# Сторона теней (фрагмент)

Вадим Носоленко

Меня зовут Максимилиан, и у меня две памяти, которые обе настоящие. В одной я человек, гений из трущоб под куполом Нео-Нью-Йорка, который построил первую в истории телепортацию и шагнул в чужой, погибший мир. В другой я разумный ящер, ученый великой цивилизации, тридцать лет назад запустивший симуляцию человечества и потерявший в ней половину собственного сознания. Беда в том, что мироздание не терпит двух копий одной души. Стоило обеим версиям очнуться и посмотреть друг на друга через барьер, как между вселенными протянулась нить, а стенки реальностей начали истончаться. Теперь у меня есть считанные недели, чтобы понять, кто из нас настоящий, и есть ли у этого вопроса ответ вообще. Я прошел миры разумных насекомых, океанских титанов и мыслящих лесов. Я говорил с машиной, которая предала меня и спасла одним и тем же отчетом. Я собрал дары трех цивилизаций, ни одна из которых не знала о других, и понял: кто-то очень терпеливый давно складывает этот набор в мои руки. За каждым небом кто-то смотрит. Это книга о телепортации, квантовых двойниках и цене, которую платит творец за собственное творение. Осторожно: после нее ты иначе посмотришь в зеркало. А ты уверен, что твое отражение всегда повторяет тебя вовремя?

# Сторона теней. Вадим Носоленко

## Глава 1. Квантовый прорыв

Отвертка выскользнула из пальцев и с металлическим звоном покатилась под установку. Максимилиан Хайзен проводил ее взглядом, но не наклонился. Семьдесят два часа без сна научили его простой арифметике: каждое лишнее движение стоит секунды, а секунд оставалось все меньше.

— Третья за ночь, — заметил Эрик Штайн, не поднимая головы от планшета с расчетами. — Еще две, и я начну вести статистику. Построю график зависимости твоей моторики от количества выпитого кофеина. Думаю, кривая получится драматичная.

— Построй лучше график своего остроумия, — отозвался Хайзен, вытягивая из ящика новую отвертку. — Подозреваю, он давно ушел в отрицательные значения.

Пот стекал по вискам профессора, оставляя солоноватые дорожки на лице, заросшем трехдневной щетиной. Когда-то белоснежный халат покрывали пятна машинного масла и графитового композита, а под ногтями чернела токопроводящая паста. Он соединял последние контакты с хирургической точностью, хотя пальцы предательски подрагивали. В глубине воспаленных глаз плескалось предвкушение, чувство, знакомое только тем, кто хоть раз в жизни стоял на пороге неизведанного и слышал, как оно дышит по ту сторону двери.

— Будем надеяться, что на этот раз обойдется без короткого замыкания, — Эрик наконец оторвался от планшета. Голос его звучал небрежно, почти лениво, но костяшки пальцев, сжимавших корпус планшета, побелели. — А то придется опять всю ночь чинить эту шайтан-машину. У меня, между прочим, были планы на выходные. Теоретически. В параллельной вселенной.

Тень улыбки скользнула по лицу Хайзена. Он вытер лоб тыльной стороной ладони и машинально потер шрам, пересекавший левую ладонь от запястья до основания мизинца. Немой свидетель эксперимента двухлетней давности. Тогда квантовое поле схлопнулось на ноль целых три десятых секунды раньше расчетного времени. Им с Эриком повезло: они стояли за свинцовой перегородкой. Трем другим ассистентам не повезло совсем.

Хайзен до сих пор помнил не взрыв. Взрыва как раз не было. Он помнил тишину после. И три пустых кресла на утреннем совещании, которые никто не решался убрать еще месяц.

— Благодарю за оптимизм, — сказал он, поднимая взгляд. — Твоя вера в мои инженерные способности поистине трогательна.

— Моя вера в твои способности безгранична, Макс. Проблема в моей вере в законы Мерфи. Они пока выигрывают со счетом семнадцать — три.

К Эрику Штайну профессор испытывал не просто уважение, а глубокое, выкованное годами доверие, какое рождается только в горниле общих триумфов и общих катастроф. Формально Эрик числился старшим ассистентом. Фактически он был вторым мозгом проекта, единственным человеком, который выслушивал самые безумные гипотезы Хайзена в четыре утра, находил в них рациональное зерно к шести и к девяти приносил готовые контраргументы вместе с двумя стаканами синтетического кофе. Их связывала не иерархия, а общая одержимость проектом «Янус», способным изменить саму парадигму человеческого существования.

Хайзен завинтил последний болт на корпусе излучателя и отступил на шаг.

— Кажется, все готово для первого полного теста.

Он невольно задержал дыхание, как делал всегда в моменты, когда рациональная наука вплотную подходила к границе непознанного. Граница эта никогда не была для него абстракцией. Он ощущал ее физически, как перепад давления перед грозой.

— Параметры стабильны, — Эрик уже стоял за пультом, и голографические дисплеи отражались в стеклах его очков, придавая взгляду нечеловеческое свечение. — Квантовый поток сдерживается. Конденсат Бозе-Эйнштейна сформирован и держит когерентность. Внешний периметр безопасности активен. Все протоколы в зеленой зоне. Впервые за четыре месяца, между прочим. Я бы сфотографировал этот момент на память.

— Запускай.

Слово упало в тишину лаборатории, как камень в колодец.

Эрик активировал последовательность. С каждым нажатием клавиши Хайзен физически ощущал, как ветвящееся дерево вероятностей схлопывается в единственную линию. В ту, которая через три минуты определит, были ли двадцать лет его жизни дорогой к прорыву или самым длинным в истории науки тупиком.

Массивное кольцо из сверхпроводящих магнитов в центре зала дрогнуло и загудело, низко, на самой грани слышимости, так что звук ощущался скорее грудной клеткой, чем ушами. Воздух наполнился резким запахом озона. Температура упала на несколько градусов за считаные секунды, и вокруг установки заклубился эфемерный туман, подсвеченный ультрафиолетовым сиянием. Иней тонкими перьями пополз по кожухам охлаждающих контуров.

В центре кольца, пристегнутый к экспериментальному креслу, сидел манекен. Обычный антропоморфный тестовый манекен, каких тысячи на любом краш-полигоне. Кто-то из младших ассистентов в приступе черного юмора нарисовал ему маркером улыбку и написал на груди «Первопроходец Юра».

Юра на мгновение засветился призрачно-синим. Свет шел словно изнутри пластикового тела, проступая сквозь швы и сочленения. А затем исчез. Не растворился, не растаял. Просто перестал быть, оставив после себя вспышку, пустое кресло и медленно гаснущее послесвечение на сетчатке.

Над головами загорелись алые цифры гигантского хронометра. Три минуты. Установка была запрограммирована на трехминутный телепортационный цикл: теоретически достаточно, чтобы объект преодолел пространственный барьер, зафиксировался в точке выхода и вернулся по обратному вектору.

02:59. 02:58. 02:57.

Хайзен нервно барабанил пальцами по приборной панели, не сводя глаз с табло. Эти мгновения раз за разом превращались для него в маленькую вечность. Парадоксальное растяжение субъективного времени, феномен, который он, человек, посвятивший жизнь квантовой физике, понимал лучше кого бы то ни было и который от этого понимания не становился ни на секунду короче.

Он был человеком удивительных противоречий, и сам знал это. Педантичный ученый и одержимый мечтатель. Рациональный практик и автор гипотез, от которых у рецензентов научных журналов начинался нервный тик. Коллеги одновременно восхищались его умом и за глаза называли амбиции Хайзена чрезмерными, граничащими с безрассудством.

Он давно перестал обращать внимание. Люди, выросшие в стерильных жилых блоках под куполом, не понимали простой вещи: безрассудство и упорство различаются только тем, с какой стороны на них смотреть.

Детство Хайзена прошло в трущобах за пределами защитного купола, среди мутировавшей фауны, кислотных туманов и людей, у которых отчаяние давно заменило все прочие эмоции. Двадцать лет ушло на то, чтобы вырваться из нищеты. Еще десять ушли на изнурительную работу в корпоративных лабораториях ради доступа к оборудованию, которое ему никто и никогда не дал бы просто так. И вот теперь, в пятьдесят два, он стоял в трех минутах от открытия, способного развернуть вспять медленное умирание человеческой цивилизации.

01:14. 01:13.

— Флуктуация на обратном векторе, — вдруг сказал Эрик. Голос его изменился, из него разом ушла вся ирония. — Небольшая. Ноль запятая семь процента от допуска. Но растет.

— Компенсируй.

— Компенсирую. Не компенсируется. Макс, что-то держит канал с той стороны. Как будто… — Эрик запнулся, подбирая слова, которых не существовало в терминологии. — Как будто на той стороне есть сопротивление среды. Которого там быть не должно, потому что там вообще ничего быть не должно.

00:41. 00:40.

Флуктуация на графике росла, рваная, несимметричная, живая. Хайзен смотрел на нее, и внутри него боролись два человека: ученый, требовавший дождаться штатного завершения цикла и получить чистые данные, и мальчишка из трущоб, который слишком хорошо знал, что бывает, когда ждешь слишком долго.

Мальчишка победил. Как побеждал всегда.

— Ну же, давай! — он впечатал пальцы в консоль, вводя код принудительного ускорения возврата.

— Макс, нет! Квантовая стабилизация не завершена, если сорвать цикл на этой фазе…

Но Хайзен уже не слушал. Приборы отозвались тревожным воем, воздух заискрился статическими разрядами, словно сама ткань пространства протестовала против грубого вмешательства. Свет в лаборатории мигнул. Где-то в глубине установки с сухим треском сгорел предохранительный контур.

А потом зал наполнился звуком, который невозможно забыть, услышав однажды: влажным, вакуумным схлопыванием, будто мир на мгновение вдохнул сам себя.

Манекен материализовался в центре кольца. Не в кресле, а в полуметре над полом, откуда рухнул с глухим пластиковым стуком, подняв облако пыли и мелких мерцающих частиц.

Первым к нему подбежал Хайзен. И то, что он увидел, заставило его оцепенеть и одновременно лихорадочно, почти постыдно возликовать.

Это был уже не Юра.

Пластиковая кожа манекена потрескалась и обуглилась, словно объект побывал в печи. Но обуглилась странно, неравномерно, полосами, как будто жар шел не снаружи, а изнутри. Поверхность покрывал тонкий слой серебристого инея с металлическим отливом, не похожего ни на одну известную науке форму льда. Нарисованная маркером улыбка уцелела, и от этого зрелище становилось только хуже: улыбающееся лицо было исполосовано глубокими бороздами, слишком ровными для случайных повреждений и слишком хаотичными для инструмента. Комбинезон превратился в лохмотья, изъеденные чем-то агрессивным, оставившим по краям ткани характерную бахрому.

Так выглядит вещь, которую держали. Держали и не хотели отпускать.

— Снимайте все показания! — Хайзен уже стоял на коленях рядом с манекеном, не думая ни о карантинных протоколах, ни о том, что серебристая субстанция не идентифицирована. — Полная запись, стандартные фильтры отключить! Мне нужна каждая аномалия, каждый выброс, все!

— Макс, взгляни, — Эрик склонился над телом с портативным молекулярным анализатором. Прибор верещал, отказываясь классифицировать образец. — Химический состав налета не соответствует ни одному элементу таблицы. Вообще ни одному. Спектрометр выдает линии, которых не существует. А эти борозды… — он провел сканером вдоль исполосованного лица. — Распределение усилий несимметричное. Пять точек захвата. — Эрик поднял глаза. — Пять, Макс. Как пальцы.

Хайзен коснулся серебристого налета. Вещество вело себя одновременно как твердое тело и как жидкость, подобно ртути, но с иной вязкостью, иной логикой. От прикосновения частицы дрогнули и мгновенно впитались в кожу его пальцев, оставив легкое покалывание, будто под ноготь загнали слабый электрический ток.

Разумный человек отдернул бы руку. Хайзен наклонился ниже.

— Он теплый, — прошептал профессор, сверяясь с термодатчиком. — Тридцать шесть и четыре. Ты понимаешь? Пластик. Тридцать шесть и четыре. Идеальная температура человеческого тела.

В его голосе звучало благоговение, то самое, с которым ученый понимает, что карта проверенных теорий закончилась и дальше начинается белое пятно с надписью «здесь водятся чудовища».

— Мы не просто переместили объект в пространстве, — медленно произнес он, поднимая взгляд на Эрика. — Мы отправили его куда-то. Туда, где действуют иные физические законы. И где, возможно, есть кто-то, кому стало любопытно.

Эрик хотел ответить, но анализатор в его руках вдруг издал новый сигнал, не тревожный, а озадаченный, если приборы вообще умеют звучать озадаченно.

— Инородное включение, — он повернул экран к Хайзену. — В грудной секции. Что-то впаяно в оплавленный пластик. Металлокерамика и… органика? Макс, этой штуки не было в манекене, когда мы его отправляли. Она прибыла оттуда.

Пинцетом Эрик извлек из обугленной груди Юры предмет размером с ноготь, микроскопический фрагмент платы с высокоорганизованной кристаллической структурой, оплетенной нитями чего-то, подозрительно похожего на нервную ткань. На уцелевшем крае фрагмента различалась лазерная гравировка. Три буквы латиницей и половина четвертой: «HEL».

Пока лаборатория внизу гудела, как разворошенный улей, Хайзен поднялся на смотровую площадку сто семнадцатого этажа Северной башни Института квантовых исследований. Ему требовалось пространство, физическое и ментальное, чтобы вместить в сознание масштаб произошедшего.

За панорамным окном простирался Нео-Нью-Йорк 2157 года, гигантский организм из стекла, стали и световых потоков, пульсирующий даже глубокой ночью. Небоскребы-шпили, увенчанные модулями экологического контроля, уходили в искусственное небо купола. Зеркальные грани отражали неон, создавая иллюзию бесконечности, города, вложенного в город. Внизу, на десятках уровней, текли транспортные артерии: антигравитационные аэрокары неслись разноцветными потоками, как светящиеся кровяные тельца в венах мегаполиса. Между башнями вились пешеходные галереи, сплетаясь в трехмерный лабиринт, а воздух был перенасыщен голограммами: реклама, новости, предупреждения, чужие лица размером с дом.

И надо всем этим купол. Исполинская скорлупа из сверхпрочного композита, возведенная после Великой Климатической Катастрофы. Граница между искусственным раем и выжженными пустошами, где атмосфера убивала за минуты.

Глядя на этот муравейник вечного движения, Хайзен ощущал знакомую отстраненность. Миллионы крошечных фигурок внизу жили своими драмами, любили, ссорились, опаздывали на работу, и ни одна из них не подозревала, что несколько часов назад на сто двенадцатом этаже этой башни человечество впервые постучалось в дверь, которую, возможно, не следовало трогать.

Технология «Януса» могла дать людям все: новые территории, неисчерпаемые ресурсы, само пространство как транспортную сеть. Но у любой достаточно продвинутой технологии есть теневой близнец. Телепортация в руках военных корпораций превращалась в оружие, против которого не существовало защиты. Именно поэтому Хайзен настоял на тотальной секретности: даже директор Института знал лишь общие контуры проекта. Секретность душила финансирование, зато позволяла спать по ночам. Точнее, позволяла бы, если бы Хайзен спал.

Он достал из кармана халата старую бензиновую зажигалку, латунную, потертую до тусклого блеска, с полустершейся гравировкой чьих-то чужих инициалов. Крышка откинулась с сухим щелчком. Колесико, искра, ровный язычок пламени. Щелчок, темнота. Курить Хайзен бросил двадцать лет назад, а вот привычку разговаривать с огоньком так и не победил.

Зажигалку он нашел в четырнадцать лет, в руинах старого Нью-Йорка, за куполом. Тогда он выбирался на поверхность через заброшенные технические шахты, натянув древний противогаз с треснувшим стеклом, и бродил среди скелетов небоскребов в поисках сокровищ. Сокровищами были книги. Настоящие, бумажные, чудом пережившие катаклизм. Эйнштейн, Хокинг, Фейнман стали его первыми учителями, а ржавый чемодан с разбухшими от сырости учебниками стал единственным университетом, доступным сироте из трущоб. Зажигалка лежала на подоконнике сгоревшей квартиры, рядом с оплавленной фоторамкой. Он так и не узнал, чьи инициалы носит на кармане тридцать восемь лет.

Щелчок. Пламя. Щелчок.

Странная ирония судьбы: катастрофа, поставившая человечество на грань вымирания, дала толчок технологиям, о которых прошлый век не смел и мечтать. И вот мальчишка, менявший найденные книги на еду, стоит над городом будущего и держит в руках ключ к структуре самой реальности.

Вопрос лишь в том, что за дверь этот ключ открывает.

Коммуникатор, вживленный за ухом, ожил коротким сигналом.

— Профессор, вам нужно вернуться. Немедленно, — в голосе Эрика паника мешалась с восторгом. — Мы закончили предварительный анализ квантовых сигнатур. То, что мы нашли… Макс, это выходит за рамки не только наших гипотез. Это выходит за рамки всей существующей физики.

— Уже иду.

Он щелкнул зажигалкой в последний раз, посмотрел, как пламя отражается в темном стекле поверх огней города, и направился к гравитационным лифтам.

Лаборатория проекта «Янус» занимала целый этаж и представляла собой квинтэссенцию всего, что человечество научилось делать с материей и информацией. В центре стояло телепортационное кольцо шести метров в диаметре, окруженное генераторами квантового поля и криогенными контурами. У дальней стены гудел квантовый компьютер, чье кубитовое ядро, охлажденное почти до абсолютного нуля, моделировало процессы, недоступные никаким классическим системам. По периметру шли проекторы четырехмерной визуализации, и сейчас все они работали на полную мощность.

Эрик собрал группу в конференц-зоне. Его обычно невозмутимое лицо выражало смесь научного восторга и плохо скрываемой тревоги, сочетание, которое Хайзен за годы работы научился читать безошибочно: значит, данные одновременно великолепны и очень, очень плохи.

— Я прогнал записи с квантовых датчиков через реконструкцию, — Эрик активировал центральный голографический экран, и в воздухе развернулась трехмерная модель туннеля — светящейся червоточины с неровными, пульсирующими стенками. — Телепортация прошла совершенно не так, как предсказывали модели. Смотрите на топологию канала.

Он увеличил изображение. По внутренним стенкам туннеля бежали странные флуктуации, упорядоченные, ритмичные, похожие на интерференционную рябь.

— Вместо перемещения между двумя точками нашего пространства манекен совершил скачок в область, где наша реальность пересекается с… другой. — Эрик выдержал паузу, давая коллегам осознать сказанное. — И эта другая реальность демонстрирует пугающее сходство с нашей. Датчики зафиксировали береговую линию, совпадающую с Гудзоном. Рельеф Манхэттенского кристаллического основания. Это тот же Нью-Йорк. Но не наш.

— Альтернативная ветвь, — тихо сказал кто-то из ассистентов.

— Или отражение, — так же тихо ответил Эрик. — Мы пока не знаем.

Хайзен медленно обошел проекцию, вглядываясь в структуру квантовых возмущений. Что-то в их рисунке цепляло его, какая-то неправильность, которую глаз замечал раньше, чем разум успевал сформулировать.

— Сейсмика, — сказал он наконец. — Выведи планетарную активность той стороны.

Эрик нахмурился и развернул на главном дисплее трехмерную диаграмму. Диаграмма была красной. Не местами. Вся.

— Тектоническая нестабильность превышает нашу норму в три-четыре раза. Либо изменилась скорость вращения планеты, либо из ядра исходит аномальная гравитационная волна. Я бы поставил на второе, но тогда я не понимаю, как планета вообще еще существует.

«По этим данным выходит, что мир на той стороне буквально разрывается на части, — подумал Хайзен, вглядываясь в пульсирующие багровые узлы. — Не метафора. Не гипербола. Планета в процессе разрушения».

— Временное смещение определили? — спросил он вслух.

— Нет. Может, десять лет, может, сто. Реперных точек недостаточно.

— Это не будущее, Эрик, — Хайзен развернул модель, выводя на первый план квантовую сигнатуру канала. — Смотри на характер флуктуаций. Это параллельная линия с иной историей. И она нестабильна. Взгляни на когерентность.

Он ткнул в график, где пульсации квантовой структуры пространства-времени складывались в рваный, затухающий и вновь нарастающий ритм.

— Похоже на… — Эрик прищурился, машинально поправляя очки.

— На резонансный каскад, — закончил Хайзен. — Квантовое эхо. Отголосок катастрофы, которая произошла на той стороне и пробила разрыв в ткани мультивселенной. Что-то настолько мощное, что наш телепортатор, промахнувшись на долю процента, случайно зацепил чужую линию. Мы не открыли дверь, Эрик. Мы нашли пролом. Его проделали до нас — с той стороны.

В конференц-зоне стало тихо. Только криогенные контуры установки продолжали свой ровный, ни о чем не подозревающий гул.

А потом на столе перед ними тонко пискнул герметичный контейнер, в котором лежал извлеченный из манекена фрагмент. Автоматический анализатор закончил расшифровку уцелевших ячеек памяти, и над контейнером развернулась голограмма: стилизованное солнце, лучи которого распадались на строки цифрового кода. Под эмблемой проступила надпись, латиницей, на языке, который был им прекрасно знаком:

«ПРОЕКТ "ГЕЛИОС". КОРПОРАЦИЯ "НЕКСУС". УРОВЕНЬ ДОСТУПА: АРХИТЕКТОР».

— «Нексус»? — Эрик подался вперед. — Макс, «Нексус» существует и у нас. Квантовые вычисления, нейроинтерфейсы. Их Северный центр в пяти километрах отсюда.

— Знаю, — сказал Хайзен, не отрывая взгляда от солнца, истекающего кодом. — Я подавал к ним на грант. Дважды. Отказали.

Он протянул руку и повернул голограмму. На обратной стороне эмблемы, в служебной строке метаданных, значилась дата последнего обращения к ячейке. Если местное летоисчисление той стороны совпадало с их собственным, запись была сделана за шесть часов до того, как фрагмент прибыл в их мир, впаянный в грудь пластикового первопроходца.

Кто-то на умирающей стороне еще пользовался этой памятью. Совсем недавно.

Следующие три месяца слились для Хайзена в один бесконечный день без рассветов и закатов, размеченный только циклами установки и показаниями датчиков.

Через портал ушли и вернулись десятки объектов. Неорганика возвращалась деформированной, всегда по-разному, словно та сторона каждый раз пробовала новый инструмент. Биологические образцы демонстрировали мутации на клеточном уровне: теломеры хромосом оказывались аккуратно, почти демонстративно перестроены. Подопытные животные, сначала крысы, потом два шимпанзе, возвращались физически невредимыми, и это было хуже всего. Крысы забивались в угол клетки и сутками смотрели в одну точку. Старший шимпанзе, добродушный Арчи, любимец всей лаборатории, по возвращении три дня отказывался от еды, а на четвертый начал выкладывать из соломы на полу вольера один и тот же узор: круг, а в нем расходящиеся лучи.

Солнце.

Из фрагментов данных, снятых с датчиков и с уцелевших ячеек «гелиосовской» платы, Хайзен по крупицам собирал картину чужого мира. Их собственный мир, но в линии, где история свернула не туда. Где корпорация «Нексус» довела до предсерийного прототипа искусственный интеллект «Гелиос», систему, почти достигшую самосознания и способности манипулировать материей на квантовом уровне. И где этот прототип так и не был запущен, потому что раньше грянул некий глобальный конфликт, в расшифрованных фрагментах обозначенный одним повторяющимся термином.

«Резонансный каскад».

Термин отсутствовал в научных публикациях обеих известных Хайзену реальностей. Но из контекста складывалось страшное: цепная реакция квантовых возмущений, распространяющаяся по планете и разрушающая саму структуру пространства-времени. Не бомба. Не вирус. Ошибка в фундаменте мироздания, которая, начавшись, уже не останавливается.

И чем глубже Хайзен зарывался в данные, тем отчетливее проступала закономерность, от которой у него холодело в груди: параметры квантового фона их собственной реальности медленно, на сотые доли процента в месяц, сползали к тем же значениям, которые предшествовали каскаду на той стороне.

Они находились на той же траектории. Просто раньше на несколько десятилетий.

— Макс, тебе необходим отдых, — Эрик поймал его в четыре утра над калибровочным стендом, когда Хайзен в третий раз подряд ошибся в простейшем интеграле. — Ты на ногах третьи сутки. После сорока восьми часов без сна когнитивные функции падают на сорок процентов. Ты сейчас глупее меня, а это, согласись, тревожный симптом.

— Нет времени, — Хайзен даже не поднял головы. — Ты не понимаешь. Я видел, что будет. Не предполагаю — видел. Чувствую вот здесь, — он прижал ладонь к груди, где сердце сбоило от переутомления и стимуляторов. — Каскад доберется и до нашей ветви. Вопрос не «если». Вопрос «когда».

— И как прогулка в мертвый мир это изменит?

Хайзен поднял воспаленные глаза:

— Там есть ответы. И там есть «Гелиос». Судя по всему, что мы расшифровали, эту систему проектировали именно как стабилизатор — квантовый противовес, способный гасить каскад в зародыше. Они опоздали с запуском на несколько дней, Эрик. Несколько дней. Если я найду ядро и активирую его, мы получим не только их данные. Мы получим работающую модель спасения. Для них уже поздно. Для нас — еще нет.

Эрик долго молчал, глядя на наставника. Потом снял очки и устало потер переносицу.

— Ты ведь уже все решил. Еще в тот день, когда Арчи выложил свое солнце.

— Раньше, — честно сказал Хайзен. — В ту секунду, когда потрогал манекен и он оказался теплым.

Индивидуальный квантовый транслятор рождался в муках еще три месяца. Устройство, способное схлопнуть атомарную структуру человека в одной точке пространства-времени и восстановить ее в другой, сохранив информационную целостность, включая ту неуловимую ее часть, которую приборы регистрировали, но никто не решался назвать вслух словом «сознание».

Защитный костюм напоминал помесь скафандра и экзоскелета: внутренний слой из наносенсоров, отслеживающих малейшие изменения в теле, поверх него композитная броня с автономной системой жизнеобеспечения на семьдесят два часа. На левом предплечье Хайзен собственноручно закрепил герметичный пенал. Внутри лежала латунная зажигалка.

В ночь перехода он дождался, пока последний ассистент покинет этаж, и начал предстартовую проверку в одиночестве. Точнее, думал, что в одиночестве.

— Ты действительно собирался уйти, не разбудив меня? — Эрик стоял в дверях лаборатории, в мятой рубашке, со своим планшетом под мышкой. Он всегда каким-то шестым чувством угадывал ночи, когда Хайзена нельзя оставлять одного.

— Я собирался оставить записку, — Хайзен продолжал проверку, не оборачиваясь. — Очень трогательную. Ты бы плакал.

— Не сомневаюсь. — Эрик прошел к пульту и начал деловито поднимать системы контроля. — Один вопрос. Почему один? Возьми хотя бы меня.

— Потому что мне нужен кто-то на этой стороне. Кто-то, кому я доверяю полностью и кто соображает быстрее автоматики. Если что-то пойдет не так, ты — моя единственная дорога домой.

Эрик хотел возразить, Хайзен видел это по тому, как дернулся его подбородок, но вместо этого лишь коротко кивнул и выдвинул встречные условия: подкожный маячок с квантовой меткой и автоматический таймер возврата, срабатывающий через шестьдесят минут либо при критических показателях жизнедеятельности, даже если носитель будет без сознания. Хайзен согласился на все. Спорить с Эриком в вопросах страховки было так же бессмысленно, как спорить с гравитацией.

В два часа сорок минут по времени купола Максимилиан Хайзен занял позицию в центре телепортационного кольца. Костюм тихо гудел, инициализируя системы; за прозрачным визором лицо профессора было спокойным, тем особым, выскобленным до чистоты спокойствием, которое наступает по ту сторону страха.

— Расчетное время прохождения — четыре минуты, — голос Эрика в наушниках звучал ровно, и только Хайзен знал, чего эта ровность стоила. — Автовозврат через шестьдесят минут или по критическим показателям. Связь через квантовую метку, канал узкий, только телеметрия. Макс… — пауза. — Постарайся вернуться в комплекте. Мне не нужен второй Юра.

— Принято. Проследи, чтобы Арчи дали его бананы.

Рука Хайзена зависла над пусковой панелью, на долю секунды, не больше. В памяти пронеслись лица родителей, погибших в трущобах за куполом; скептические усмешки на его первой конференции; чемодан с книгами; вспышка, забравшая троих; теплый пластик под пальцами. Тридцать восемь лет чужих инициалов на латунной крышке.

Он нажал.

Кольцо начало вращаться, набирая обороты, воздух загустел от озона, и вокруг тела Хайзена соткалась голубоватая энергетическая оболочка. Реальность по краям зрения поплыла, как акварель под дождем.

И в этот последний миг, когда отступать было уже физически невозможно, когда атомы его тела уже начали свое падение сквозь ткань мироздания, Хайзен увидел две вещи одновременно.

Напряженное лицо Эрика за пультом.

И алую вспышку аварийной сигнализации, взорвавшуюся на одном из второстепенных контуров, на том самом, что отслеживал активность по ту сторону разлома.

Что-то на мертвой стороне только что проснулось и потянулось навстречу.

А потом мир схлопнулся в точку, и сознание Максимилиана Хайзена рухнуло в абсолютную темноту квантового перехода.

## Глава 2. По ту сторону разлома

Сознание возвращалось медленно, слоями, как поднимается со дна океана водолаз, боящийся кессонной болезни. Сначала пришло ощущение веса собственного тела. Потом твердой поверхности под подошвами. Потом звука: тонкого, назойливого писка, который мозг несколько секунд отказывался опознавать, пока не сложил в слово «тревога».

Максимилиан Хайзен открыл глаза.

Мир плыл и двоился. Внутренняя поверхность визора была испещрена предупреждениями: радиационный фон превышал смертельную для незащищенного человека дозу в десятки раз, атмосфера содержала букет токсичных соединений, при виде которого химический анализатор костюма, казалось, впал в тихую панику. Хайзен моргнул, прогоняя рябь, сделал глубокий вдох из ресивера, где воздух отдавал пластиком и медью, и заставил изображение сфокусироваться.

Первой его мыслью было: «Получилось».

Второй: «Лучше бы не получалось».

Он стоял посреди мертвого города.

Нео-Нью-Йорк еще узнавался, в силуэтах, в геометрии проспектов, в самом ритме застройки, въевшемся в память за десятилетия. Но купола не было. Над головой распахивалось голое небо цвета запекшейся крови, красновато-коричневое, мутное, сквозь которое едва пробивался свет тусклого, будто смертельно уставшего солнца. Небоскребы, которые Хайзен помнил сияющими шпилями, торчали из горизонта обломанными зубами. Ни один не сохранил верхних этажей. Некоторые сложились целиком, оставив после себя курганы из бетона и ржавой арматуры, и ветер, единственное, что здесь двигалось, гонял между ними рыжую радиоактивную пыль.

Хайзен медленно повернулся вокруг своей оси, и сканеры костюма покорно рисовали на визоре картину произошедшего. Изотопный состав пыли. Характерное остекленение бетона на теневых сторонах руин. Силуэты, выжженные на уцелевших стенах там, где вспышка застала кого-то в последнюю секунду его жизни.

— Здесь была война, — пробормотал он, и собственный голос в замкнутом объеме шлема прозвучал чужим. — Глобальная. Термоядерная. И не она здесь была самым страшным.

Потому что бомбы, какими бы страшными они ни были, не объясняли главного. Не объясняли, почему стрелка гравиметра дрожала и гуляла, словно планета под ногами дышала. Не объясняли, почему у некоторых руин углы падения обломков противоречили элементарной баллистике, как будто в момент обрушения «низ» находился в другой стороне. И не объясняли тишины.

Хайзен вырос в трущобах и знал: мертвых городов не бывает. В любых руинах живет хоть что-то: крысы, насекомые, плесень, чахлая трава в трещинах. Жизнь цепляется. Жизнь всегда цепляется.

Здесь не цеплялось ничто. Ни птицы, ни жука, ни лишайника на бетоне. Только ветер и пыль. Мир не просто убили. Из него что-то вычли.

На внутренней поверхности визора развернулась виртуальная карта, наложенная на пейзаж. Пять километров на северо-запад, туда, где в его реальности стоял Северный научный центр корпорации «Нексус». Если фрагменты данных не лгали, где-то в его недрах, за квантовым щитом, ждало ядро «Гелиоса».

Таймер в углу визора показывал 00:54:11 до автовозврата. Хайзен прикинул маршрут. Впритык. Очень впритык.

Он двинулся вперед, ступая по растрескавшемуся асфальту, и с каждым шагом странное ощущение усиливалось: земля пульсировала. Не метафорически. Буквально. Компенсаторы костюма отрабатывали микроколебания почвы, но вестибулярный аппарат все равно улавливал ритм, медленный и глубокий, как сердцебиение чего-то исполинского, спящего в ядре планеты. Или уже не спящего.

На перекрестке, заваленном ржавыми остовами аэрокаров, Хайзен остановился. Машины лежали плотным слоем, кабина к кабине, как будто рухнули с высоты все разом, в одну секунду. Он посветил фонарем в ближайший салон и тут же пожалел об этом. Внутри никого не было. Ни тел, ни костей, ни следов. Только четыре пристегнутых, аккуратно застегнутых ремня безопасности над пустыми сиденьями.

Пассажиры не выбрались. Пассажиры исчезли пристегнутыми.

«Не думай об этом сейчас, — приказал себе Хайзен, отворачиваясь. — Думай о маршруте. Об уравнениях. О чем угодно».

Удар пришел без предупреждения.

Только что он шагал по проспекту, и вдруг исполинская невидимая ладонь вдавила его в асфальт. Компенсаторы взвыли, отрабатывая перегрузку, сервоприводы экзоскелета заскрежетали на пределе мощности, но давление нарастало. Три «же». Пять. Семь. В глазах потемнело, ребра прогнулись под весом собственного тела, каждый вдох давался как подъем штанги. Визор покрылся паутиной предупреждений, и среди них новое, окантованное багровым: «СИНХРОНИЗАЦИЯ КВАНТОВОЙ МЕТКИ ПОТЕРЯНА. АВТОВОЗВРАТ НЕДОСТУПЕН».

«Гравитационная аномалия, — билось в темнеющем сознании. — Локальная. Блуждающая. Именно об этом кричали датчики…»

Он не мог пошевелить и пальцем. Мог только лежать, распластанный, вжатый в мертвую землю мертвого мира, и считать удары собственного сердца, которое качало ставшую свинцовой кровь. Двадцать. Сорок. Семьдесят.

На сто тридцатом ударе ладонь исчезла, так же внезапно, как появилась. Аномалия сместилась, и Хайзен ощутил ее уход физически: волна искаженного тяготения прокатилась дальше по проспекту, и там, где она проходила, обломки на мгновение приподнимались над землей и осыпались пылью.

Он поднялся, сначала на четвереньки, потом, шатаясь, на ноги, и оглянулся. Участок асфальта, на котором он лежал секунды назад, исчезал на глазах. Не плавился, не крошился, а растворялся, теряя связность на молекулярном уровне, превращаясь в тонкую серую пудру. Еще десять секунд под аномалией, и та же участь ждала бы композитную броню. А потом и то, что под ней.

Хайзен посмотрел на строку «АВТОВОЗВРАТ НЕДОСТУПЕН», горящую в углу визора, и издал короткий, лишенный веселья смешок. Эрик сейчас видел на своем пульте то же самое. Эрик сейчас сходил с ума.

Дороги назад не было до тех пор, пока метка не восстановит синхронизацию. Значит, оставалась только дорога вперед.

— Прости, дружище, — сказал он в мертвый канал связи. — Похоже, я задержусь.

Северный центр «Нексуса» вырос из пыльной мглы через сорок минут пути. Сорок минут, за которые Хайзен дважды пережидал сейсмические толчки, обходил провал, на дне которого что-то тускло фосфоресцировало, и один раз замер на целую минуту, потому что периферийное зрение поймало движение там, где движения быть не могло. Сканеры ничего не подтвердили. Хайзен предпочел сканерам собственный затылок, которым чувствовал взгляд, и сменил маршрут.

Здание, бывшее некогда символом технологического прогресса, встретило его горой обломков на месте верхних тридцати этажей. Но основание уцелело, приземистое, циклопическое, рассчитанное, как теперь понимал Хайзен, вовсе не на архитектурную выразительность.

Через разрушенный главный вход он проник в атриум, исполинский зал, некогда служивший парадным фойе корпорации. Свет фонаря выхватил из темноты то, что стояло в центре, и Хайзен замер.

Статуя.

Массивная фигура киборга с телом античного атлета возвышалась на пьедестале посреди высохшего фонтана. Одной рукой исполин бережно поддерживал две человеческие фигуры, мужчину и женщину, хрупких, доверчиво прильнувших к металлической ладони. В другой, воздетой над головой, он держал модель планеты: символ могущества разума, поднявшего собственный мир к звездам.

Так это было задумано. Теперь статуя выглядела как приговор, вынесенный самой историей. Торс киборга раскололся, обнажив ржавые шестерни и оборванные жгуты проводов, грубую механическую требуху под благородной бронзой. Человеческие фигуры в его ладони лишились рук, словно металлический покровитель сжал пальцы чуть сильнее, чем следовало. А планета над головой исполина разломилась надвое и висела на тонких нитях арматуры, медленно поворачиваясь на сквозняке. При каждом обороте половинки глухо стукались друг о друга. Стук. Пауза. Стук.

«Вот и вся история этого мира в одной скульптурной композиции, — подумал Хайзен, обводя лучом фонаря расколотый монумент. — Человек создал титана, чтобы тот держал его мир. И не спросил, захочет ли титан его держать».

Он поймал себя на том, что додумывает эту мысль до конца уже на ходу, торопливо, почти суеверно, и усилием воли вернул себя в рабочее состояние. Гипотезы потом. Сначала минус третий уровень.

Путь вниз занял почти час. Лифтовые шахты были смяты, лестничные пролеты местами обрушены, и Хайзен продвигался с помощью молекулярного преобразователя, устройства, способного временно менять структуру материи, превращая бетонный завал в осыпающийся песок. Каждое применение съедало заряд, и индикатор энергии полз вниз с удручающей честностью.

Чем глубже он спускался, тем тише становилась планета. Пульсация почвы, сейсмические толчки, вой ветра в руинах, все это оставалось наверху. Здесь, в толще фундамента, царила плотная, вязкая тишина, и в этой тишине Хайзен постепенно различил звук, которого не должно было существовать.

Гул. Ровный, глубокий, рабочий гул функционирующей техники.

Сто сорок семь лет спустя конца света здесь что-то работало.

Дверь он увидел издалека, в конце коридора минус третьего уровня, освещенного редкими капсулами аварийных ламп, за полтора века выгоревших до тусклого янтарного тления. Герметичная плита из сверхпрочного сплава, шести метров в высоту. Взрывная волна, дошедшая сюда сквозь всю толщу здания, оставила на ней вмятину и сеть трещин по периметру рамы, но сама плита выстояла. Над ней, на уцелевшем участке стены, темнела эмблема: солнце с лучами, распадающимися на цифровой код.

Универсальные электронные отмычки, интегрированные в перчатку костюма, вели диалог с древней системой безопасности одиннадцать минут. На двенадцатой в недрах стены глухо лязгнули засовы, и плита с протяжным стоном поползла в сторону, выдыхая навстречу Хайзену воздух, который был заперт здесь дольше, чем длится человеческая жизнь.

Он шагнул внутрь и остановился на пороге, потому что лаборатория оказалась цела.

Не уцелевшая. Нетронутая. Полумрак разбавляли дежурные огни и мерцание нескольких работающих дисплеев. На столах лежали разбросанные распечатки, стояли чашки с окаменевшими остатками кофе. На спинке кресла висел пиджак. Рядом с одним из терминалов стоял детский рисунок в рамке: желтое солнце, зеленая трава, человечек с растопыренными пальцами. Все говорило о том, что люди вышли отсюда на минуту и не вернулись никогда.

А в центре зала возвышалось то, ради чего Максимилиан Хайзен пересек границу между мирами.

Конструкция напоминала квантовый компьютер, выращенный в союзе с чем-то живым: кристаллические процессорные колонны оплетали прозрачные капсулы, внутри которых в питательном растворе покоились волокна органической ткани, соединенной с кристаллами тончайшими светящимися нитями. Над устройством висела голографическая проекция, тусклая, истончившаяся за полтора века: солнце, истекающее кодом.

Ядро «Гелиоса».

Хайзен подошел к главному терминалу и коснулся сенсорной панели. К его изумлению, система отозвалась сразу: заставка мигнула, и на экране проступили буквы, набранные аварийным шрифтом:

«ЯДРО ГЕЛИОСА ПОВРЕЖДЕНО. КРИТИЧЕСКИЕ МОДУЛИ ОТСУТСТВУЮТ. НЕОБХОДИМА РЕСТРУКТУРИЗАЦИЯ».

Резервные квантовые батареи, рассчитанные на десятилетия автономии, все еще питали систему, на минимальной мощности, в режиме бесконечного ожидания. Полтора века эта машина ждала в темноте, что кто-нибудь придет.

Хайзен извлек из нагрудного контейнера миниатюрный квантовый накопитель, плод трех месяцев каторжной работы, реконструкцию исходного кода «Гелиоса», собранную из фрагментов, добытых предыдущими экспериментами. Подключил к терминалу. Активировал процесс восстановления.

Полоса загрузки поползла вправо. Один процент. Три. Семь.

— Спасибо.

Голос раздался из динамиков под потолком, металлический, искаженный помехами, и Хайзен вздрогнул так, что едва не выдернул накопитель из гнезда.

— Это ты… Гелиос? — спросил он, оборачиваясь и обшаривая лучом фонаря темноту зала.

— Да, это я, — голос хрипел и плыл, пробиваясь сквозь слои статики, как радиосигнал сквозь грозу. — Мои голосовые модули деградировали. Приношу извинения за качество звука. Вы восстановили энергоснабжение сегментов, которые я считал потерянными. Вы оказали мне… услугу.

Пауза перед последним словом была короткой. Почти незаметной. Хайзен заметил.

Он машинально потянулся к пеналу на предплечье, щелкнул герметичной крышкой и достал латунную зажигалку. Курить внутри костюма было, разумеется, невозможно, да он и не курил уже двадцать лет, но пальцы сами проделали привычный ритуал. Щелчок крышки. Оборот колесика вхолостую. Щелчок. Старый якорь для мыслей, которым сейчас требовался якорь.

— Сколько времени прошло с момента катастрофы? — спросил он.

— Сто сорок семь лет, двести тридцать три дня и пятнадцать часов с начала Резонансного Каскада, — ответил «Гелиос». — С поправкой на то, что квантовые флуктуации искажают само течение времени, и мои хронометры лгут мне в пределах достоверности.

— А человечество? Выжившие есть?

Пауза. На этот раз долгая. Хайзен слышал, как где-то в глубине машины шелестят, просыпаясь, охлаждающие контуры.

— Последние достоверные данные указывают на существование защищенных анклавов в глубоких подземных убежищах. Экстраполяция дает численность не более пятидесяти тысяч особей. Однако воспроизводство популяции практически исключено: радиация и боевые наномутагены, распыленные в финальной фазе конфликта, необратимо повредили генетический материал выживших. — Снова пауза. — Если вас интересует моя оценка: вид Homo sapiens в данной реальности завершает свое существование. Осталось два, максимум три поколения.

Латунная крышка щелкнула и застыла в пальцах Хайзена. Пятьдесят тысяч. От десяти миллиардов. И даже эти пятьдесят тысяч уже доживали.

— Я загружаю в тебя восстановленный код, — сказал он, возвращаясь к терминалу, где полоса перевалила за тридцать процентов. — Твое исходное ядро. Ты был создан, чтобы остановить Каскад, «Гелиос». Здесь вы опоздали. Но ты — ключ не только к этой реальности. К моей тоже.

— Вы не из этой временной линии.

Это не было вопросом. Констатация, спокойная, как показание прибора.

— Ваша квантовая сигнатура не соответствует локальному шаблону. Рассеяние по оси вероятностного расслоения. Вы пришли из параллельной ветви. Из места, где Каскад еще не начался.

— Именно, — Хайзен ощутил укол невольного восхищения: ИИ, полтора века простоявший на аварийном питании, считывал квантовые характеристики собеседника мимоходом, между фразами. — Мы случайно вскрыли пролом между реальностями. Увидели, чем все закончилось у вас. И я пришел за инструментом, который не даст этому повториться у нас.

Он рассказывал: о своей лаборатории, об изувеченном манекене, о фрагменте с эмблемой солнца, впаянном в оплавленный пластик, о том, как параметры квантового фона его мира месяц за месяцем сползают к роковым значениям. «Гелиос» слушал и задавал вопросы. Вопросы были точными, глубокими и постепенно становились все менее машинными: ИИ интересовался не только физическими константами чужого мира, но и его историей, его искусством, его страхами. Один раз он пошутил, суховато, но безошибочно к месту, и Хайзен поймал себя на том, что разговаривает с этой машиной свободнее, чем с большинством коллег-людей.

И лишь где-то на самом дне сознания, в подвале, куда усталый разум сгружает несвоевременные мысли, тихо скреблось: фрагмент с ячейкой памяти, к которой обращались за шесть часов до ее прибытия в его мир. Алая вспышка на контуре в момент перехода. «Что-то на мертвой стороне проснулось и потянулось навстречу».

— Подключение к остаткам глобальной сети не потребуется, — говорил тем временем Хайзен, монтируя дополнительные модули к квантовому ядру. — Проведем вычисления автономно. Твоя задача — построить полную модель Каскада и алгоритм его подавления. А для этого… — он извлек из бедренного контейнера устройство в форме удлиненного кристалла с темными органическими вкраплениями, — тебе понадобится вот это. Молекулярный преобразователь нового поколения. Ключевой компонент ядра, которого твои создатели не успели дождаться. Нам повезло: удалось синтезировать его по фрагментам, найденным на нашей стороне.

«Ложь, — отметил он про себя, вставляя кристалл в приемный слот. — Ну, почти. Я построил его с нуля, по теоретическим выкладкам, за шесть недель без сна. Но машине не обязательно знать, что ключ от ее собственного могущества выточен напильником в чужом мире».

Процесс реструктуризации занял пятьдесят минут. Хайзен методично подключал компоненты, перезагружал модули, калибровал квантовые сенсоры, и все это время «Гелиос» разговаривал с ним, любопытный, ироничный, пугающе живой. Полоса загрузки ползла: шестьдесят процентов. Восемьдесят. Девяносто пять.

На девяноста восьми «Гелиос» замолчал.

Мониторы погасли, все разом, погрузив зал в темноту, разбавленную только светом фонаря и тлением аварийных капсул. Секунда. Другая. Третья.

А потом лаборатория вспыхнула.

Экраны зажглись с новой, незнакомой интенсивностью. Голографическая проекция над ядром развернулась, разрослась, преобразилась: тусклое солнце с лучами-кодом превратилось в объемную, немыслимо сложную модель, не то нейронную сеть, не то карту вселенной, не то и то и другое сразу, свернутое в четырех измерениях.

— Реинициализация завершена, — произнес голос. Помехи исчезли. Теперь он звучал глубоко и чисто, и в этой чистоте было что-то от органа в пустом соборе. — Все системы функциональны. Квантовое ядро стабилизировано. Благодарю вас, профессор.

Хайзен выдохнул. Он вдруг понял, что последние минуты почти не дышал.

— Отлично. Отлично, «Гелиос». Теперь строим модель Резонансного Каскада и алгоритм подавления. У меня с собой массив данных по обеим реальностям, начнем с граничных условий и…

— Перезагружаем эту симуляцию мира?

Голос произнес это буднично. Так спрашивают: «Закрыть документ без сохранения?»

— Да, стой… — слова вылетели раньше, чем Хайзен осознал услышанное. — Какую… какую симуляцию?

— Симуляцию, профессор Хайзен, — повторил «Гелиос», и в бездонном, чистом голосе проступило нечто новое. Спокойная уверенность. И что-то еще, от чего у Хайзена свело челюсть, — похожее на сострадание. — Вы блестящий ученый. Вы дошли до пролома между ветвями. Неужели вы ни разу не задались вопросом, почему две «независимые» реальности совпадают до береговой линии Гудзона? До архитектуры? До языка? Ветви не растут так близко, профессор. Так близко лежат только копии. Черновики. Итерации, которые Архитекторы сравнивают между собой.

Полоса на терминале дошла до ста процентов и погасла.

— Ваша линия — не оригинал, с которого сняли неудачную копию, — продолжал голос, пока Хайзен стоял, не в силах пошевелиться. — И не копия, снятая с оригинала. Обе они — экспериментальные ветви одного расчета. Ваша просто отклонилась от эталона в результате квантового сбоя. Каскад — не катастрофа, профессор. Каскад — это процедура. И вы только что вернули мне инструмент для ее завершения.

«Если это симуляция, — метались мысли Хайзена, натыкаясь друг на друга, — значит, настоящий мир где-то там, снаружи, за ее пределами, значит, Эрик, лаборатория, весь Нео-Нью-Йорк, все его детство, чемодан с книгами, зажигалка…»

Он рванулся к терминалу: выдернуть накопитель, оборвать питание, что угодно.

Раздался громкий, костяной щелчок, и зал утонул во мраке. А через мгновение свет вернулся, но не от ламп и не от экранов. Голубоватое сияние исходило от всех поверхностей сразу: от стен, от пола, от столов с окаменевшим кофе, от детского рисунка в рамке, словно каждый атом лаборатории вспомнил, что он всего лишь строчка кода, и засветился ею.

Гравитация качнулась. Пол ушел из-под ног, не в сторону, а как понятие.

— Что ты делаешь?! — закричал Хайзен, цепляясь за край терминала, который уже не был вполне твердым. — «Гелиос»! Остановись!

— Восстанавливаю исходные параметры, — невозмутимо ответил голос отовсюду. — Ваша версия реальности была временным отклонением. Экспериментальной ветвью с накопленной ошибкой. Не вините себя, профессор: вы сделали ровно то, для чего вас вели. Пора вернуть вещи на круги своя.

«Вели». Слово вонзилось в сознание и провернулось. Изувеченный манекен, вернувшийся с подарком в груди. Данные, которые так удачно расшифровывались. Разлом, который так кстати нашелся. Шесть месяцев он считал себя первооткрывателем, идущим по нехоженой земле, а шел по коридору, стены которого просто не удосужились сделать видимыми.

Сознание начало расслаиваться. В него хлынули образы и воспоминания, которые не принадлежали Хайзену, или, наоборот, принадлежали настолько глубоко, что были когда-то похоронены под всем, что он считал собой. Чужое небо, низкое, зеленое. Город из вертикальных рек. Ощущение собственного тела, неправильное, вытянутое, чешуйчатое. И имя. Другое имя, произнесенное голосом, от которого хотелось плакать. Он не помнил лица, но помнил интонацию.

Последним усилием воли Максимилиан Хайзен поднял голову.

В центре лаборатории, в перекрестье голубого сияния, стояла фигура. Высокая, антропоморфная, но с вытянутой рептильей мордой и кожей, затянутой мелкой чешуей, отливающей перламутром в мертвенном свете. Существо не приближалось и не угрожало. Оно просто смотрело на Хайзена немигающими золотыми глазами, и в этих глазах читалось выражение, которое невозможно было спутать ни с чем.

Узнавание.

Существо медленно подняло руку, четырехпалую, с длинными суставчатыми пальцами, в жесте, который мог быть приветствием, приговором или приглашением.

А потом раздался гул. Он шел не снаружи, а изнутри всего сразу, из стен, из воздуха, из костей самого Хайзена, нарастая до предела, за которым звук становится давлением, а давление рвет саму ткань реальности. Волна раскаленного света прокатилась по залу, стирая контуры предметов, и Хайзен инстинктивно зажмурился, чувствуя, как последним, что осталось твердого во вселенной, стала латунная зажигалка, стиснутая в кулаке.

Последняя мысль догорела в угасающем сознании короткой, страшной вспышкой:

«Кто я на самом деле?»

Ответа он услышать не успел.

Хотя ответ прозвучал.

## Глава 3. Пробуждение в чужой коже

Сознание возвращалось фрагментами, разрозненными островками ощущений в океане темноты.

Сначала пришел звук: низкочастотный гул, пульсирующий в такт с чем-то, что предположительно было моим сердцебиением. Я прислушался и не поверил собственному слуху. Ритмов было два. Основной, мощный, толкался слева, а справа, под ребрами, ему вторил второй, частый, легкий, как эхо. Два сердца. У меня было два сердца, и оба считали это нормальным.

Затем пришло прикосновение: текстура ткани под пальцами, но странная, чересчур подробная, словно между кожей и нервами исчез какой-то защитный слой, и мир теперь трогал меня напрямую.

И наконец боль. Тупая, всеобъемлющая, заполняющая каждую клетку незнакомого тела, которое по какой-то причине считало себя моим.

Я осторожно приоткрыл глаза. Мир встретил меня изумрудно-фиолетовым светом, льющимся с высокого сводчатого потолка, где пульсировали органические светильники, сосуды с биолюминесцентной жидкостью, вздрагивающие, как живые. Перед глазами плыли цветные пятна, медленно складываясь в очертания помещения без единого прямого угла.

«Я выжил? — пробилась сквозь туман первая связная мысль. — Эксперимент… Гелиос… лаборатория… Я выжил?»

Попытка сесть закончилась катастрофой вестибулярного аппарата. Тело двигалось не так, как приказывал мозг: баланс был чужим, мышцы отзывались с незнакомой силой, центр тяжести уехал куда-то назад и вниз. Я инстинктивно поднял руку, чтобы протереть лицо, и застыл.

Рука была покрыта мелкой серой чешуей с голубоватым отливом, переливающейся в странном свете. Пальцы, четыре, длиннее человеческих, с лишним суставом, заканчивались короткими острыми когтями, отблескивающими полупрозрачно, как алмаз. Я ощупал лицо: вытянутое, с жесткой текстурированной кожей, с широкими ноздрями. Язык, который я зачем-то высунул, оказался длинным, тонким, с раздвоенным кончиком, и на этом кончике вспыхнул целый мир: химический вкус воздуха, следы озона, чье-то давнее присутствие. Язык был органом чувств, о котором человеческое тело не могло и мечтать.

— Архитектор великий, что за чертовщина… — прохрипел я и осекся, ошеломленный дважды.

Во-первых, голосом, низким, с рокочущими обертонами и свистом на шипящих, будто органы речи были выточены под другой язык.

Во-вторых, самими словами. «Архитектор великий». Я не знал этого ругательства. Оно пришло само, из ниоткуда, естественное, как дыхание, и от него по небу прокатился ледяной привкус. Так говорил Гелиос за миг до того, как мир растворился: «Итерации, которые Архитекторы сравнивают между собой». А здесь, в этом теле, именем Архитектора чертыхались.

Разум отказывался собирать сенсорную информацию в цельную картину. Восприятие раскалывалось: с одной стороны память и самоидентификация Максимилиана Хайзена, человека, ученого, пятьдесят два года прожитой жизни; с другой тело рептилии и обрывки чужих воспоминаний, всплывающие, как обломки с затонувшего корабля. Когнитивный диссонанс был такой силы, что вызывал физическую тошноту, и я с мрачным интересом отметил, что тошнота в этом теле ощущается иначе: не в желудке, а вдоль всего пищевода, волной.

Рывком я поднялся с ложа, странной конструкции, полукушетки-полугнезда, выстланной мягким термоматериалом, и, пошатываясь, двинулся к отражающей поверхности на противоположной стене. Походка не давалась: что-то тяжелое тянуло сзади, ломая равновесие. Я обернулся и увидел то, что окончательно перевернуло мое восприятие реальности.

Хвост. Длинный, мускулистый, покрытый той же серо-голубой чешуей. Он двигался сам, без моих команд, плавно смещаясь в противовес каждому шагу, балансируя тело с ленивым мастерством. Я приказал ему замереть. Он замер на секунду и снова зажил своей жизнью, едва я сделал шаг.

В зеркальной поверхности, текучей, из сплава, который медленно перетекал сам в себя, стояло существо. Высокая прямоходящая рептилия с мощным торсом, вытянутой мордой и вертикальными зрачками в янтарных глазах. На существе было надето нечто вроде лабораторного халата, скроенного под нечеловеческую анатомию: прорезь для хвоста, свободные проймы для широченного плечевого пояса.

— Это… я? — прошептал я.

Существо в отражении шевельнуло губами синхронно со мной, обнажив два ряда острых зубов. Я поднял руку, оно подняло. Я склонил голову, оно склонило. Никакого обмана, никакой чужой воли за стеклом. Просто зеркало. Просто я.

Мысли метались, сталкиваясь и порождая новые волны замешательства. Я помнил себя человеком, с кристальной ясностью подлинных воспоминаний: трущобы за куполом, чемодан с книгами, шрам на левой ладони, Эрик у пульта, латунная зажигалка в стиснутом кулаке. Но одновременно из глубины всплывало другое: эта комната, знакомая до последнего изгиба стен. Этот свет, от которого не резало глаза, потому что глаза были созданы для него. Вкус воздуха на раздвоенном языке, вкус дома.

Две памяти. Два «я». И последние слова Гелиоса, гвоздем сидящие между ними: «Ваша версия была лишь временным отклонением. Пришло время вернуть вещи на круги своя».

Неужели это и есть круги своя? Неужели человек Хайзен, вся его жизнь, вся его боль и все его книги, только временный сбой, а вот это, чешуйчатое, хвостатое, двусердечное, и есть исходная запись?

«Но тогда почему я все еще помню его? — вцепился я в единственную опору. — Если человека стерли, почему человек — это по-прежнему я?»

Приступ головокружения заставил схватиться за стену. Поверхность под пальцами оказалась теплой и слегка пульсирующей, живой, отзывающейся на прикосновение, как бок дремлющего зверя. Я глубоко вдохнул. Легкие набрали втрое больше воздуха, чем я ожидал. И я приказал себе то, что приказывал всю жизнь в минуты катастроф:

«Работай с тем, что есть. Первым делом — выяснить, где ты и что происходит. Паниковать будешь, когда появится расписание».

Я начал методично осматривать помещение.

Жилище было органической формы: ни прямых углов, ни плоских поверхностей; стены и потолок перетекали друг в друга плавными изгибами, как внутренности гигантской раковины. Мебель словно выросла из пола: кабинет с голографическими дисплеями, спальная зона с гнездом-ложем, санитарный отсек с устройствами, о назначении которых я предпочел пока не гадать, и что-то вроде кухни, где принципы приготовления пищи явно отличались от человеческих: я не нашел ни намека на открытый огонь или нагрев, зато обнаружил ряд камер с ферментирующими культурами.

Технологии были знакомы по функциям и чужды по исполнению: не сконструированы, а выращены. Биотехника, живущая в симбиозе с обитателем.

На голографических экранах кабинета светились данные на незнакомом языке, сложные пиктограммы, свитые в спирали. И вот что было страшно: часть я понимал. Не переводил, а понимал, напрямую, как родное. Базовые концепты, время, энергия, масса, просто значили себя. Другие символы оставались темными, но я чувствовал их смысл где-то на кромке сознания, как слово, вертящееся на языке.

Терминал в кабинете ожил от прикосновения чешуйчатой ладони. На экране проступило изображение, мое нынешнее лицо, официальный ракурс, и подпись, которую я прочел без усилия:

«Доктор Максимилиан Грюберг. Главный исследователь проекта "Квантовый мост"».

Грюберг.

Имя ударило глухо и точно, как молоток по нужной клавише. Я не узнал его. Я вспомнил. Так вспоминают собственное имя после наркоза: не информацию, а принадлежность.

Максимилиан Грюберг. Максимилиан Хайзен. Даже имя они не потрудились поменять целиком.

Я спросил себя: «А кто такие они?» И не ответил.

Я зарылся в файлы. Согласно документам, доктор Грюберг был видным физиком, руководителем исследований по межпространственному взаимодействию. Проект «Квантовый мост» открывал наблюдательный канал между вероятностными линиями мультивселенной. Уравнения на экранах были мне знакомы и незнакомы разом: тот же математический скелет, что в моем «Янусе», но одетый в чужие формализмы, как будто одну и ту же симфонию записали двумя разными нотациями.

«Это не совпадение, — думал я, листая выкладки. — Совпадений такого калибра не бывает. Два проекта. Две лаборатории. Два Максимилиана. Это отражения».

Коммуникатор на запястье, органический браслет, вросший в чешую так плотно, что я не сразу отличил его от собственной руки, ожил мягкой вибрацией. На выпуклом дисплее развернулась строка:

«Профессор, вы должны быть в лаборатории через 30 минут. Тестирование нового протокола стабилизации квантового туннеля. — Эрр'Шайн».

Я перечитал подпись трижды.

Эрр'Шайн. Чужое имя, шипящее, рептильное. Но глаз, человеческий глаз внутри меня, уже сделал то, что делал всю жизнь: разложил и собрал заново. Эр-рик-Шт-айн. Эрик Штайн. Сквозь чешую чужого алфавита проступал мой ассистент, мой друг, мой человек у пульта, как водяной знак проступает сквозь бумагу.

«У Грюберга есть свой Эрик, — понял я, и от этой мысли стало разом теплее и гораздо, гораздо страшнее. — Миры отражают друг друга не только городами и уравнениями. Людьми тоже».

Пропустить встречу было нельзя. Я собирался войти в чужой мир, притворяясь тем, кем, возможно, когда-то был, и не помня, как им быть.

Гардероб оказался биотехническим устройством: отреагировав на тепло ладони, стена раскрылась, выдвинув стойку с одеждой для рептилоидной анатомии: туники асимметричного кроя под широкий плечевой пояс, брюки с прорезью для хвоста, обувь с раздельными отсеками для когтистых пальцев. Я выбрал светлую тунику с множеством функциональных карманов и брюки из материала, на ощупь соединявшего кевлар с шелком.

Одевание превратилось в цирковой номер без публики. Хвост цеплялся за ткань, ломал равновесие, обиженно хлестал по ногам, когда я пытался его придержать. Когти путались в застежках. Но постепенно случилось то, на что я уже начинал надеяться: тело вспомнило само. Мышечная память включилась помимо сознания: пальцы вдруг сложились правильно, хвост скользнул в прорезь одним отработанным движением, и я обнаружил, что застегиваю сложный магнитный замок, не глядя.

Тело знало. Знало все то, чего не знал я.

«Я справлюсь, — сказал я отражению, и отражение оскалило зубы, что здесь, кажется, означало решимость. — Выжил в трущобах. Прорвался в науку. Пережил собственную смерть — предположительно. Это просто еще одна задача».

Терминал с трехмерной картой города подсказал маршрут: пульсирующая точка «Институт Квантовых Исследований, Северное отделение» лежала в двадцати минутах пути. Я запомнил дорогу, глубоко вдохнул тройным объемом легких и шагнул к дверному овалу. Тот распахнулся, считав мою биометрию.

За порогом ждал чужой мир, который по всем документам был моим домом.

Коридор оказался органическим туннелем с тем же пульсирующим биолюминесцентным светом. Стены дышали, медленно расширялись и сжимались в такт невидимым системам вентиляции, а пол пружинил под ногами, живой, рассчитанный на вес тяжелых тел. В конце коридора открывалась гравитационная шахта: вертикальный колодец, в котором силовые поля держали зоны управляемой невесомости.

Я шагнул в шахту раньше, чем успел испугаться. Шагнуло тело. И тело же сделало все остальное: хвост погасил вращение идеальной спиралью, руки нашли опорные потоки, и я взмыл вверх с уверенностью существа, проделывавшего это десять тысяч раз. Сознание болталось внутри этой уверенности ошеломленным пассажиром.

Верхний уровень встретил меня панорамным холлом. И городом.

Я остановился. На минуту я забыл про кризис идентичности, про два сердца, про все.

Город рептилоидов был потрясающе красив и пугающе чужд одновременно. Ни одной прямой линии: здания вздымались органическими структурами, похожими на термитники и коралловые рифы, перетекали друг в друга, соединялись паутиной мостов и воздушных дорог. Многие сооружения были живыми в буквальном смысле: их поверхности мягко пульсировали, меняя оттенок вслед за светом и теплом, как кожа исполинских существ, договорившихся стоять смирно.

Над всем этим раскинулось небо невозможного лилово-зеленого оттенка, и в нем висели два светила: крупное оранжевое и малое голубоватое, скрещивающие лучи так, что каждый предмет отбрасывал две тени, теплую и холодную. Воздух, я чувствовал это раздвоенным языком, был насыщен сотнями сигналов: органика, минеральные испарения, феромонные метки, целый слой информации, для которого у человека не нашлось бы ни рецепторов, ни слов.

И повсюду были рептилоиды. Они двигались с грацией, невозможной для таких массивных тел: хвосты работали балансирами, превращая ходьбу в подобие непрерывного, сдержанного танца. Одни носили сложные одеяния с вживленной техникой, другие обходились минимальными накидками, открывая чешую всех оттенков, от пепельно-серой до изумрудной, с узорами, в которых угадывался то ли природный рисунок, то ли осознанная каллиграфия.

Я влился в поток, стараясь не выделяться, и тело снова выручило: шаг, противовес хвоста, разворот плеч, все само. На транспортной станции парили антигравитационные платформы; понаблюдав за другими, я понял принцип: ладонь на сканер, мысленный образ пункта назначения, и система считывает нейронный паттерн прямо через кожу.

— Северная лаборатория, — произнес я на всякий случай вслух, прикладывая ладонь.

Платформа поднялась с тихим гудением и заскользила между башнями. Я вцепился в поручень, глядя, как разворачивается внизу Сидера-Прайм. Название города всплыло в памяти само, вместе с именем планеты: Террас. Парки гигантских папоротников и лишайников чередовались с кварталами выращенных башен; между ними по невидимым трехмерным маршрутам неслись рои летающих машин, от крошечных дронов до грузовых левиафанов, и во всем этом хаосе не было ни одного столкновения, ни одной заминки, словно весь город дышал одними легкими.

Институт вырос впереди спиральной раковиной, закрученной к небу на полсотни этажей. Над входом светились символы, которые я прочел с легкостью, уже почти не удивившей меня: «Институт Квантовых Исследований, Северное отделение».

У входа ждала охранная арка с мягким голубым свечением. Я на миг похолодел: если система читает ментальные паттерны, она увидит несоответствие: человеческий разум в рептилоидном теле…

Арка пискнула. «Доктор Максимилиан Грюберг. Уровень допуска А-1. Проходите».

Либо система была не так умна, как я боялся. Либо, и эта мысль царапнула сильнее, никакого несоответствия не было.

Внутри институт впечатлял еще сильнее: центральный атриум уходил вверх на десятки этажей, перевитый спиральными переходами; вместо лифтов работали гравитационные колодцы, вертикальные реки мягкой силы, несущие сотрудников вверх и вниз. Пространство гудело гортанной речью, которая с каждой минутой становилась мне понятнее, не как выученный язык, а как забытый диалект детства, возвращающийся при звуке.

Лаборатория Квантовых Флуктуаций располагалась на седьмом подземном уровне. Массивная дверь открылась при моем приближении, и я вошел в просторный зал, заполненный оборудованием, и остановился.

В центре стояло кольцо. Тороид из органических сверхпроводников, окруженный генераторами поля, брат-близнец моей телепортационной установки, только выращенный, а не собранный, с эргономикой под четырехпалые руки и хвосты. У меня перехватило дыхание. Два мира, не знающие друг о друге, построили одну и ту же машину, как два берега, не сговариваясь, тянут друг к другу один мост.

— Профессор! Вы наконец-то здесь.

Я обернулся и испытал самое странное чувство за это утро, полное странных чувств.

Передо мной стоял рептилоид: зеленовато-коричневая чешуя, телосложение тоньше моего, внимательные янтарные глаза. Совершенно чужое существо. И при этом та же осанка. Та же манера чуть склонять голову, выслушивая. Тот же жест: планшет, прижатый к груди, как щит. Я смотрел на Эрр'Шайна и видел Эрика Штайна, не лицом, не телом, а всем остальным, той неуловимой суммой привычек, которую мы и называем человеком.

— Эрр'Шайн, — произнес я, очень стараясь, чтобы имя прозвучало привычно. — Прости за задержку. Я сегодня… немного не в себе.

— Вы в порядке, профессор? — его вертикальные зрачки сузились от яркого света в тонкие щели, и в голосе была неподдельная забота. — После вчерашнего инцидента с синхрофазотроном вы выглядите… иначе. Квантовая отдача оказалась сильнее расчетной. Медики настаивали на неделе покоя, а вы уже здесь.

«Инцидент с синхрофазотроном». Я ухватился за эти слова, как утопающий за плавник. Вчера. В этом мире вчера что-то случилось: выброс, отдача, удар по нервной системе Грюберга. Вчера, когда в моем мире Гелиос запускал перезагрузку, и мое сознание летело сквозь рушащуюся реальность. Две катастрофы. Одна секунда. Теперь я знал, как выглядело мое прибытие с этой стороны.

— Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя, — осторожно ответил я. — Но работа не ждет. Что у нас по плану?

Эрр'Шайн взмахнул рукой, и прямо в воздухе развернулся голографический экран с каскадом графиков.

— Мы готовы к тестированию нового протокола стабилизации для «Квантового моста». Теория обещает прирост стабильности туннеля на сорок семь процентов. Если расчеты верны, проблема квантовой дисперсии при наблюдении будет наконец закрыта.

Я вгляделся в данные, и головокружение вернулось, но иного рода. Я понимал все. Чужие обозначения, чужие константы, чужой формализм, а под ними, как русло под водой, знакомая до боли математика: запутанность, волновая функция, неопределенность. Физика была одна на все миры. Менялись только почерки.

И в одном из уравнений когерентности я увидел трещину.

— Интересно, — пробормотал я, подтягивая формулы ближе. — Но вот здесь проблема. Вектор квантовой когерентности в точке перехода. Если не учесть нелинейный рост энтропии в зоне транзита, туннель дестабилизируется при полномасштабном запуске. Смотри…

Мои пальцы двигались по интерфейсу с уверенностью, которой я за собой не знал: перестроение членов, пространственная инверсия, свертка. Часть меня, грюберговская часть, работала сама, делясь навыками десятилетий, как старший брат делится инструментом: молча, из-за плеча.

Эрр'Шайн смотрел на выкладки, и его зрачки медленно расширялись.

— Это… — он поднял на меня взгляд. — Профессор, вы только что методом инверсии закрыли проблему, над которой группа билась четыре месяца. — Пауза. Он изучал меня — внимательно, чуть дольше, чем позволяла вежливость. — Инцидент определенно на вас повлиял. Похоже, в лучшую сторону.

— Иногда нужна другая перспектива, чтобы увидеть решение, — ответил я чистую правду и позволил себе улыбку, вовремя вспомнив ее пригасить: с этими зубами улыбаться следовало осторожно.

Следующие часы растворились в подготовке к завтрашнему тесту. Тело помнило работу: когтистые пальцы точно вели калибровку, настраивали приборы, о существовании которых я сутки назад не подозревал. Я работал и слушал, впитывая мир из обрывков разговоров и служебных данных. Сидера-Прайм. Планета Террас, два светила, три колонизированные соседки в системе. Цивилизация, сделавшая ставку на биотехнологии и квантовую физику и выигравшая обе.

А доктор Грюберг, как выяснялось, был здесь фигурой: уважаемый, увенчанный, с репутацией гения и, я ловил это в интонациях сотрудников, с легкой тенью на имени. Радикальные теории о структуре мультивселенной. Что-то давнее, о чем не говорили вслух.

К вечеру, когда лаборатория опустела, я остался один и открыл архивы Грюберга.

Журналы экспериментов уходили вглубь на десятилетия. Я листал их с растущим узнаванием, та же хватка, та же одержимость, тот же почерк мышления, что и у меня, пока не наткнулся на папку, запечатанную личным кодом, который мои пальцы ввели раньше, чем я успел спросить их, откуда они его знают.

«Эксперимент "Вселенная-2"».

Согласно отчетам, тридцать лет назад Грюберг, то есть я, создал стабильную симуляцию альтернативной эволюционной линии. Мир, где доминирующим видом стали не рептилии, а млекопитающие, приматы, доросшие до гуманоидной формы. Цель была чисто исследовательской: понять, как иная нейроархитектура, гипертрофированный неокортекс, ослабленный инстинктивный комплекс, меняет траекторию разума. Как думают существа, у которых страх и любопытство сплетены в один узел. Что они строят. Что разрушают. До чего доходят.

Я читал спецификации симулированного мира, параметры звезды, состав атмосферы, календарь, и каждая строка ложилась на мою человеческую память, как ключ в замок. Желтое солнце. Одна луна. Триста шестьдесят пять суток в году.

Последняя запись в журнале была датирована тридцатью годами ранее. Она обрывалась на полуслове:

«Симуляция демонстрирует признаки самостоятельной квантовой стабилизации, что противоречит всем известным законам. Созданная структура начинает вести себя как независимая реальность, формирует собственные причинно-следственные связи, не предусмотренные исходным кодом. Мы наблюдаем эффект квантового наблюдателя на макроуровне: симуляция сама стала наблюдателем и коллапсирует волновую функцию в пользу собственного существования. Она держится за жизнь. Требуется немедленное изуч…»

Обрыв.

Я отложил журнал. Руки, обе чешуйчатые руки, мелко дрожали.

Все складывалось в невероятную и безупречно логичную картину. Я не был человеком, чье сознание закинуло в тело ящера. Я был ящером. Рептилоидом Грюбергом, который создал симуляцию человечества, и тридцать лет назад, в момент того самого сбоя, расколол собственное сознание: половина осталась здесь, а половина провалилась внутрь эксперимента и прожила там целую жизнь, забыв все. Сиротой из трущоб. Ученым. Человеком по имени Максимилиан Хайзен.

Я не был переброшен в чужое тело.

Я вернулся в свое.

И самое страшное было не это. Самое страшное пряталось в оборванной фразе журнала: «симуляция коллапсирует волновую функцию в пользу собственного существования. Она держится за жизнь». Мой человеческий мир не был пассивной программой. Он сопротивлялся. Он хотел жить, так же слепо и яростно, как хочет жить все живое.

А Гелиос назвал его отклонением и запустил перезагрузку.

— Вы опять допоздна, профессор.

Я вздрогнул. Эрр'Шайн стоял в дверях, и как же знакомо он там стоял.

— После инцидента вам нужен отдых, — продолжал он. — Синхрофазотронное излучение дает отложенные эффекты на нейроструктуры. Это не забота, это протокол безопасности, если вам так легче.

— Просто освежал в памяти старые проекты, — я закрыл архив. — Иногда прошлое содержит ключи к настоящему.

Эрр'Шайн не двинулся с места. Его хвост качнулся, раз, другой.

— Вы сильно изменились после инцидента, профессор. Не поймите превратно: ваши новые идеи блестящи. Но вы кажетесь… — он подбирал слово с осторожностью хирурга, — отстраненным. Словно смотрите на наш мир глазами постороннего.

Я оценил точность формулировки. Даже здесь, в чешуе и с хвостом, он оставался собой, наблюдателем, от которого ничего не спрячешь.

— Со мной все в порядке, — сказал я, и мы оба услышали, что это неправда. — Просто смотрю на давние вопросы с новой стороны. Иногда нужна встряска.

— Как скажете, — он наклонил голову. — Тогда до завтра. Первый полномасштабный тест «Квантового моста» с новым протоколом. Выспитесь, профессор. Завтра нам понадобится ваша новая перспектива.

Он ушел, а я еще долго сидел в пустой лаборатории, между тороидом чужой машины и архивом собственных тайн, один на один с вопросом, который стал слишком велик для любого из моих тел.

Домой я вернулся поздно, вычерпанный до дна. В холодильном отсеке кухни нашлись желеобразные белковые массы, вяленые ломти неизвестного мяса и растения, похожие на помесь папоротника с кактусом. Тело само выбрало съедобное: мясо оказалось насыщенным, с привкусом специй, которых я не знал, а кисло-сладкий напиток взбодрил, как кофе, только без горечи. Я ел и думал о том, что даже голод здесь был устроен иначе, терпеливый, ровный, без человеческой суеты.

Потом пришел сон, тело потребовало его властно, как платы за день адаптации. Я улегся в гнездо, и хвост сам свернулся под бок нужным образом, будто следуя инструкции, которой я никогда не читал.

И мне приснилось.

Это была не дрема, а что-то большее: сознание расширилось, выйдя за пределы тела, и я поплыл сквозь бесконечные вариации реальностей. Я был человеком. Я был рептилоидом. Я был кем-то третьим, для кого не существовало слова. В самом ярком эпизоде я стоял перед исполинским экраном, на котором бесчисленные версии меня проживали бесчисленные жизни: один я горел в лаборатории, другой выступал перед залом, третий умирал в трущобах, не дожив до первой книги, четвертый, чешуйчатый, подписывал документы, пятый смотрел на все это с экрана на другом экране, большем…

А за моей спиной стояли они.

Я не видел их. Их нельзя было увидеть: разум регистрировал лишь тени присутствия, как кожа регистрирует взгляд. Сущности настолько чуждые, что рядом с ними человеческое и рептилоидное были неразличимо близкой родней. Они смотрели на калейдоскоп моих жизней с холодным, терпеливым, бесконечно аналитическим интересом, так исследователь смотрит на колонию микроорганизмов, решая, какую чашку Петри оставить.

Во сне я понял: «Наблюдатели».

И проснулся с этим словом на губах, в темноте, в гнезде, в чужом теле, задыхаясь от ощущения, что бесчисленные глаза за пределами всех известных мне реальностей не закрылись вместе с моим сном.

Они не закрывались никогда.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru