# Тот же дебаркадер

Людмила Тихонова

Сергей приезжает в Кинешму продавать материну квартиру и тридцать лет спустя сталкивается с той, из-за которой всю жизнь считал себя виноватым. Он привёз с собой покаяние, которое готовил три десятилетия. Оказывается, помнят их совсем не за то, что они сами помнят о себе.

## Тот же дебаркадер

Кинешма встретила его мокрым снегом — тем самым мартовским, который не ложится, а сразу превращается под ногами в серую кашу. Сергей Витальевич вышел из автобуса у рынка, поставил сумку прямо в лужу и с минуту стоял, не понимая, куда идти. Тридцать лет назад тут всё было ясно без указателей: направо школа, налево Волга, прямо домой. Теперь на месте «Лакомки», где брали пирожки с повидлом и они текли за рукав, горела вывеска микрозаймов.

Он приехал продавать материну квартиру. Мать умерла в январе в Ярославле, у сестры, там же и похоронили, а двушка на Щорса осталась стоять пустая, с перекрытым газом и голыми окнами. Показ риелтор назначил на завтра, и весь день Сергею некуда было себя деть.

Он спустился к воде. Дебаркадер стоял на месте — облупленный, с заколоченными ставнями, — и пахло от него ровно тем же, чем в восемьдесят девятом: мазутом, талой водой, мокрым железом. Они с Олей сидели тут на перилах и по очереди тянули одну сигарету на двоих, и она морщилась и говорила, что в горле как будто наждак.

Он думал о ней все тридцать лет. Не всё время, конечно, а как думают о старом переломе: где-то на третьем плане, но не забывая никогда. Осенью восемьдесят девятого он уехал поступать в Ленинград, поступил, остался, женился, развёлся, вырастил дочь, — а Оле не написал ни одного письма. Она ждала, он знал, что ждала. Эта вина лежала у него внутри аккуратно и тяжело, как гиря на антресолях: не мешает, но помнишь, что она там.

От головы разболелось к четырём. Он зашёл в аптеку на углу, маленькую, с гудящим холодильником и запахом валерьянки, и попросил что-нибудь простое. Женщина за стеклом подняла глаза.

— Цитрамон подойдёт? — сказала она и вдруг замолчала.

Она была полная, в синем халате поверх кофты, с короткой стрижкой и очками на цепочке. Только руки остались прежними — маленькие, с широкими ногтями. Он такие руки узнал бы и через сто лет.

— Оля.

— Господи, — сказала она спокойно, будто он вчера выходил за хлебом. — Серёжка Костин. Подожди, у меня смена до шести.

Они пили чай в подсобке, между коробок с бинтами, из кружек с отбитыми ручками. Она рассказывала: муж Толик, водитель, десять лет как ушёл сам, ни с кем не поругавшись, просто сердце; сын в Иваново, монтажник; внучке четыре, зовут Варей, наглая, вся в деда. Он слушал и всё ждал паузы, чтобы сказать главное, ради чего, кажется, вообще сюда доехал.

Пауза наступила, и он сказал:

— Оль. Я тогда должен был тебе написать. Я не написал. Я это... я всю жизнь про это помню.

Она посмотрела на него поверх очков внимательно, как смотрят на посетителя, который путает названия таблеток.

— Про что написать?

— Ну как. Я уехал и пропал.

— Серёж, — сказала она и хмыкнула. — Я в феврале девяностого замуж вышла. Мы с Толиком с ноября расписаться собирались. Ты уехал, и слава богу, у нас с тобой ничего толком и не было, покурили на пристани два раза.

Она встала, долила ему кипятка и добавила, уже от чайника, не оборачиваясь:

— Ты другое сделал. Ты Витьку донёс.

— Какого Витьку?

— Брата моего. Февраль, восемьдесят девятый, у него аппендицит лопнул, а скорая не шла, у них там что-то с машиной было. Помнишь, снег по пояс? Ты его на закорках через весь Заречный тащил до больницы. Мать потом полгода за тебя свечки ставила.

Он помнил. Смутно, как помнят чужую, не свою историю: тяжёлого пацана на спине, пар изо рта, свои варежки, которые он на середине пути стянул и натянул Витьке на голые руки, и как потом в приёмном покое отогревал пальцы под краном и орал от боли.

— Он живой, — сказала Оля. — Пятьдесят пять ему. В Заволжске, на нефтебазе. Двое внуков. Дочку в честь матери назвал.

Она села напротив и посмотрела на него уже без всякой аптеки в лице.

— Ты приехал каяться, что письма не писал. А про Витьку даже не вспомнил.

Он вышел из аптеки в седьмом часу. Мокрый снег шёл гуще, фонари над улицей Щорса качались, и по асфальту тянулись длинные жёлтые полосы. Сергей Витальевич дошёл до дебаркадера, встал у перил и снял перчатку.

Два пальца на правой руке у него с той зимы белели на холоде и потом ныли до ночи. Он всегда на них злился — глупая память о глупом феврале. Сейчас он держал ладонь открытой, и снег ложился на неё и таял, и было почти не больно.