Ясна узнала ее только по лицу. Все остальное, руки, стан, шея, уже подернулось корой, тонкой, серебристо-бурой, и из этой коры прорастали в подлокотники тонкие корешки, будто трон пил королеву через кончики пальцев. Глаза Ирмелы были открыты. Живые. И такие усталые, что у Ясны перехватило горло.

Вдоль стен стоял совет: восемь старцев в темных одеждах, писцы, служители, стража. Пахло воском, живицей и тяжелыми благовониями, какими наверху перебивают запах беды.

— Еще одна корневая, — раздался ровный голос.

У ступеней стоял Вардан, Первосоветник, высокий, в темно-зеленом, с лицом гладким и непроницаемым, как речная галька. Он был стар, но не так, как стары люди. Ясна слышала краем уха, что он сидит в совете дольше, чем помнят летописи, и никогда не задумывалась над этим: советники всегда были, как всегда были стены.

— Третьего круга, — сказал он, глянув на ее серую холстину. — Что ж, испробуем и ее. Все прочие уже отвергнуты.

Возле трона застыла Иволга, наследница, бледная от ярости, с побелевшими губами. Высокая, темноволосая, в дорогом платье, надетом небрежно, будто нарочно. Она смотрела на Ясну так, будто та уже отняла у нее нечто свое.

— Пусть попробует, — сказала Иволга звонко. — Пусть все попробуют. Прачки, водоносы, псари. Раз уж в этом чертоге больше не считаются с кровью.

— С кровью считается трон, — не оборачиваясь, отозвался Вардан. — Он посчитал.

Ясна увидела, как это было. Ей не рассказывали, ей показали: у нижней ступени стояла на коленях девушка из второго круга, тонкая, зареванная, и служитель разжимал ей пальцы, отводя ладонь от корня. Корень отодвигался сам. Живое дерево уползало от протянутой руки, скручиваясь, как скручивается лист над огнем, и девушку уводили, а на ее место вели следующую.

Их было десятка полтора. Отвергнутых. Они стояли теперь у стены, потерянные, растирая запястья, и никто им ничего не объяснял.

— Подойди, — велел Вардан. — Коснись корня. Древо давно не разбирает круги и роды. Оно берет того, кого хочет. Или не берет никого, и тогда к утру все мы станем золой.

— Что будет с теми, кого оно возьмет? — спросила Ясна.

В чертоге стало тише. Такого вопроса здесь, кажется, давно не задавали вслух.

Вардан повернул к ней голову. У него были светлые, спокойные, очень внимательные глаза, и они смотрели на нее с интересом естествоиспытателя, которому в руки попал занятный жук.

— Она станет королевой, — сказал он мягко. — Она будет поить древо собой, а древо в ответ разбудит глубокие корни, что держат весь предел, и укроет нас от чужих глаз. Так стоял этот дом тысячу лет. Так он стоит сейчас, пока мы с тобой разговариваем.

— Я спросила не о том.

— Я ответил то, что есть, — сказал Вардан без тени раздражения. — Подойди, дитя.

Ясна хотела сказать, что не будет касаться. Что уйдет вниз, к своим больным корешкам, где все честно и понятно, где Пелагея варит мазь, а Радим приносит из караульни ворованный мед.

Но ноги уже несли ее к возвышению.

Она шла и чувствовала, как под левым рукавом теплеет старый след, как теплел он над каждым больным корнем, только сильнее, гораздо сильнее, и от этого тепла у нее звенело в ушах. Отвергнутые у стены смотрели на нее. Иволга смотрела на нее. Ирмела на троне смотрела на нее, и в живых ее глазах медленно, страшно проступало что-то, чему Ясна тогда еще не знала названия.

Она поднялась на первую ступень.

И трон качнулся навстречу.

Корни на ступенях зашевелились. Они не отпрянули, как от Иволги, не свернулись, как над огнем. Они потянулись к ней, разворачиваясь, раскрываясь, будто десятки тонких пальцев тянулись к теплу. По залу пронесся общий вздох. Кто-то попятился. Служитель уронил чашу, и та покатилась по плитам с долгим глиняным звоном, и никто не нагнулся ее поднять.

Тонкий усик коснулся запястья Ясны, теплый, влажный, живой. Он лег точно на светлый след под рукавом, будто знал, куда ложиться.

И в тот же миг в голове ее, откуда-то из самой глубины древесной тьмы, прошелестел голос, древний и радостный, как ветер в кронах:

«Наконец-то ты пришла».

А корни хлынули вверх, к ее рукам, к плечам, к горлу.

## Глава 2. Чей-то голод

Ясна не успела закричать.

Корни оплели ее по грудь, плотно, но не больно, скорее как вторая кожа, и в висках запульсировало что-то чужое, горячее. Она попыталась отшатнуться, но ноги не слушались: подошвы будто приросли к ступеням. Живое дерево поднималось по ней снизу вверх, обстоятельно, без спешки, как поднимается вода в затопляемом чертоге.

— Отпустите ее! — крикнула Иволга и шагнула вперед, но Вардан выставил руку, останавливая наследницу жестом, не терпящим возражений.

— Не мешай, — сказал он тихо. — Трон сам знает, что делает.

— Она корневая третьего круга! — Голос Иволги срывался. — Она лечит гниль в нижних ярусах, она не касалась рун власти, она даже имени достойного не имеет! Как ты можешь позволить?

— Я ничего не позволяю, — Вардан даже не повернул головы, не сводя глаз с Ясны. — Трон позволяет. Или не позволяет. Сейчас он позволяет.

Корни поднимались все выше. Один, самый тонкий, скользнул по шее, замер у горла, и Ясна ощутила, как он пробует ее пульс, настойчиво, жадно. Ей вспомнились слова, что шептали внизу, у костров, когда думали, что она спит: «Трон не венчает. Трон ест».

А потом сквозь чужое горячее давление в висках она услышала другое.

Не голос. Гул.

Он шел откуда-то снизу, из-под пола, из-под ступеней, из-под самого возвышения, и был ровным, низким, нескончаемым. Ясна знала все звуки нижних чертогов: как капает смола, как оседает влажная древесина, как поет на пределе слуха живая жила, по которой идет сок. Этот звук не был ни одним из них. В нем не было дыхания. Он не менялся. Он тянул.

Всю жизнь она клала ладони на больное и слушала. Ремесло сработало само, раньше страха. Ясна закрыла глаза и пошла за звуком вниз, сквозь ступени, сквозь корни, туда, где он был сильнее.

И почуяла, что вокруг нее вовсе не одна тяга, а две. Одна шла от трона к ней, теплая, ласковая, зовущая. Другая шла от нее куда-то вниз, мимо трона, мимо ступеней, вбок и в глубину, и была она холодная, ровная и очень терпеливая.

Кто-то здесь пил. И пил не древо.

— Я не хочу, — выдохнула она, едва шевеля губами.

Корни замерли.

Тишина в зале стала такой плотной, что слышно было, как где-то в глубине древа капает смола. А потом трон качнулся, уже не навстречу, а словно прислушиваясь. Древний голос в голове Ясны прозвучал снова, но теперь в нем слышалась обида:

«Ты же пришла. Сама».

— Я пришла лечить, — прошептала Ясна. — Меня позвали. У вас... у тебя... больные корни в тридцать седьмом секторе. Я должна была мазь приложить и уйти.

Сзади кто-то всхлипнул, то ли от страха, то ли от смеха.

И вдруг корни начали опадать. Медленно, неохотно, будто через силу, они сползали с ее плеч, с груди, с рук, оставляя на коже влажные теплые следы. Последним отпустил тот, что держал запястье. Он задержался на мгновение, погладил костяшки пальцев и втянулся обратно в ступени, словно змея в нору.

Ясна пошатнулась, но устояла.

По чертогу прошло движение, невнятное, испуганное. Служители переглядывались. Один из старцев совета осел на скамью, и его подхватили под локти. Отвергнутые у стены смотрели во все глаза: они-то знали, каково это, когда живое дерево от тебя уползает, но такого не видел никто.

— Невиданно, — произнес Вардан, и в голосе его впервые проскользнуло нечто человеческое, удивление. — Трон послушался. Он никогда не отпускает добровольно.

— Она что-то сделала, — выдохнула Иволга. — Она его заговорила, она низшую магию применила, я требую...

— Замолчи, — оборвал ее Вардан, и на мгновение лицо его стало жестким, как старая кора. — Ты требуешь? Ты, которую трон выплюнул, как гнилой орех? Не смей требовать здесь.

Иволга побелела до синевы. Она развернулась и пошла к выходу чеканным шагом, с прямой спиной, но на пороге остановилась, обернулась и посмотрела на Ясну. В этом взгляде было столько ненависти, что у той похолодело под ложечкой.

— Я запомню тебя, корневая, — сказала Иволга тихо, но в тишине зала ее услышали все. — Запомню твое лицо.

Дверь за ней захлопнулась.

Ясна стояла на второй ступени и никак не могла заставить себя сойти вниз. Ноги были ватные. Под кожей, там, где корень пробовал ее пульс, осталось странное послевкусие: не боль, а как будто кто-то деликатно откусил кусочек и вернул почти весь.

Вардан подошел к ней вплотную. От него пахло сухой травой и воском, запах старой книги, которую редко открывают.

— Ты ведь даже не понимаешь, что произошло, да? — спросил он почти участливо.

— Я понимаю только то, — Ясна сглотнула, чувствуя, как саднит горло там, где прикасался корень, — что меня сейчас чуть не съели.

— Съели бы, — кивнул Вардан. — Если бы ты согласилась. Трон питается волей. Он берет не силой, а согласием. Чем дольше ты позволяешь ему пить твою решимость, тем глубже он врастает. Королева Ирмела соглашалась двенадцать весен. По капле, по часу, по утренней молитве. И видишь, до чего досоглашалась.

Ясна перевела взгляд на трон. Королева по-прежнему сидела на нем, неподвижная, подернутая корой, с глазами живыми и бесконечно усталыми. Но губы ее шевельнулись. Чуть-чуть. Беззвучно.

— Она жива, — поняла Ясна.

— Пока трон пьет, жива, — поправил Вардан. — Но если трон откажется от нее, кора затянет лицо за ночь. Она знает. И она ждет.

— Чего ждет?

Вардан не ответил.

Он отошел к нижней ступени и заговорил с распорядителем вполголоса, а Ясна осталась стоять. Она смотрела на подлокотник трона, где кора Ирмелы срасталась с корой дерева так плотно, что уже не разобрать было, где кончается женщина.

И вдруг ей стало нехорошо от простой мысли, которую всякий здесь, кажется, считал само собой разумеющейся.

Она всю жизнь лечила. Она знала на ощупь, как выглядит рана, которую живое затягивает, и как выглядит рана, которую живое не может затянуть. Кора не растет по человеку сама. Кора растет туда, куда ее тянут.

— Советник, — сказала она громко. — Кто ее посадил?

Вардан обернулся. Медленно.

— Ее венчал совет. По обряду.

— Я не про обряд. — Ясна показала подбородком на трон. — Дерево не берет здоровое. Дерево вообще ничего не берет, оно отдает, а берет только то, что уже мертвое и ничье. Я двадцать лет с ним разговариваю, советник. Оно так не делает.

В чертоге стало очень тихо.

Вардан улыбнулся уголком рта. Улыбка вышла ровная, как все, что он делал.

— Вот поэтому корневиц и не пускают в верхние круги, дитя, — сказал он мягко. — Вы читаете букву и думаете, что прочли книгу. Ты знаешь малый корень. А тут все древо, и у него свои законы, и они старше твоего мха.

— Может быть, — согласилась Ясна. — А может быть, тут просто не спрашивали никого, кто умеет слушать.

Она думала, он рассердится. Он не рассердился. Он посмотрел на нее внимательно и долго, как смотрят на найденный в кладовой инструмент, о котором пока не решили, для чего он.

— Занятная, — сказал он наконец. — Ступай к стене, дитя. Мы еще не закончили.

Их пробовали еще с полчаса, всех, кого успели собрать: подмастерий, водоносов, двух знатных девиц, которых притащили от родни насильно и которые ревели, ожидая, что дерево их укусит. Дерево не кусало. Дерево отползало. Один раз корень скользнул было навстречу мальчишке-подпаску, но тут же вернулся обратно, и мальчишку увели, а Вардан долго смотрел ему вслед, будто запоминал.

Ясна стояла у стены рядом с отвергнутыми и слушала, о чем они шепчутся.

— Меня в третий раз водят, — сказала худая женщина лет сорока, кутаясь в платок. — При Ирмеле водили, при Велеславе водили. Каждый раз пробуют, каждый раз отпускают. Я уж привыкла.

— А тех, кого не отпускают? — спросила Ясна.

Женщина посмотрела на нее пусто.

— Так их и не бывает, милая. Берут одну на двенадцать весен. Между разами тихо.

— А между разами куда девают тех, у кого дар посильнее?

— Записывают, — сказала женщина. — Приходит писец, спрашивает имя, круг, что умеешь, и записывает в свиток. И все. Живи дальше.

Она сказала это буднично, как говорят о переписи скота, и отвернулась, а Ясне отчего-то стало холодно в теплом чертоге. Она вспомнила Пелагею с ее четырьмя девками, которых проводили наверх. И подумала, что если писец приходит и записывает, то у совета где-то лежит свиток, где перечислены все, в ком есть корневой дар, с именами, кругами и умениями. Список готовых.

Готовых к чему, никто из стоящих у стены не спрашивал. Наверху не принято было спрашивать. Наверху принято было отвечать.

Ясна стояла у стены и растирала запястье.

Оно горело.

Не болело, а именно горело, ровным сухим теплом, как горит место, к которому долго прижимали ладонь. Она сунула руку под передник, но легче не стало. И тогда, украдкой, повернувшись к стене, она отвела серую холстину рукава.

Старый след, который Пелагея звала родимым пятном, изменился.

Он больше не был тусклым, как выцветший шрам. Он светился изнутри, тонко и ровно, бледным зеленовато-серебряным светом, и в этом свете стало видно то, чего Ясна за двадцать лет ни разу не разглядела: след не был пятном. Это был рисунок. Тонкая ветвь, обнявшая раскрытую ладонь, а по ладони россыпь мелких капель.

Она уронила рукав так быстро, будто обожглась.

И, подняв голову, встретилась взглядом с королевой Ирмелой.

Королева смотрела прямо на нее. Только на нее. И глаза у нее были не усталые, а страшно, до боли живые, и в них стояло такое напряжение, будто она изнутри своей деревянной скорлупы кричала.

Ирмела открыла рот. Широко, с усилием, словно разлепляя кору на губах. И произнесла одно слово, хрипло, едва слышно, но Ясна разобрала:

— Беги.

Ясна дернулась к выходу.

Она успела сделать три шага, прежде чем Вардан взял ее за локоть. Хватка у него оказалась железной, совсем не по руке для старика, читающего свитки.

— Куда же ты, дитя, — сказал он ласково.

— Мне вниз. У меня тридцать седьмой сектор не обложен.

— Тридцать седьмой обойдется. — Он не отпускал. Он смотрел не в лицо ей, а на ее руку, и Ясна с ледяной ясностью поняла, что серая холстина рукава задралась, когда он ее перехватил, и что светящийся след виден весь, от ладони до половины предплечья.

Вардан молчал очень долго. Секунды три. За эти три секунды его лицо не изменилось ни на волос, и именно поэтому Ясне стало по-настоящему страшно: она видела, как человек прячет то, что его ударило, и знала, как это выглядит, потому что так прячут боль ее больные.

Потом он аккуратно опустил ее рукав. Сам. Двумя пальцами, будто поправлял повязку.

— Вот оно что, — сказал он очень тихо, только для нее. — Надо же. Через столько лет.

— Что это? — спросила Ясна. — Вы знаете, что это?

— Родимое пятно, — сказал Вардан.

Он повернулся к чертогу, и голос его переменился, стал звучным, ровным, тем самым голосом, которым тут объявляли волю совета уже не первое столетие.

— Довольно проб, — сказал Первосоветник. — Древо назвало. Корневая третьего круга. Готовьте Венечный чертог. Венчание на восходе луны.

Зал загудел. Кто-то из старцев поднялся, протестуя, и голос его потонул в общем шуме. Распорядитель уже щелкал пальцами, созывая служителей. Отвергнутых погнали к дверям.

— Я не соглашалась, — сказала Ясна.

Вардан обернулся к ней с искренним, теплым, почти отеческим удивлением.

— Разумеется, нет, — сказал он. — Мы и не спрашивали. Спрашивают у того, у кого есть выбор.

Он кивнул кому-то за ее плечом. Ясна оглянулась.

Радим уже стоял там, у нее за спиной, с копьем у плеча, каменный, с лицом, по которому нельзя было прочесть ничего, и только костяшки на древке побелели.

— Стражник, — сказал Вардан. — С этой минуты ты приставлен к королеве. Днем и ночью, до восхода луны и после. Головой отвечаешь.

— Слушаюсь, — сказал Радим, глядя в пол.

А в высокие прорехи под сводами уже втекал вечер, и на дальнем окоеме, там, где земля сходилась с небом, стояла черная полоса, которую Ясна еще третьего дня приняла бы за грозу.

## Глава 3. Цена венца

До восхода луны оставалось два часа, и все эти два часа Ясну не оставляли одну.

Ее увели из Венечного чертога в малое святилище, где по стенам шли золоченые жилы, а в углу дымилась курильница. Две служительницы сняли с нее передник, обтерли ей руки теплым отваром, отскребли из-под ногтей смоляную черноту. Ясна смотрела, как в лохани темнеет вода, и думала о том, что эту черноту она собирала весь день с больного корня, а теперь ее просто смоют, и корень останется как был.

— Мне надо вниз, — сказала она. — Хоть на четверть часа. Повязку сменить.

— Нельзя, госпожа, — сказала старшая служительница, не поднимая глаз.

— Тогда пошлите кого-нибудь к Пелагее из третьего круга. Пусть сменит она. Тридцать седьмой сектор, второй узел, повязка с золой.

Служительница глянула на нее с коротким, тщательно спрятанным изумлением, как смотрят на человека, который перед казнью просит поправить ему грядку.

— Я скажу распорядителю, госпожа.

— Не скажете, — сказала Ясна.

Она встала и пошла к двери. Радим стоял в проеме, и она остановилась перед ним так близко, что видела ссадину у него на скуле, старую, еще с прошлой седмицы, которую сама же и залечивала.

— Пропусти.

— Нет, — сказал Радим.

— Радим.

— Нет. — Он смотрел поверх ее головы. — Мне велено головой отвечать. Я отвечу, Ясна. У меня голова одна, и без нее я тебе не помогу вовсе.

Она долго стояла, потом отступила.

В курильнице стрельнула смолой веточка можжевельника. Служительницы принесли белое платье, тяжелое, шитое золотой нитью по вороту и подолу, и Ясна, надевая его, поняла, зачем оно такое тяжелое: в нем нельзя было бежать. Ткань тянула плечи вниз, подол путался в ногах, и всякий шаг выходил медленный, торжественный, ровно такой, каким и полагается идти к трону.

— Его шили не на меня, — сказала она.

— Оно на всех, госпожа, — ответила старшая служительница. — Оно пережило семерых.

Она сказала это без задней мысли, гордясь работой мастериц, и вышла, а Ясна осталась стоять посреди святилища в платье, пережившем семерых.

Оно было честное, это «нет». Она даже не могла на него злиться, и от этого было хуже всего: злиться было не на кого. Все здесь были при деле, все выполняли, что положено, и от общей исправности постепенно, к восходу луны, должна была получиться ее смерть.

За ней пришел Вардан.

Он повел ее не к трону, а вглубь, вдоль колоннады, туда, где сквозь прорехи в коре виднелась не крона, а внешний мир. Ясна редко бывала так высоко. Отсюда открывался весь предел: море леса до самого окоема, туманные распадки, серебряные ленты рек, дальние отроги, тонущие в сизой дымке. Ветер приносил снаружи запах хвои и холодной воды.

И на дальнем краю, где земля встречалась с небом, стояла черная полоса.

Не туча. Дым.

— Пепельный предел, — сказал Вардан, не глядя на нее. — Они жгут древа. Не рубят, а жгут, до последнего корешка, а пепелище распахивают под поля. Мировых древ было девять. Осталось семь. — Он помолчал. — Наша Прародительница последняя из старших.

— Зачем им жечь?

— Затем, что под мировым древом ничего не растет, — сказал Вардан. — Оно берет всю землю на сто верст себе. Их поля родят все хуже, их дети едят все меньше, и они нашли, что зола сожженного древа держит хлеб восемь лет подряд. Восемь лет сытости за одно дерево, дитя. Ты бы на их месте не согласилась?

Ясна молчала.

— Вот и я о том, — кивнул он. — У них своя правда, и она не глупая. Просто она нас убивает. — Он повернулся к ней. — Пока на троне сидит венчанная королева, древо живет: она поит его собой, а оно в ответ будит глубокие корни, что держат весь предел, и хранит нас от чужих глаз. Не станет королевы к восходу луны, не станет и защиты. Порча доест сердцевину. А там и Пепельный предел придет на готовое.

Ясна смотрела на далекий дым и чувствовала, как под ребрами холодеет.

— Значит, я должна сесть на трон, чтобы он выпил меня, как выпил Ирмелу, — сказала она глухо. — Двенадцать весен, если повезет. А если не повезет, меньше. И это вы называете венцом.

— Я называю это ценой, — ровно ответил Вардан. — Каждая королева платила ее. Ирмела заплатила. Заплатишь и ты. Или все заплатят разом и сразу.

— А если я откажусь?

Он повернулся к ней, и в гладких его глазах не было ни злобы, ни жалости, только расчет.

— Тогда я найду способ тебя уговорить, — сказал он мягко. — Способов много, и почти все они некрасивые. Но я предпочел бы, чтобы ты пришла к трону сама. Древо любит, когда приходят сами.

— А вы? — спросила Ясна. — Вы любите?

— Я? — Он даже удивился. — Мне все равно, дитя. Мне нужно, чтобы к утру предел стоял. Я служу этому дому дольше, чем ты можешь вообразить, и за это время я похоронил столько прекрасных чувств, что перестал их считать.

Он отошел, оставив ее у прорехи в коре, наедине с дымом на окоеме.

Ясна долго смотрела вниз, на живую громаду древа, уходящую под нее ярусами. Отсюда, сверху, видны были черные проплешины на коре, там и сям, будто кто-то прижигал дерево огромным клеймом. Раньше их не было. Она помнила эту сторону ствола с детства: сюда выходило окно кладовой, где они с Радимом воровали медовые орехи, и кора тут была светлая, чистая, теплая от солнца.

Чернота шла пятнами и не была похожа на ожог. Ясна прищурилась, вглядываясь, и в ней тихо, привычно включилось ремесло.

Пятна не сходились к краю. Ни одно из них не начиналось от кромки коры, от того места, куда мог бы дотянуться враг, огонь или чужой топор. Все они расползались из середины, изнутри, наружу.

Так не бывает у болезни, которая приходит извне.

Так бывает у отравления.

Она стояла и держалась за край прорехи, и ветер холодил ей мокрые от отвара руки, и мысль эта была такая простая, что делалось страшно: почему за столько лет никто не сказал этого вслух? Почему совет, у которого писцы считают каждую связку грибов, ни разу не спросил, откуда чернота идет?

— Ясна.

Радим стоял у нее за плечом. Он оглянулся на колоннаду и заговорил очень быстро и очень тихо, не разжимая губ:

— Есть ход. За кладовыми третьего круга, где раньше был водосток. Он завален, но там щель. Я пролезу и ты пролезешь. К полуночи мы будем за пределом, а к утру у переправы.

— И что дальше?

— Дальше живем, — сказал он яростно. — Дальше просто живем, Ясна. Люди так делают.

— А древо?

— Да гори оно, — сказал он, и голос сорвался.

Она посмотрела на него. Ссадина на скуле, упрямый подбородок, страх в глазах, которого он до смерти стыдился.

— Ты сам себе не веришь, — сказала она. — Ты потомственный. У тебя отец в нижнем ходу лежит, под этим самым древом. Ты через две версты за пределом развернешься и пойдешь обратно, и я пойду с тобой, и мы вернемся уже виноватые.

Он отвернулся.

— Все равно предложил, — сказал он.

— Спасибо, — сказала Ясна.

Иволга нашла ее в переходе между колоннадой и святилищем, там, где не было ни служителей, ни писцов.

Наследница стояла, привалившись плечом к живому стволу, и в полутьме ее гордое лицо казалось совсем молодым. Она успела переодеться в темное. Ясна поняла, что это траурное, и что Иволга единственная во всем дворце надела траур по еще живой королеве.

— Ты знаешь, чем это кончится, — сказала Иволга без предисловий.

— Знаю.

— Ничего ты не знаешь. — Она оттолкнулась от ствола и подошла вплотную. От нее пахло вином, но говорила она твердо. — Ты думаешь, тебя посадят и будут пить. Тебя посадят и будут хвалить. Каждое утро тебе будут говорить, какая ты хорошая, как отступил дым, как ожили корни в дальних отрогах, и ты будешь верить, потому что тебе покажут отчеты, и печати будут настоящие, и подписи настоящие. Моя тетка Ирмела верила девять весен из двенадцати.

— А потом?

— А потом она перестала верить, и ее не стало, — сказала Иволга. — Быстро. За две ночи.

Ясна смотрела на нее и не могла понять, чего в этих словах больше: предупреждения или злорадства.

— Зачем ты мне это говоришь? Ты же меня ненавидишь.

— Ненавижу, — согласилась Иволга спокойно. — Я всю жизнь готовилась к этому венцу. Меня учили держать спину под тяжестью, которой у меня теперь не будет. Я тебя ненавижу так, что зубы сводит. — Она отступила в тень и добавила глухо: — И все равно не пожелала бы. Вот в чем беда. Стой прямо там, корневая. На тебя будут смотреть.

И ушла, стуча каблуками по живым плитам.

И тогда сзади раздался шепот, сухой, трескучий, будто ветер терся друг о друга двумя мертвыми ветками.

— Подойди... корневая.

Ясна обернулась.

Ирмела смотрела на нее с трона. Королева уже почти не могла шевелиться, кора взяла ее по горло, но глаза жили, и в них была не мольба, а ясная, страшная трезвость. Служители отошли к колоннам, дожидаясь распорядителя. У ступеней не было никого.

Ясна приблизилась, опустилась на колено у самых корней-ступеней, но касаться не стала.

— Не бойся, — прошелестела Ирмела. — Оно тебя пока не возьмет. Оно ждет венчания. Слушай меня, пока я еще я. Ты слышала его голос? Когда корни коснулись, оно говорило с тобой?

— Оно сказало «наконец-то», — призналась Ясна.

Что-то похожее на боль прошло по деревенеющему лицу королевы.

— Наконец-то, — повторила она. — Мне оно этого не говорило. Мне оно вообще... лгало. Двенадцать весен подряд.

— Королева, — прошептала Ясна. — Внизу, под ступенями, что-то гудит. Ровно. Не как живое. Вы слышали?

Кора на шее Ирмелы скрипнула. Глаза у нее сделались совсем сумасшедшие от усилия.

— Слышала, — выдохнула она. — Каждую ночь двенадцать весен. Я думала, это ток воды. Мне так сказали. — Она собрала остатки голоса и заговорила быстрее, глотая, спеша: — Слушай. Когда сядешь на трон, а ты сядешь, у нас у всех нет выбора, не верь тому, что тебе покажут первым. Оно покажет красивое. Оно покажет весь предел, и реки, и корни, и ты заплачешь от счастья и поверишь. Не верь первому. Иди дальше и глубже. Спроси у старых корней. Спроси у самых глубоких, спроси сама, руками, как ты умеешь.

— Что спросить?

— Кто посадил Порчу, — сказала Ирмела. — Она не пришла снаружи, дитя. Дым на окоеме правда. Но Порча выросла изнутри. Ее посадили. Ее посадили в живое, как гвоздь в ладонь, и она болит там столько же, сколько... сколько...

Голос ее осекся.

— Королева!

— Я дошла, — прошелестела Ирмела, и в шелесте этом было отчаяние. — Я дошла до нее и не успела. Я оставила тебе. Внизу. На стене. Там, где темно и гудит. Найди мою руку, дитя, у меня были ногти, я скребла, я...

Кора взяла подбородок. Взяла губы.

Глаза еще метнулись, к колоннам, где стоял Вардан, и застыли. Из живых стали древесными. Королева Ирмела кончилась вся, до конца, и трон тихо, удовлетворенно шевельнулся, устраиваясь поудобнее.

Ясна медленно поднялась. Ее колотило.

Спросить у корней, кто посадил Порчу. Найти руку на стене там, где темно и гудит. Она была единственной во всем пределе, кто врачевал черноту собой, кто трогал ее голыми руками и знал ее на ощупь. И теперь к этому знанию прибавилось второе, только что увиденное с высоты: чернота никогда не начиналась с краю. Она начиналась из середины.

Изнутри.

— Дитя.

Голос Вардана раздался у нее за плечом, и Ясна вздрогнула. Первосоветник смотрел на почерневшее, застывшее лицо мертвой королевы без единого чувства, как смотрят на прогоревшую лучину.

— Она отошла, — сказал он. — Значит, времени у нас не осталось совсем.

— Она говорила со мной.

— Она бредила, — мягко сказал Вардан. — Они все бредят под конец, дитя. Дерево путает им память. Мне жаль, что ты это услышала: последние слова королев обычно бывают дурные. — Он повернулся к ней, и голос его стал почти ласков: — Луна взойдет через четверть часа. Пора венчаться, Ясна.

Ясна посмотрела на трон.

Он ждал: влажный, теплый, чуть подрагивающий. Мертвую Ирмелу уже снимали, вернее, корни сами разжали хватку и уложили деревянное тело набок, бережно, как отслужившую вещь.

«Не верь тому, что покажут первым», сказала мертвая королева.

Значит, надо, чтобы показали.

Ясна вытерла ладони о белое, чужое, шитое золотом платье, которое на нее надели час назад, и впервые за весь этот день перестала бояться. Не потому, что стало не страшно. Потому что страх вдруг сделался не важен рядом с тем, что она собиралась сделать.

— Идемте, советник, — сказала она. — Я сяду сама.

За высокими окнами-прорехами, там, на далеком окоеме, черная полоса дыма стала заметно ближе.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru