# Токсично. Красиво. Навсегда (фрагмент)

Тамара Лисицына

Я знаю, что он мне не подходит. Знаю это с первой минуты, с первого взгляда, с первого раза, когда он говорит одно, а делает другое. Но Дэн Ларин — это как черная дыра: чем дальше стараешься держаться, тем сильнее затягивает. Мы расстаемся и сходимся. Он исчезает и возвращается. Я говорю «последний раз» и снова беру трубку. Подруги говорят мне уйти. Терапевт говорит мне уйти. Я сама себе говорю уйти. Но однажды что-то меняется — не в нем, во мне. Я начинаю замечать, что хочу. Не то, что мне дают. То, чего я заслуживаю. И эти вещи оказываются очень разными. Эта история не о любви, которая все исправит. Она о том, как понять разницу между тем, что болит, и тем, что настоящее. О том, как выйти из цикла, который сам же и создал. И о том, что иногда самый важный человек в твоей жизни — это ты сама. Честная, жесткая, настоящая романтика.

# Токсично. Красиво. Навсегда. Тамара Лисицына

## Глава 1. Как это начинается

Есть вещи, которые ты знаешь наверняка. Например, что не надо есть на ночь. Что нельзя отвечать на сообщения в два часа ночи, если отправитель — Дэн Ларин. Что нельзя открывать дверь, когда звонит именно он — стоит там в темноте подъезда с мокрыми волосами, пахнет сигаретами и чем-то дорогим, смотрит так, словно ты единственная живая точка в его вселенной.

Я знала всё это. И всё равно открыла.

— Ты же сказала, что это был последний раз, — произнёс он. Не вопрос. Констатация. И в голосе — ни капли вины. Просто факт, который он озвучил между нами, как кладут карту на стол.

— Я сказала много вещей, — ответила я и отступила в сторону, пропуская его внутрь.

Меня зовут Ника Соколова. Мне двадцать шесть, я работаю редактором в небольшом издательстве, читаю книги о границах личности, хожу к терапевту каждую пятницу и умею объяснить любой человеческий самосаботаж с точки зрения психологии привязанности. Я умная, рефлексирующая, местами даже мудрая женщина.

И я только что снова впустила Дэна Ларина в свою квартиру.

Он прошёл прямо на кухню, будто никогда и не уходил — три недели назад, хлопнув дверью так, что с полки упала моя любимая кружка. Открыл холодильник. Достал воду без спроса. Отпил прямо из бутылки и посмотрел на меня через стекло дверцы с видом человека, который точно знает, что ему всё позволено.

— Есть что поесть? — спросил он.

— Ты пришёл поесть?

— Я пришёл к тебе. — Пауза. — Поесть тоже не откажусь.

Вот и весь Дэн. В этих двух предложениях — весь он. Ты для него важна, правда важна — но холодильник тоже важен, и он не видит причин выбирать. Зачем выбирать, если можно взять всё?

Я поставила чайник. Потому что что-то нужно было делать руками, пока голова решала, как реагировать. За два года я научилась этому фокусу — занять руки, когда разум ещё не определился.

— Как ты? — спросил он, садясь на стул. Мой стул, тот, что у окна. Он всегда брал именно этот.

— Прекрасно, — сказала я. — Три недели отличной жизни без тебя.

— Правда? — В уголке его рта мелькнуло что-то. Не улыбка. Что-то похожее на улыбку, если бы улыбки умели причинять боль.

— Правда.

— Ника.

— Дэн.

Так мы и смотрели друг на друга через кухню, через три недели молчания, через всё, что между нами было и чего уже не вернуть. Чайник начал гудеть. За окном шёл дождь — мелкий, осенний, московский. Где-то внизу гудела машина.

Я первая отвела взгляд. Я всегда первая отводила взгляд.

— Почему ты пришёл? — спросила я в стену над плитой.

— Потому что ты не отвечала на звонки.

— Именно поэтому я не отвечала на звонки.

Он помолчал. Я слышала, как он барабанит пальцами по столу — привычка, от которой меня когда-то бросало в дрожь, потому что это значило: он думает, взвешивает, сейчас скажет что-то, от чего у меня перехватит дыхание.

— Я скучал, — произнёс он наконец.

Три слова. Простые, как всё, что он умел делать: причинять боль просто. Без усилий. Как дышать.

Я повернулась к нему. Он сидел — длинные ноги вытянуты, руки сложены на столе, смотрит исподлобья. Дэн умел смотреть так, что ты чувствовала себя единственной в комнате, в городе, во всём мире. Это было его оружие, и он прекрасно знал, как им пользоваться.

— Дэн, — начала я.

— Я слушаю.

— Это не может продолжаться.

— Что именно?

— Вот это. — Я сделала неопределённый жест рукой. — Всё это. Ты уходишь, я говорю себе: стоп, хватит, финал. Три недели проходит — ты возвращаешься, и я снова открываю дверь. Это не отношения, Дэн. Это петля.

Он смотрел на меня. Серьёзно, без насмешки — и это было хуже насмешки, потому что когда он был серьёзным, у меня ёкало что-то глубоко в животе.

— Тогда зачем ты открыла дверь? — спросил он тихо.

Вот в этом и было всё. В этом вопросе — вся наша история. Он никогда не врал. Он вообще почти не врал — это было почти невыносимо, потому что если бы врал, было бы проще злиться. Но Дэн предпочитал задавать вопросы, на которые ты не хочешь отвечать честно.

Чайник закипел. Я взяла его, чтобы занять руки. Налила кипяток в кружку — машинально, хотя чая я не хотела.

— Я не знаю, — сказала я в конце концов.

— Знаешь.

Я поставила кружку на стол. Посмотрела на него. Он смотрел на меня — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило горло. Не торжество. Не манипуляция. Что-то сырое, почти настоящее. Что-то, что делало его невыносимо сложным человеком — не просто токсичным, а токсичным и настоящим одновременно.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Знаю. Но это не значит, что правильно.

— Нет, — согласился он. — Не значит.

И встал. Обошёл стол. Остановился рядом со мной — близко, слишком близко, так что я почувствовала тепло от его куртки и запах: сигареты, дождь, что-то сладкое, что он почему-то всегда носил с собой. Поднял руку и убрал волосы с моего лица — жест такой привычный, что у меня перехватило дыхание.

— Я не прошу ничего, Ника, — произнёс он. — Я просто пришёл.

— Это и есть проблема.

Но я не отступила. И он это знал. И я знала, что он знает. И вот в этом — в этом молчаливом понимании между нами — и была суть всего, что держало меня здесь дольше, чем следовало.

Той ночью он остался. Утром я проснулась раньше него, смотрела на потолок и думала, что в пятницу мне снова придётся сидеть в кресле напротив Марины Игоревны и объяснять, что да, опять. Да, снова. Нет, я не знаю почему. То есть знаю — но это не то знание, которое помогает.

Дэн спал рядом спокойно, как человек, у которого нет ни одного незакрытого вопроса. Я лежала и думала: в чём разница между тем, что болит, и тем, что настоящее?

Тогда я ещё не знала ответа. Но что-то внутри меня начинало понимать: он где-то рядом.

## Глава 2. Хорошие дни

Проблема с Дэном была не в том, что он плохой. Проблема была в том, что иногда он был невыносимо хорошим.

В субботу он сделал завтрак. Настоящий — яичницу с помидорами, тосты, кофе в большой кружке, которую он поставил передо мной без слов. Я сидела за столом в своём старом свитере с растянутым воротом, смотрела, как он возится у плиты, и думала: вот оно. Вот почему. Не потому что он красивый — хотя он красивый, это правда, высокий, тёмные волосы, руки такие, что хочется смотреть на них отдельно от всего остального. А потому что в эти моменты — в субботнее утро с яичницей и дождём за окном — он был именно тем, кем я хотела его видеть. Спокойным. Настоящим. Моим.

— О чём думаешь? — спросил он, садясь напротив.

— О том, что ты хорошо готовишь яичницу.

— Это несложно.

— Многие мужчины умудряются сделать это плохо.

Он усмехнулся. В этой усмешке было что-то почти мальчишеское — редкое, ценное, как монета, которую находишь раз в году.

— Ника.

— Дэн.

— Я хочу сказать кое-что.

Я взяла вилку. Сосредоточилась на тарелке — потому что когда Дэн хотел «сказать кое-что», это могло быть что угодно. Мог сказать, что уезжает на три недели по работе. Мог сказать, что думал обо мне каждый день. Оба варианта одинаково выбивали почву из-под ног.

— Говори.

— Я думаю, что мы оба делаем это неправильно.

— «Это» — это что?

— Нас. — Он кивнул куда-то в пространство между нами. — Всё это.

Я подняла взгляд. Он смотрел серьёзно, без обычной своей лёгкой иронии, которую носил как броню. Без неё он выглядел немного иначе — чуть моложе, чуть уязвимее. И именно эта уязвимость была самой опасной его чертой.

— И что ты предлагаешь? — спросила я осторожно.

— Попробовать нормально. — Пауза. — По-настоящему. Не вот это — уходить, возвращаться, молчать. А как будто... как будто мы оба решили.

У меня перехватило горло. Потому что именно этих слов я ждала полтора года. Точно этих. И вот они — сидят передо мной на кухне с яичницей и дождём, такие простые, будто их легко сказать. Будто он просто взял и решил. Взял и сказал.

— Дэн, — начала я.

— Я знаю, что облажался. — Он не дал мне договорить. — Много раз. По-разному. Я знаю.

— Это не только про «облажался».

— А про что?

Я отложила вилку. Встала. Подошла к окну — за стеклом Москва была серой, мокрой, равнодушной ко всем нашим разговорам на кухне. Я смотрела на крыши и думала, как объяснить то, что сама понимала с трудом.

— Про то, что ты появляешься, когда хочешь. Исчезаешь, когда хочешь. Принимаешь решения в одностороннем порядке и потом удивляешься, почему я злюсь. — Я обернулась. — Ты никогда не спрашиваешь, Дэн. Ты приходишь. Ты уходишь. Ты звонишь. Ты не звонишь. Всё всегда на твоих условиях.

Он молчал. Я видела, как он обрабатывает это — чуть сжатые скулы, взгляд немного в сторону, потом обратно на меня.

— Ты права, — сказал он наконец.

Этого я не ожидала. Он редко говорил «ты права» — не потому что был идиотом, а потому что для него признание было как обнажиться перед кем-то, кого не до конца доверяешь. Каждый раз давалось с усилием.

— И что с этим делать? — спросила я.

— Не знаю. — Честно. Без попытки красиво обернуть. — Но я хочу попробовать выяснить.

Я вернулась к столу. Взяла кофе. Он не двигался, смотрел на меня — ждал. И вот это ожидание, это его умение замолчать и дать пространство, когда нужно — именно за это я продолжала открывать эту дверь. Не за то, что он красивый. Не за завтраки. За то, что иногда — редко, но иногда — он умел ждать.

— Хорошо, — сказала я. — Попробуем.

Следующие три недели были лучшими за два года. Не идеальными — идеальных у нас никогда не было. Но живыми, настоящими, тёплыми. Он приходил вовремя. Предупреждал, если задерживался. Однажды позвонил просто так — без повода, просто сказать, что думает обо мне. Я смотрела на экран телефона с его именем и не понимала, радоваться или пугаться.

Мы ходили в кино — он выбрал что-то артхаусное, что я попросила, хотя сам бы предпочёл боевик. Мы гуляли по Чистым прудам под октябрьским небом, он держал меня за руку, и я думала: вот. Вот почему люди остаются. Потому что бывают такие дни.

Моя подруга Соня, которая в течение полутора лет методично пыталась меня от него отвадить, встретила нас однажды в кофейне и потом написала мне сообщение: «Он производит впечатление нормального человека. Что-то пошло не так?»

Я смеялась над этим сообщением пять минут.

А потом наступила среда на третьей неделе. Мы договорились встретиться в семь. В семь его не было. В полвосьмого я написала — он не ответил. В восемь позвонила — телефон оказался выключен. Я сидела в ресторане одна с меню в руках, и официант уже во второй раз спрашивал, буду ли я заказывать, а я смотрела на телефон и думала: нет. Нет-нет-нет.

Он написал в одиннадцать вечера. Одно слово: «Прости».

Я смотрела на это слово долго. Очень долго. Потом написала: «Что случилось?» Потому что всегда есть шанс, что случилось что-то настоящее — авария, срочная работа, что угодно.

«Потом расскажу», — ответил он.

Потом. Потом расскажу. Коронная фраза. Шкатулка без ключа.

Я легла спать в десять. Не спала до двух. Лежала и думала, что три хорошие недели — это не финиш. Это просто отдых перед следующим кругом.

На следующее утро я открыла ноутбук и написала Марине Игоревне: «Можем встретиться раньше пятницы?»

И почти сразу же — пришёл звонок от Дэна.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru