# Спастись от истинного дракона (фрагмент)

Лорелея Дан

Про истинную пару в Драконьем пределе рассказывают красиво: сердце находит сердце, огонь узнает свое. Про то, что истинную у дракона отбирают силой, а саму ее никто не спрашивает, в балладах не поют.Инга узнает об этом на второй день после того, как очнулась в чужом мире посреди ярмарки. Достаточно было одного взгляда лорда Аскена Дравира, чтобы у нее на ключице проступил ожог в форме его родового знака, и вся площадь встала на колени.Теперь ее ищут: свита дракона, орден охотников и та, кого Аскен должен был взять в жены по договору. Инга бежит второй месяц, ночует в сараях и учится врать. И каждую ночь во сне слышит, как он зовет ее по имени, которого она ему не называла.

# Спастись от истинного дракона. Лорелея Дан

## Глава 1. Ярмарка в Верхней Гари

Рыбья чешуя забилась под ногти и не отмывалась даже речным песком.

Инга скребла ножом сто девятнадцатую плотву и считала одними губами. Считать было проще, чем думать. Сотня рыбы стоила медяк. Три сотни стоили медяк и миску, а от котла в соседнем ряду тянуло луком и жиром так, что желудок сводило.

Второй день. Ровно второй день в мире, где небо стояло не на своей высоте. Не другого цвета, а ниже, будто кто-то опустил потолок на два этажа и надеялся, что никто не заметит.

Первую ночь она пролежала под перевернутой лодкой и до рассвета перебирала объяснения. Сон. Наркоз. Удар головой в переходе, где она поскользнулась на мокрой плитке и еще успела подумать про сумку. К утру объяснения кончились. Плотва осталась.

— Тихо скребешь, гладкая, — сказала Мокша, не оборачиваясь. — К полудню рыба потечет.

Гладкая. Здесь так говорили про руки без мозолей и лицо без копоти. За два дня Инга усвоила, что это не похвала.

— Быстрее нельзя, — ответила она. — Порежусь. Будет кровь в вашей рыбе.

— В моей рыбе, — с непонятным удовольствием согласилась торговка. — Верно говоришь. Моя.

Ярмарка в Верхней Гари начиналась от воды и лезла в гору. Рыбный ряд стоял внизу, у самой Стыни, потому что река тут шла ледяная даже в конце лета и рыба лежала на мокром камне до вечера. Выше пахло кожей, еще выше дегтем, а на самом верху, у помоста, не пахло ничем.

Туда Инга старалась не смотреть. Не получалось.

Помост был низкий, в три ступени, и там всегда стояла очередь. Люди подходили по одному, снимали рубаху до пояса и клали ладони на медную чашу. Чаша была вделана в столешницу и тускло светилась изнутри, как остывающий уголь. Человек в буром плаще с серебряной прошивкой по вороту смотрел на чашу и говорил число. Иногда одно, иногда другое. От числа зависело, вернется человек в очередь на следующий год или пойдет за помост, где писарь макал перо.

— Что там дают? — спросила Инга.

Мокша сплюнула рыбьи потроха под ноги.

— Клятву дают. Семь лет.

— Кому?

— Дому. — Торговка глянула так, что стало ясно: вопрос был глупый, и глупый вопрос стоит дороже медяка. — Дому Дравир, чей город. Ты откуда такая, что не знаешь, кому в Гари клянутся?

— Издалека.

— Издалека, — повторила Мокша и вдруг подобрела, что было хуже злости. — Ну слушай, издалека. Дракон берет жар рывком. Вспыхнул, обернулся, взлетел, и все, пусто, как в прогоревшей печи. А человек жар держит долго и отдает ровно. Годами. Вот и весь ваш секрет. Мы у них не слуги, дуреха. Мы у них угли.

Она сказала это без обиды. С гордостью и злостью сразу, как говорят о взрослом сыне, который ушел жить не туда.

— И что с человеком делается?

— Что с углем делается. — Мокша бросила выпотрошенную рыбину в короб. — Мой третий год отдает. Мать до сих пор кормит, крышу перекрыл, невесту взял с приданым. Только седой он у меня в двадцать два. И зимой мерзнет так, что в июле в тулупе ходит.

Инга скребла и слушала. Она всегда так делала на рынке дома, где четыре года стояла за прилавком с чужим товаром: работай руками, молчи, собирай. Тут собирать надо было быстрее.

Клятва отдает тепло. Тепло меряют чашей. Дракон тратит и пустеет.

— А если он откажется отдавать? — спросила она. — Сын ваш. Просто возьмет и перестанет.

Нож у Мокши остановился.

— Такое говорят шепотом, гладкая. И не на площади.

— Значит, можно.

— Можно и в прорубь. — Торговка снова заработала. — Дом на углях стоит, как дом на сваях. Вытащи сваю, посмотришь, что будет. Только смотреть уже не тебе.

Наверху ударили в железо.

Ударили не в колокол. Инга успела заметить это еще утром, когда шла через ворота: на воротной створке был прибит ковш. Обыкновенный ковш на длинной рукояти, только выкованный из белесого, будто изморозью прихваченного металла, и вокруг него дерево почернело кольцом. В ковш и били, когда объявляли.

Толпа поворачивалась, как трава от ветра.

— Стылое железо, — Мокша перехватила ее взгляд и сделала пальцами короткий знак. — Не пялься. Ковшовы братья вешают, город терпит. Пока в городе висит ковш, никто над крышами не обернется.

— А без ковша оборачиваются?

— Пробовали. — Мокша вытерла руки о фартук, и вышло похоже на то, как вытирают руки перед покойником. — В Ольшанке, две зимы назад. Один взлет. Один. Колодец лопнул, у баб на веревках белье в стекло встало, и девятеро на площади посинели и не отошли. Он же не из воздуха огонь берет, дура. Он его отовсюду тянет. Из воды, из скотины, из тебя.

Она помолчала и договорила уже тише, как поговорку, которую сама не любит:

— Зато потом стылого дракона и баба ухватом возьмет. Часа четыре он никто. Пустой.

Инга положила нож.

Вот теперь у нее в руках было кое-что кроме плотвы. Она держала это осторожно, как держат чужой ключ: за оборот платят холодом вокруг, и после оборота дракон четыре часа пустой.

Наверху заговорил глашатай, и голос у него был выученный, ровный, для площади.

— Дом Дравир и дом Корвель. По слову и по счету. Леди Иста Корвель входит в дом Дравир на Долгую ночь. Сорок дней до срока. Пошлины на переправах в эти сорок дней держат старую цену.

Толпа откликнулась одобрительно, но не на невесту, а на пошлины.

— Договор, — фыркнула Мокша. — У них ведь как. Сказал при людях, и все, жжет. Не бумага держит, а слово. Наврал вслух при свидетелях, и горло себе спалил.

— Прямо спалил?

— Прямо. Потому и говорят мало.

Холод пришел раньше всадников.

Инга почувствовала его лопатками. Не ветер, не тень от облака, а как будто из ряда вынули лето и понесли куда-то вверх. У соседнего котла кипяток осел и перестал парить. Мокша вытерла руки насухо и опустилась на колени прямо в рыбью слизь, и весь ряд опустился, и выше по склону тоже, волной, от воды в гору.

Инга осталась стоять. Не из гордости. Просто тело не поняло команды.

Они ехали шагом. Шестеро в темном, потом еще двое, а между ними человек, из-за которого стыла вода.

Она ждала, что дракон будет огромным. Он был выше среднего и все. Темный дорожный плащ без вышивки, серые перчатки, короткая борода. Он не смотрел на людей. Он смотрел на дорогу перед лошадью, как смотрят на дорогу все, кому надо просто доехать.

И между рыбным рядом и веревками с сетями он повернул голову.

Позже Инга пыталась вспомнить, было ли в этом что-то. Он моргнул. Он посмотрел на нее так, как смотрят на человека, который стоит там, где никто не стоит.

А потом ключицу прожгло.

Она успела подумать, что это нож упал лезвием вниз. Она даже глянула на руки, а руки были пустые. Боль шла изнутри, из-под кожи, узкая и точная, как будто кто-то писал по ней раскаленной проволокой, не торопясь, буква за буквой.

Ворот рубахи она рванула сама.

Под ключицей вздувалась кожа. Красное поднималось линиями, замыкалось, ложилось петлей, и получилась птица с расколотым надвое крылом, вписанная в круг. Тот же знак висел на седельной сумке ближнего всадника.

И еще одно.

Она узнала имя.

Не услышала. Никто не крикнул, никто не подсказал. Имя просто оказалось в ней целиком, со всеми буквами и с тем, как оно звучит, если произносить дома: Аскен Дравир. Оно легло рядом с ее собственным, вплотную, и от этой близости стало по-настоящему страшно.

Если его имя теперь у нее, то ее имя теперь у него.

Площадь пошла вниз.

Не разом. Сперва ближние, потом дальше, и тише, тише, пока не осталось только шарканье и стук лбов о доски. Мокша тянула ее за подол вниз и шипела, чтобы падала, дура, падай, ну.

Всадник остановил лошадь. Он смотрел на нее уже иначе, и Инга видела на этом лице ровно две вещи: он не удивился и он не обрадовался. Он сидел в седле с тем самым выражением, с каким считают убытки.

— Стоять, — сказал он.

Не громко. Так говорят собаке, которая точно послушается.

И у нее в горле стало горячо, а в ногах смирно, потому что метка тянула вниз и в колени, как поводок. Секунда, две. Потом Инга разжала кулак, и на доски упал рыбий нож, и звук вернул ей тело.

Она развернулась и побежала вниз, к воде.

Ряд она снесла плечом. Короб с плотвой пошел под ноги тем, кто вставал с колен, и это дало ей четыре шага. Бочка с водой для рыбы стояла на козлах, и Инга ударила ее ногой у самого дна, как била когда-то заклинившую тележку на складе. Вода пошла по склону, люди поехали, кто-то заорал.

Сзади не кричали. Сзади распоряжались, коротко и без злобы, и это было хуже крика.

Внизу, под рыбным рядом, в береговой глине была прорублена дверь. Ледник. Туда с зимы носили речной лед в опилках, и в самый жар оттуда несло могилой.

Мокша стояла у двери и держала ее открытой.

Инга не поняла. Мокша дернула подбородком, злая до слез.

— В воду садись. В самую воду, по горло. Они кровь чуют, не тебя. Как забьется, так и видно. — Она уже толкала ее внутрь. — Сиди и стынь. Стынешь, значит, тебя нет.

— Почему вы...

— Потому что у меня сын угольный, а не проданный, — сказала торговка и захлопнула дверь.

Темнота была плотная и белая от инея. Инга нашла талую лужу между глыбами и села в нее в одежде, и холод взял ее так, что зубы застучали сразу, без разгона. Она обняла колени. Вода поднялась до ключиц и накрыла ожог, и он зашипел под ней, как железо в бадье.

Наверху ходили. Половицы работали над головой, туда и обратно, потом реже, потом кто-то присел у самой двери и долго молчал.

Инга дышала в колени и считала. Считать было проще, чем думать.

Оборот стоит холода вокруг, и после него четыре часа пустоты. Тепло меряют медной чашей. Люди тут угли, и угли можно погасить. Сказанное вслух при свидетелях жжет того, кто сказал. Кровь бьется, и по ней видно.

В кармане юбки, которую она позавчера сняла с чужой веревки, лежали ключи от квартиры на Ленинском и белая зажигалка с ободранной наклейкой. Инга нащупала ее и сжала в кулаке. Огонь, который влезает в ладонь. В мире, где за огонь платят семью годами жизни.

Шаги над головой ушли.

Стало так тихо, что слышно было, как тает лед.

И тогда ее позвали.

Голос был не снаружи. Он пришел вместе с толчком крови в ключицу, изнутри, спокойный и немного усталый, как у человека, который знает, что все равно дозовется.

— Инга.

Она сидела в ледяной воде и медленно поднимала руку к горящему знаку.

Она не называла ему имени.

## Глава 2. Переправа Три Вербы

— Нежана, — сказала Инга. — Вдова. Из Подгорья.

Врать надо было ровно, без запинки и без лишнего. Лишнее она за шесть дней выучила первым: кто добавляет подробности, тот платит вдвое.

Паромщик глядел не на нее, а на ее руки.

— Вдова, — повторил он. — А кольца где?

— Продала.

— За сколько?

— За дорогу до Подгорья.

Он хмыкнул и стал сматывать канат. Это значило, что проверять дальше он не будет и что медяка у нее все равно нет, а значит, и разговора нет.

Переправа Три Вербы стояла в двух днях ниже Верхней Гари, там, где Стынь разливалась и мелела. Верб было четыре, но одну свалило позапрошлой весной, и никто не стал менять название. Инга успела заметить, что тут вообще ничего не меняют. Меняют только людей.

— Работу возьму, — сказала она. — Любую. За переправу.

— Работы нет.

— Есть. Вон у тебя сеть третий день на кольях сохнет непочиненная, и вон там дрова свалены, а не сложены, потому что складывать некому.

Паромщик впервые посмотрел ей в лицо.

Дома, за прилавком, это работало всегда: назови человеку то, что он и сам про себя знает, но вслух не проговаривал. Инга держала лицо спокойным. Это было теперь важнее вранья.

Спокойным лицо держать оказалось мало. На третью ночь она поняла, чему на самом деле придется учиться, и училась с тех пор каждый час. Кровь. Стучит быстро, и тебя видно. Стучит ровно, и ты одна из тысячи. Она считала до восьми на вдох и до восьми на выдох, стоя перед стражей у моста, перед собаками, перед мужиком, который увязался за ней от мельницы. Считала и оставалась серой.

— Сеть за перевоз, — сказал паромщик. — Дрова за похлебку.

— Дрова за похлебку и за ночь в сарае.

— В сарае куры.

— Я тише кур.

Сеть она чинила у самой воды, сидя на перевернутом коробе, и рядом сох чужой плащ.

Утро было злое, с ветром. Баба в двух шагах, полоскавшая белье, вынимала руки из воды каждую минуту и совала под мышки, шипя. Двое мальчишек грелись у костерка спина к спине.

Инга сидела в одной рубахе и вязала узлы.

Она заметила это только тогда, когда баба выпрямилась и стала смотреть.

Пальцы слушались. Костяшки не побелели. Кожа на предплечьях была теплая, как под одеялом, а ветер шел сквозь мокрую рубаху и не брал ничего.

В леднике, в Верхней Гари, она стучала зубами так, что прикусила язык.

С тех пор ей ни разу не было холодно.

Инга опустила глаза в сеть и стала считать до восьми, и восемь ей далось только с третьей попытки. Ключица под тканью отозвалась коротким толчком, будто там, внутри, кто-то повернулся во сне.

— Ты не мерзнешь, — сказала баба.

— Мерзну.

— Врешь ты.

— Вру, — согласилась Инга и улыбнулась так, как улыбалась покупателям, которым не хватало ста рублей. — Мерзну, да гордая.

Баба засмеялась и вернулась к белью, и это стоило дешево, а могло стоить всего.

Гвидо Керш появился к полудню и сразу начал считать.

Он подошел к костерку, разогнал мальчишек, сел, вынул из-за пазухи табличку с воском и заговорил, ни к кому не обращаясь.

— Двенадцать дворов, из них четыре с угольной клятвой. Переправа держит старую пошлину, значит, дом доплачивает из своего, значит, дому нужен брод. Паром гнилой в двух местах, чинить будут после Долгой ночи, потому что до Долгой ночи никто ничего не делает. — Он поднял голову. — Ты не отсюда.

— Из Подгорья.

— В Подгорье говорят через нос и зовут реку Стынью-матушкой, а ты сказала просто Стынь. — Он что-то нацарапал. — Это первое.

Он был молодой, лет двадцати пяти, тощий, с обветренным носом и с той особенной уверенностью, которая берется у людей, ни разу в жизни не ошибавшихся вслух. На поясе у него висел ковш.

Не тот, воротный. Маленький, с ладонь, на короткой рукояти, и от него тянуло таким холодом, что трава вокруг ножен лежала сизая.

— Брат Ковша, — сказала Инга.

— Гвидо Керш, младший брат, третья ступень. — Он сказал это как цену. — Я тебе сразу говорю, чтобы ты не тратила время на вранье. Вранье я считаю, а счет потом предъявляю.

— Кому предъявляешь?

— Тебе. Всегда тому, с кем говорю. — Он подвинулся, освобождая место у огня, и это выглядело как приглашение, а было проверкой. — Садись греться.

Инга села. И вытянула руки к огню, и держала их там, и заставила себя поежиться на четвертом вдохе, потому что на четвертом было правдоподобно.

Гвидо смотрел на ее ладони.

— Поздно, — сказал он почти ласково. — Ты у воды сидела час и не грелась. Это второе.

— Ты за мной час смотрел?

— Три часа. Я пришел до рассвета. — Он записал. — Слушай, я не буду делать вид, что мы играем. Я тебя нашел не по знаку, знак у тебя под рубахой, и мне туда не надо. Я нашел тебя по тому, что вокруг тебя ничего не стынет. У всех стынет, у тебя нет. Так бывает с двумя породами людей. Первая порода это угли высшей меры, а их всех знают по именам. Вторая порода... — он выдержал паузу, и было видно, что паузу он тоже посчитал заранее, — вторая порода это те, кому дракон отдал.

Инга ровно дышала.

— Отдал что?

— Свое. — Гвидо стер написанное большим пальцем. — Вы думаете, метка это когда взяли. Метка это когда отдали. Он в тебя влил свою долю жара и запер, и теперь он половинный, а ты полная. Он тебя не потому ищет, что влюблен. Он себя ищет.

Он произнес это без всякого торжества, буднично, и от этого стало по-настоящему нехорошо.

— Допустим, — сказала Инга. — Тебе-то что.

— Мне сорок дней до Долгой ночи, теперь уже тридцать четыре. — Гвидо повернул к ней ковш рукоятью. — Дом Дравир связан словом с домом Корвель. Слово при свидетелях жжет, отменить нельзя. А теперь у Дравира истинная, и по старому счету истинная старше любого договора. Значит, на Долгую ночь один из двух домов останется без слова и без лица. Значит, война. И воевать они будут не собой, они будут воевать углями. Ты знаешь, сколько углей сгорает в один военный год?

— Не знаю.

— И я не знал. — Он смотрел в огонь. — У меня сестра была высшей меры. Дом взял ее в двенадцать, вернул в двадцать один. Она весила сорок фунтов и не узнавала мать. Ее звали... — Он осекся и сжал челюсти. — Неважно, как ее звали.

— Почему неважно?

— Потому что имена я больше не беру, — сказал Гвидо резко. — Ни одного. Ты мне свое не говори, слышишь? Не смей. Я тебя буду звать находкой, и всем будет легче.

Он поднялся и отряхнул колени.

— Пойдешь со мной в дом Ковша. Там метку вычерпывают. Не режут, не жгут, вычерпывают, и через три дня ты пустая и свободная, и никакой войны.

— А чем платят?

Он посмотрел на нее так, будто она наконец сказала что-то умное.

— Ты быстро учишься, находка. — Он кивнул. — Платят тем же, чем всегда. Своим жаром. Из тебя выйдет его доля и твоя тоже, вместе, разделить нельзя. Останешься жива. Мерзнуть будешь всегда.

— Всегда это сколько?

— Всегда, — сказал Гвидо, — это всегда.

Они, наверное, договорились бы. Инга уже прикидывала, что можно из этого выжать и куда деть остальное, и что зиму она видела в Гари только с чужих слов.

Но у верб остановились три лошади.

Приехали не в темном. В сером, с белой оторочкой, и на седельных сумках был не сокол с расколотым крылом, а замкнутое кольцо с зубцом внутрь.

Их старший спешился и вынул из чересседельной сумки медную чашу.

Инга узнала ее сразу. Такая стояла на помосте в Верхней Гари, только эта была меньше и с ручкой, дорожная.

— Дом Корвель, — сказал Гвидо очень тихо, не поворачивая головы. — Считают тепло. Всех баб от пятнадцати до сорока, ладони на чашу. Находка, у тебя сейчас в ладонях столько, что чаша треснет.

— И что делать.

— То, что уже делала. — Он смотрел прямо перед собой. — В воду. Проточная глушит. Только не беги.

Она встала и пошла.

Не к реке. К сохнущей сети, потом мимо сети к мосткам, потом по мосткам, как ходят люди, у которых там дело. Восемь на вдох. Восемь на выдох. Позади бабу уже подвели к чаше, и та смеялась от страха.

— Эй, — сказал человек в сером.

Инга взяла с мостков ведро.

— Эй, ты.

Она обернулась ровно настолько, насколько оборачивается тот, кого зовут не по адресу, и подняла ведро, показывая: вода, работа, не мешай.

Он пошел к ней.

Дальше было быстро и некрасиво. Она ударила его ведром снизу вверх, попала по подбородку и услышала стук зубов, а потом ее сшибло с мостков боком, потому что Гвидо прыгнул на них обоих и все трое ушли в Стынь.

Вода взяла ее целиком.

Холода снова не было. Была только тяжесть, и муть, и чужие сапоги в двух ладонях от лица, и Инга поняла, что не видит собственных пузырей, и что это, наверное, и значит, что ее сейчас не видно никому.

Гвидо выволок ее ниже переправы, за поворотом, где река делала колено и стояла лодка на цепи. Цепь он сбил ковшом с одного удара, и металл на металле дал звук, от которого заломило корни зубов.

— Греби, — велел он, отплевываясь. — И запиши за собой: лодка это третье. Я тебе все предъявлю.

Они шли по течению в белом. Туман поднялся от воды сразу, как всегда поднимался тут к вечеру, и держался у самых бортов.

— Он придет за мной, — сказала Инга.

— Не придет. — Гвидо работал шестом. — Ты не поняла до сих пор. Он половинный. Он на такой оборот теперь не поднимется, у него нечем платить, ты у него в кармане.

— Значит, он вообще не может...

Она не договорила.

По воде пошел звук, тонкий и сплошной, будто где-то очень далеко тянули стекло по стеклу.

Туман осел.

Он не рассеялся, он лег, как ложится стадо, и на бортах лодки проступила изморозь. Инга видела, как она идет по мокрому дереву, обгоняя взгляд. Шест примерз к ладоням Гвидо, и тот зашипел и отодрал руки с кожей.

С берега, из белого, потянуло таким холодом, что вода у весла загустела и пошла салом.

Гвидо очень медленно поднял голову.

— Это не он, — сказал он. — Находка. Это не он.

На корме лодки садился иней.

И тогда с берега ее позвали. Вслух, спокойно, чуть насмешливо, женским голосом.

— Инга.

Она сидела не шевелясь.

Свое имя в этом мире она не называла никому. Ни паромщику, ни бабе у белья, ни Гвидо, который запретил его говорить.

Знал его только один.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru