# Свет дали в четыре

Ольга Вересаева

Костя приезжает к матери в Волхов раз в полгода и каждый раз злится: она не смотрит фотографии внучки, требует голосовые вместо снимков и не разрешает переставлять кружки на столе. Он считает это старческим упрямством. Пока в феврале, в метель, во всём доме не выключают свет.

## Свет дали в четыре

В феврале Костя приехал к матери в Волхов на два дня — отвезти новую стиральную машину и, если получится, не поругаться.

Он приезжал раз в полгода, из Питера, на «шкоде», всегда с полным багажником: крупа, кофе, лекарства, которые в аптеке у неё «вечно не те». Матери было шестьдесят три. Она встречала его на площадке ещё до звонка, всегда, сколько он себя помнил, — говорила, что слышит его по ступенькам, третья снизу скрипит.

В квартире был порядок, доводящий до зубной боли. Тапки стояли у ножки тумбочки, носками к двери. Соль — справа от плиты, сахар — слева, всегда. Однажды Костя поставил кружку не туда, и мать полминуты шарила рукой по клеёнке, а потом сказала непривычно резко: «Не переставляй ничего, Костя».

Он списывал это на старость. На то, что человек живёт один и потихоньку каменеет в своих привычках.

Ужинали супом с фрикадельками. Мать спрашивала про Настю, про садик, про то, надолго ли эта работа. Он показал новые фотографии — телефон лежал на столе экраном вверх, и мать кивала: «Хорошенькая какая».

— Мам, ты хоть смотри, — сказал он. — Я тебе в прошлый раз сорок штук скинул, ты ни одну не открыла.

— Открывала.

— Ты голосовые просила присылать. Ну что за детский сад.

Она молча собрала тарелки.

Свет погас в двадцать минут восьмого. Сразу весь: телевизор, лампа, гудение холодильника. За окном мело третьи сутки, и где-то на линии, видимо, наконец не выдержало.

Костя выругался вполголоса, полез в карман за телефоном, уронил вилку, поймал рукой скатерть.

— Сиди, — сказала мать. — Я сейчас.

Он слышал, как она встала. Как прошла в коридор — не вдоль стены, а точно посередине, четыре шага. Открыла второй ящик комода, достала свечи, вернулась. Чиркнула спичкой. Поставила свечу в блюдце, придвинула к нему. Зажгла газ — с первого раза, не нащупывая конфорку. Достала из хлебницы полбуханки, положила на доску и отрезала три ровных ломтя, придерживая большим пальцем.

Потом налила ему чай. Опустила в кружку кончик мизинца, дождалась и убрала чайник.

Костя поднял телефон и посветил ей в лицо.

Она не сощурилась. Совсем.

— Мам.

— Не свети, — сказала она спокойно. — Мне это без разницы, а ты глаза посадишь.

Он сидел и слушал, как в трубах шумит вода у соседей.

Это называлось длинно, на латыни, он потом три ночи читал в интернете, но тогда она сказала просто: «Глаза сохнут, сетчатка». Диагноз поставили одиннадцать лет назад, в областной. Тогда она ещё видела краем, «как в трубочку». Года четыре назад осталось только светло-темно. Сейчас — свет от окна, и то если день солнечный.

— Почему ты молчала?

— Ты диплом писал. — Она пожала плечами. — Потом ты женился. Потом Настя родилась, вы квартиру снимали за тридцать. Ты бы приехал сюда жить, Костя. Ты бы приехал, я тебя знаю.

Он вспомнил, как в мае орал в трубку, что ей плевать, что она даже на внучку ни разу толком не посмотрела. Она тогда помолчала и сказала: «Посмотрю потом».

Он вспомнил соседку Раю, которая почему-то всегда была у них дома. Вспомнил, что мать перестала вязать, а вязала всю жизнь. Что телевизор у неё работает всегда и она сидит к нему спиной. Что в прошлом году она не узнала его в новой куртке, пока он не заговорил, и он обиделся.

— Ты меня хоть немножко видишь?

— Пятно, — сказала она. — Тёмное. Большое. Ты вырос, что ли, ещё?

Свет дали в четыре утра. Костя не спал; лампочка в коридоре загорелась сама и осветила стену, вдоль которой он ходил всю жизнь.

Фотографии висели низко. Не как у людей, на уровне глаз, а ниже — там, где лицо человека, если этот человек стоит вплотную. Он в первом классе с гладиолусами. Он на речке в Приладожье. Он с матерью у автобуса, оба щурятся. Рамки были тёмные, деревянные, и по краям — на всех до единой — дерево вытерлось добела, до светлого дерева, как перила в старом доме.

Костя постоял, потрогал одну. Потом протянул руку и щёлкнул выключателем.

И остался стоять в темноте, стараясь не держаться за стену.