# Свадьба, кот и полный провал

Лидия Снегирёва

За две недели до свадьбы сестры я потеряла: работу, квартиру и способность молчать в присутствии её будущего деверя. Приобрела: кота, который ненавидит меня персонально, раскладушку в чужой гостиной и обязанность делать вид, что у меня всё прекрасно, пятьдесят раз в день. Деверь, между нами, тоже делает вид. Я поняла это, когда он в четыре утра на кухне назвал меня «катастрофой» — и полез снимать моего кота со шкафа.

## Глава 1. Кот, раскладушка и другие приобретения

За четырнадцать дней до свадьбы моей сестры я лишилась работы. За тринадцать — квартиры. За двенадцать — последних остатков репутации взрослого самостоятельного человека, потому что переехала к сестре на раскладушку и в первый же вечер сломала эту раскладушку.

Мне двадцать восемь. Я держалась молодцом.

— Ась, ты только маме не говори, — сказала Катя, глядя, как я собираю с пола детали конструкции, которая ещё утром считалась спальным местом. — Она расстроится.

— Про раскладушку?

— Про всё.

Справедливо.

Начну с работы, потому что там всё было быстрее всего. Я четыре года работала в бюро, которое занималось внутренней отделкой офисов, и в понедельник наш директор собрал отдел и сказал, что компания уходит в новую фазу развития. Новая фаза развития выглядела как увольнение шести человек и покупка директором машины цвета «мокрый асфальт». Я задала ровно один вопрос. Вопрос был хороший, я до сих пор им горжусь, но пересказывать его в приличном тексте не буду.

Квартира ушла следом, потому что хозяйка позвонила и голосом человека, который сообщает о смерти близкого, сказала, что квартиру продают: «Асенька, вы такая аккуратная жиличка, я вам две недели даю».

Две недели. Ровно до свадьбы. Вселенная у нас работает с чувством композиции.

Кота я, если честно, приобрела сама. Это единственный пункт списка, где виновата не судьба.

Он сидел у мусорных баков, рыжий, размером с небольшой чемодан, и смотрел на меня так, как смотрит охранник элитного посёлка на человека без пропуска. Я подумала: бедное животное. Я подумала: он же замёрзнет. Я протянула руку.

Через сорок минут я сидела в травмпункте, а рыжий сидел в переноске, взятой напрокат у соседки, и вылизывал лапу с видом человека, выполнившего служебный долг.

Назвала я его Барон. Барон меня ненавидит. Не «кот вообще недоверчив к людям», а именно — персонально меня. Катю он любит. Пашу, Катиного жениха, терпит. Курьера, который привозит еду, встречает в прихожей как родного. Меня Барон ждёт за углом.

Итак, за двенадцать дней до свадьбы у меня были: кот, сломанная раскладушка, две сумки вещей и обязанность пятьдесят раз в день делать вид, что у меня всё прекрасно.

Это тоже важный пункт. Дело в том, что Катя выходит замуж не просто так, а с размахом. У Паши большая семья, у большой семьи большие ожидания, и в эти ожидания входит в том числе сестра невесты — свидетельница, помощница и лицо стороны.

— Ты только не рассказывай там про работу, — попросила Катя. — Их мама очень... впечатлительная.

— То есть если она спросит, чем я занимаюсь, я скажу...

— Что ты в творческом поиске.

— Кать, творческий поиск — это когда денег нет, но ты художник. А когда денег нет и ты не художник, это называется по-другому.

— Ася.

— Молчу. Я в творческом поиске. Я вся такая в творческом поиске, что аж раскладушка треснула.

Так вот. Про деверя.

Деверь — это, если кто забыл, брат мужа. Пашиного брата зовут Артём, ему тридцать три, он работает в чём-то, что связано с логистикой, и первое, что он мне сказал при знакомстве, было:

— Вы, наверное, Ася. Мне про вас рассказывали.

— Что-нибудь хорошее?

— Ничего конкретного, — ответил он. — Но с интонацией.

И вот тут выяснилось, что у меня есть особенность, о которой я до тридцати лет не подозревала: в присутствии этого человека я теряю способность молчать. Полностью. Как будто кто-то выдёргивает предохранитель.

Обычно я нормальный человек. Я умею вести светские беседы, я умею говорить «как интересно» тётушкам, которые рассказывают про рассаду. Но стоит Артёму оказаться в радиусе трёх метров, и из меня начинает валить всё подряд.

Свадебное агентство. Мы вчетвером сидим в переговорной, менеджер по имени Виолетта показывает нам концепции.

— Мы предлагаем эстетику «нежный минимализм», — говорит Виолетта. — Пыльная роза, эвкалипт, свечи.

— А сколько свечей? — спрашивает Катя.

— Сто двадцать.

— На сто двадцать свечей нужен человек с огнетушителем, — говорю я. — Отдельная штатная единица. Он будет стоять в углу в костюме цвета пыльной розы и держать огнетушитель, обёрнутый эвкалиптом.

Тишина. Катя закрывает глаза. Виолетта делает пометку в блокноте — я почти уверена, что это пометка про меня.

А Артём напротив меня очень медленно и очень серьёзно кивает и говорит:

— Согласен. Иначе загорится арка.

— Арка не загорится, — говорит Виолетта.

— Всё горит, — говорит Артём. — Вопрос времени и сквозняка.

И вот тут я поняла: он тоже делает вид. Он весь этот процесс, все эти шестьдесят гостей, пыльную розу и эвкалипт держит ровно на том же честном слове, что и я.

Дальше было хуже, потому что дальше нам стали поручать дела вместе.

Это Катя, я знаю. Это её почерк. «Ась, съезди с Артёмом за бонбоньерками, у меня примерка». «Ась, помоги Артёму забрать арку, у него машина». «Ась, ты же всё равно свободна».

Я свободна, да. Я в творческом поиске.

За четыре дня мы с ним успели:

— забрать арку, которая не влезла в машину, и везти её, торча из багажника, с привязанной красной тряпкой, причём тряпкой была моя единственная приличная блузка;

— поругаться из-за того, класть ли в бонбоньерки миндаль (я за, он против, победил миндаль, потому что я купила его молча);

— отвезти Пашину бабушку к врачу, и бабушка всю дорогу спрашивала, когда уже мы с Артёмом определимся, потому что «годы идут»;

— провести сорок минут в очереди на почте, где он сказал, что у меня «лицо человека, который считает, сколько тут можно было бы всего сделать», а я сказала, что у него лицо человека, который в детстве раскладывал карандаши по длине, и он не стал спорить, и мне почему-то стало не по себе.

Ещё Барон.

Барона я привезла в квартиру Кати вместе с сумками и извинениями. Первую неделю он жил под ванной и выходил только ночью. Вторую неделю освоил квартиру, установил в ней порядок и назначил меня главным нарушителем.

Список того, что Барон сделал за десять дней:

— уронил с подоконника цветок, который Катина свекровь подарила на новоселье;

— пометил мою сумку, но не Катину;

— съел кусок фаты. Не всю фату. Кусок. Как дегустатор;

— научился открывать лапой дверь в ванную ровно в тот момент, когда я в ней нахожусь;

— сел на список гостей и не вставал два часа, а когда встал, списка уже как бы не было.

За всё это, разумеется, отвечала я. Не Барон. Барон — животное, что с него взять. Ася — взрослая женщина, которая притащила в чужой дом это вот.

— Я его отдам, — сказала я Кате на девятый день.

— Куда?

— В хорошие руки.

— Ась, — сказала сестра осторожно, — у него на морде написано, что он в руки не пойдёт. Он в руки только зубами.

И вот наступила ночь со вторника на среду, за девять дней до свадьбы.

Днём была репетиция. Репетиция прошла так: Катя плакала (хорошо), свекровь плакала (непонятно), Паша забыл слова, а я, когда меня попросили сказать пару слов для тренировки, сказала пару слов, и половина зала засмеялась, а вторая половина посмотрела на первую с осуждением. Артём был во второй половине, но смеялся громче всех, и мне это почему-то было важно, и вот это уже совсем никуда не годилось.

Вечером я легла на починенную раскладушку и честно попыталась уснуть.

В два часа ночи я поняла, что не усну, потому что в голове крутился список: работа, квартира, деньги на подарок, тридцать три несделанных дела и один человек, который смеялся громче всех.

В три часа ночи я встала попить воды.

В три пятнадцать я обнаружила, что Барон сидит на кухонном шкафу.

Не на подоконнике. Не на холодильнике. На шкафу — том самом, высоком, до потолка, куда Катя убирает праздничную посуду и на котором в данный момент стояла коробка с сюрпризом для гостей, который делали три недели и который нельзя было даже трогать.

Барон сидел рядом с коробкой. Одна лапа лежала на крышке.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. В его жёлтых глазах читалось: «Ну». Просто «ну». Ничего больше.

— Не смей, — прошептала я.

Барон подвинул лапу на сантиметр.

Я подтащила табуретку. Табуретка была та самая, из икеи, на которой Катя стояла, когда вешала шторы, и которая с тех пор стояла с расшатанной ногой и надписью маркером «НЕ ВСТАВАТЬ».

Я встала.

Я дотянулась до коробки кончиками пальцев. Барон посмотрел на мои пальцы с выражением гурмана, которому принесли меню.

И в этот момент на кухне зажёгся свет.

— Так, — сказал от двери Артём. — Спокойно.

Он был в футболке и трениках, с полотенцем на плече, и я вспомнила — с той особой ясностью, которая приходит только когда ты стоишь ночью на табуретке в старой пижаме с оленями, — что его положили ночевать здесь, потому что завтра рано ехать за костюмами.

— Я не ворую, — сказала я.

— Я вижу.

— Я спасаю сюрприз.

— Я вижу, — повторил он, подходя. Взялся за табуретку обеими руками, придержал. — Ася, а ты в курсе, что тут написано «не вставать»?

— Я это написала.

— Логично.

Барон переступил лапами и мурлыкнул. Мурлыкнул, гад. Впервые за десять дней.

— Он тебя ненавидит? — спросил Артём снизу.

— Персонально.

— За что?

— Если бы я знала, я бы это исправила и спала бы по ночам.

Артём поднял голову. Свет от лампы падал ему на лицо, и он был совсем не такой, как днём при шестидесяти гостях: помятый, небритый, с тем спокойным выражением, которое бывает у людей в четыре утра, когда врать уже лень.

— Ты вообще спишь? — спросил он.

— По праздникам.

— Ася.

— Что?

— Ты катастрофа, — сказал он.

Я открыла рот, чтобы ответить. У меня было отличное, просто прекрасное, отточенное годами ответное хамство.

А потом он добавил, глядя не на меня, а куда-то в район моих ключиц, и голос у него был ровно на полтона ниже, чем нужно для дружеской перепалки:

— Слезай. Я сам его сниму.

И полез на табуретку с надписью «НЕ ВСТАВАТЬ».

## Глава 2. Сюрприз, который не сработал

Он полез. Он реально полез — этот человек, который за день до этого разносил подносы с канапе с таким видом, будто ему дали в руки боевое оружие, влез на расшатанную табуретку с надписью «НЕ ВСТАВАТЬ» и потянулся к коробке.

Я хотела сказать «осторожно». Я хотела сказать «слезай, я сама». Я хотела сказать что-нибудь умное и язвительное, от чего он наконец поймёт, что меня не так-то просто смутить.

Вместо этого я сказала:

— Там же кот.

— Я заметил, — отозвался он, не оборачиваясь. — Он на меня смотрит как на врага народа.

— Он на всех так смотрит.

— Нет. Вот сейчас — персонально на меня. Я его оскорбил тем, что влез на его территорию.

Я услышала, как Артём шепчет что-то коту. Что-то вроде «ну-ну, спокойно» и «я тебе ничего плохого не сделаю». Барон в ответ издал тот звук, который я за эти десять дней научилась расшифровывать безошибочно. Это был не мурлык. Это был предупредительный выстрел.

— Артём.

— Что?

— Он сейчас прыгнет тебе на голову.

— Откуда ты...

Барон прыгнул. Артём, едва удержавшись на качающейся табуретке, отшатнулся, схватился за косяк, и в этот момент коробка — та самая, ради которой я встала на рассохшуюся мебель в три часа ночи, — сорвалась с полки.

Коробка была лёгкой. Внутри лежали бумажные помпоны, ленты и декоративные свечи, которые я готовила для свадебного сюрприза сестре. Но когда она упала, из неё вывалилось ещё кое-что.

Фотография. Старая, с загнутым углом, в мягкой рамке, которая уже не открывалась.

Я узнала её ещё до того, как она скользнула по кафелю и уткнулась в ножку холодильника. На фотографии были мы с Катей. Нам было лет шесть и девять. Катя держала меня на руках, а я держала на руках котёнка — рыжего, нахального, с характером.

Барона. Нет. Не Барона. Я замерла.

— Это кто? — спросил Артём, и в голосе его не было ни капли насмешки. Он стоял на полу, держал табуретку ровно и смотрел на фотографию, а потом перевёл взгляд на меня.

Я молчала. Потому что на фотографии был тот самый кот. Тот самый, которого я нашла и принесла домой за неделю до того, как всё пошло под откос. Тот самый, которого, как я была уверена, потеряла. Тот самый, которого звали не Барон.

— Ася? — Артём подошёл ближе, взял фотографию. — Ты чего? Ты белая как стенка.

— Это мой кот, — сказала я. — То есть... это тот кот.

— Какой «тот»?

— Который пропал. Два года назад. Я его... я его нашла у мусорки, выходила, он у меня жил. А потом за неделю до переезда он ушёл. И я думала, он умер. Или его кто-то забрал. И я решила, что не буду больше заводить котов, потому что я не умею их удерживать.

Я сглотнула. Горло саднило, как будто туда насыпали песку.

— И тут объявился Барон.

— Который ненавидит тебя персонально, — тихо сказал Артём.

— Да. Который ненавидит меня персонально. Который шипит, когда я подхожу, и спит только на шкафу, и уходит из комнаты, когда я вхожу. И я думала — это просто характер. А это...

Я посмотрела на Барона. Он сидел на полке, свесив лапы, и смотрел на меня сверху вниз с видом человека, который два года ждал, пока ты наконец сообразишь.

— Он тебя помнит, — сказал Артём. — И он тебя ненавидит... не потому, что ты плохая.

— А потому что я его оставила.

— Ты его не оставляла. Ты его искала. Я видел, как ты обклеила весь район бумажками.

Я подняла голову.

— Откуда ты знаешь?

Артём замолчал. Он смотрел на фотографию, и что-то в его лице изменилось — то самое «четыре утра», когда врать уже лень. Он поставил фотографию на стол, выдохнул и сказал:

— Потому что я её тогда нашёл. Твою бумажку. «Потерялся кот, рыжий, наглый, отзывается на "Тишка"». Я был в этом районе, увидел объявление. И спустя три месяца я нашёл кота, который подходил под описание. Только он был уже не рыжий, а грязно-серый, дикий, злой. Я отдал его в приют.

В комнате стало очень тихо. Слышно было, как холодильник гудит, как за окном где-то лает собака, как Барон переступает лапами по полке.

— Тишка, — сказала я. — Ты его отдал в приют?

— Да. А через год я увидел его снова. Приют закрывался, животных разбирали, а его никто не брал. И я взял его. Привёз сюда. Назвал Бароном.

Я смотрела на него, и мир медленно складывался в новую, очень странную картину.

— Ты меня не помнишь, — сказал Артём. — А я тебя помню. Я видел твоё объявление. И я думал... я думал, что делаю доброе дело. А теперь твой кот живёт у меня, ты живёшь на раскладушке в моей гостиной, и через две недели мы должны быть на свадьбе, где я буду делать вид, что мне всё равно, а ты — что у тебя всё прекрасно.

Барон спрыгнул с полки. Мягко, бесшумно, как и положено коту, который умеет ждать. Он подошёл ко мне, потёрся о ногу и впервые за десять дней разрешил себя погладить.

— Ты катастрофа, — сказал Артём, глядя на нас. — Я это уже говорил. Но теперь я знаю почему.

Я наклонилась к Барону. Точнее, к Тишке. И в этот момент за спиной раздался голос — сонный, хриплый, знакомый до дрожи:

— Что здесь происходит? И почему у моей сестры кот, которого вы оба пытаетесь спрятать?

Я обернулась. В дверях кухни стояла Катя — в халате, с растрёпанными волосами, со смартфоном в руке. И на экране её смартфона горела фотография, которую я узнала бы где угодно.

Та самая. Тишка. И я. Два года назад.

— Так, — сказала Катя, переводя взгляд с меня на Артёма и обратно. — А теперь вы оба расскажете мне, с какой стати мой будущий деверь встречался с моей сестрой, пока я знакомила его с ней заново.

## Глава 3. Кот, который всё помнит

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла — и поняла, что за десять дней, проведённых в этой квартире с этим человеком и этим котом, я так ни разу и не придумала, как звучит эта история вслух. Оказалось, что она не звучит никак. Она просто лежит внутри, как камень, который я носила в кармане так долго, что перестала чувствовать его тяжесть.

— Кать, — начала я, — это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю? — Катя не двигалась с порога, скрестив руки на груди. В халате, с растрёпанными волосами, она выглядела как судья, который уже вынес приговор и теперь просто даёт мне возможность выкрутиться для протокола. — Что мой будущий деверь тайно встречался с моей сестрой? Что вы оба притворялись незнакомыми? Что у вас общий кот, о котором вы молчите до четырёх утра?

— Кот не общий, — вставил Артём. — Кот мой.

— Кот наш, — сказала я одновременно с ним.

Мы переглянулись. Барон — Тишка, — сидевший у моих ног, посмотрел на нас обоих с тем особым кошачьим выражением, которое означает: «Я всё знаю, а вы — растяпы».

— Так, — Катя шагнула в кухню и включила свет. Я зажмурилась, как крот. — Рассказывайте. Оба. С самого начала. И не смейте врать, у меня на телефоне фото, а у вас обоих лица преступников.

Артём сел на табурет. Я села на подоконник, потому что остальные места заняты были мыслями о том, что сейчас произойдёт. Барон запрыгнул на стол и уселся ровно между нами, как будто знал, что эта сцена разворачивается ради него.

— Началось всё, — сказала я медленно, — два года назад. С объявления.

Катя подняла бровь. Я рассказала ей всё. Про Тишку, которого нашла на улице — мокрого, злого, с порванным ухом, который не давался в руки и шипел на весь подъезд. Про то, как я два месяца кормила его на лестничной клетке, пока он не позволил себя погладить. Про то, как потеряла его, когда переезжала, и как расклеила объявления по всему району с фотографией и надписью «Потерялся кот, рыжий, отзывается на „Тишка“».

— И ты его нашёл, — Катя перевела взгляд на Артёма. — Три месяца спустя, в другом районе, грязно-серого и дикого.

— Да, — Артём не отводил глаз. — Я увидел объявление, когда ехал на работу. Оно висело на столбе у остановки. Фотография, описание. Я запомнил. А через три месяца увидел кота. Точнее, кота, который подходил под описание. Он был... другим. Я его не узнал бы, но фотография у меня в голове была. Я отдал его в приют.

— А через год приют закрывался, и его никто не брал, — закончила я за него. — И ты взял его. И назвал Бароном.

— Я не знал, чей он, — Артём сказал это тихо, обращаясь скорее к столу, чем к нам. — Я просто подумал: если это тот самый кот, то он потерял дом дважды. И третьего раза не переживёт.

В кухне стало очень тихо. Холодильник гудел. За окном лаяла собака — та самая, что лаяла и час назад, и вчера, и, наверное, всегда, потому что это была единственная собака в этом дворе, которая считала своим долгом будить всех в четыре утра.

— А теперь главный вопрос, — Катя оперлась о стол, глядя на меня. — Почему ты, когда я познакомила вас с Артёмом, сделала вид, что не знаешь его?

— Потому что я его не знала, — честно ответила я. — Я не видела его. Я видела только объявление. И кота. Я не думала, что человек, который нашёл моего кота, — это ты, — я повернулась к Артёму. — Я не думала, что ты вообще существуешь.

— Я существую, — сказал он. — И я тебя помню. Твоё объявление. Твоё лицо на фотографии, когда ты держала этого кота. Ты улыбалась, но улыбка была грустная. Я запомнил.

Катя медленно опустилась на стул. Она смотрела на нас по очереди, и я видела, как в её голове что-то щёлкает, собираясь в новую картину.

— Значит, вы двое, — начала она, — не просто притворялись незнакомыми. Вы оба притворялись незнакомыми, зная, что между вами есть... кот.

— Да, — сказали мы хором.

— И вы оба думали, что второй не знает.

— Да.

Катя закрыла глаза. Открыла. Посмотрела на Барона, который сидел на столе, как памятник самому себе, и демонстративно умывался.

— А кот, — медленно произнесла она, — вы уверены, что это вообще ваш кот?

Я и Артём переглянулись. Барон — Тишка — прекратил умываться и посмотрел на Катю так, как будто только что услышал что-то очень интересное.

— А что, есть сомнения? — спросила я.

— Есть, — Катя поднялась, подошла к столу, наклонилась к Барону и внимательно посмотрела на его ухо. — Потому что у этого кота над левым ухом шрам в форме молнии. А у Тишки со старой фотографии, которую ты мне показывала два года назад, шрама не было.

Я замерла. Я помнила эту фотографию. Я показывала её Кате, когда рыдала в трубку, что потеряла кота. На ней Тишка был чистый, рыжий, ухоженный, гордый. На нём не было ни одного шрама.

— Ну, — сказала я неуверенно, — за два года могло появиться. Он же жил на улице.

— Могло, — согласилась Катя. — Но посмотри сюда.

Она подняла экран телефона. На нём была фотография, которую я прислала ей три года назад — совсем старую, когда Тишка был ещё котёнком. Я помнила этот снимок: он спал, свернувшись клубком, в коробке из-под обуви.

— А теперь смотри на его хвост, — сказала Катя.

Барон недовольно дёрнул хвостом. На его хвосте, у самого кончика, было белое пятно. Я смотрела на экран. И на хвост на фотографии.

У Тишки с фотографии такого пятна не было.

— Катя, — я чувствовала, как холодеет спина, — что ты хочешь этим сказать?

Катя медленно убрала телефон. Посмотрела на меня. Потом на Артёма. Потом на Барона, который в этот момент лёг на стол, вытянулся во весь рост и прикрыл глаза, как будто ему было глубоко наплевать, что сейчас произойдёт с нашим маленьким миром.

— Я хочу сказать, — произнесла Катя, — что если это не твой Тишка, сестрёнка, то получается, что вы двое двое суток строили из себя драму из-за кота, который вам обоим не принадлежит.

— Не может быть, — я покачала головой. — Он узнал меня. Он позволил себя погладить. Первый раз за десять дней. Он меня помнит.

— Или, — Катя подняла палец, — он просто наконец привык к тебе, потому что ты живёшь в его доме уже десять дней и кормишь его вопреки всему.

Артём встал. Он подошёл к столу, взял Барона за лапу и посмотрел на его подушечки. Потом на меня.

— У него на подушечке, — сказал он тихо, — родинка. Вот здесь. Маленькая, чёрная. Ты говорила, что у Тишки есть такая?

Я подошла ближе. Наклонилась. Барон терпеливо дал мне посмотреть, а потом демонстративно выдернул лапу и укусил меня за палец.

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — У Тишки такой родинки не было.

Мы стояли втроём вокруг стола, на котором лежал кот, не являющийся ничьим, и смотрели друг на друга. А Барон, устроившись поудобнее, начал громко, самодовольно мурлыкать, как будто именно этого момента он и ждал все эти годы.

— Значит, — медленно сказал Артём, — я два года думал, что спасаю твоего кота. А ты — что нашла своего. А на самом деле мы оба просто взяли с улицы какого-то рыжего кота, который...

Он замолчал. Потому что за окном — там, где обычно лаяла собака — вдруг раздался другой звук. Пронзительный, жалобный, требовательный. Котовий вой, от которого у меня волосы встали дыбом, а Барон — Тишка — не-Тишка — мгновенно вскочил, вздыбил шерсть и уставился в темноту за окном.

— Что это? — спросила Катя.

И в ту же секунду в дверь кухни постучали. Три раза. Ровно, уверенно, как будто стучали не в квартиру, а в саму нашу жизнь.