# Союз двух миров (фрагмент)

Тео Гриндвельд

Наёмник Корвин Дрейг за двадцать лет войн усвоил простое правило: небо не падает. В ночь, когда над приграничной Развилкой оно всё-таки треснуло, из щели между мирами полезли твари, которых не берёт ни сталь, ни молитва. Спасает Корвина тот, кого он ненавидит больше всего на свете, — высокий эльф с посохом, из навершия которого бьёт столб света. Древняя печать, что держала тьму на замке, слабеет, и есть только одно пророчество на два умирающих мира: клинок человека и свет перворождённых, спина к спине. Вот только у пророчества своя цена, и лицо у Пожирателя окажется до боли знакомым. Кому Корвин готов перерезать глотку ради спасения мира — и хватит ли у него духу, когда враг заговорит голосом мертвеца?

# Союз двух миров. Тео Гриндвельд

## Глава 1. Ночь, когда треснуло небо

Собаки перестали лаять все разом, и я понял, что ночь пошла не так.

До этого ночь была самая обыкновенная. Мы встали на ночлег у Развилки, где старый тракт расходится на три дороги, и обоз загнали в подкову между валунами, как я велел. Четыре повозки, семнадцать душ вместе со мной, соль под рогожей и сорок восьмушек воска сверх уговора, о которых Бренн мне не сказал, а я узнал по осадке колес. Соляной торговец врет всегда, это его ремесло, как мое ремесло не спрашивать.

Мне платили пять серебряных в неделю. Работенка для мальчишки, а не для человека с моим именем, но золото не пахнет, а зимой в приграничье не выбирают.

За двадцать лет наемничьего ремесла я усвоил одну простую истину: небо не падает. Земля горит, города тонут в крови, короли предают своих и чужих, а небо все равно остается на месте, высокое, равнодушное, чужое до всякой людской возни. Я повторял себе это, как молитву, всякий раз, когда становилось страшно, и за двадцать лет ни разу не ошибся.

В ту ночь под Развилкой я ошибся.

Началось буднично. Милош, старший возчик, кормил лошадей и переругивался с женой из-за одеял. Ярина возила с собой троих детей, взяла тайком, потому что боялась оставлять их в городе, а я это видел на второй день и смолчал. За пять серебряных в неделю у меня не было права голоса. Бренн сидел у большого костра, пересчитывал что-то на восковой дощечке и жаловался на пошлины. Младший мальчишка Милоша, лет семи, весь вечер ходил за мной хвостом и просил дать подержать меч, и я в конце концов дал, потому что устал отгонять, и он держал его двумя руками и пыхтел, а девчонки смеялись.

Я как раз мечтал о горячей похлебке, когда собаки замолчали.

Не одна. Все три. Разом, на полулае, будто кто-то сгреб звук в кулак. Так не бывает.

— Гаси костры, — сказал я, и голос у меня был чужой.

Бренн поднял голову от своей дощечки и открыл рот, чтобы спросить, за что он мне платит. Я не стал ждать вопроса. Я пошел к костру и пнул горящие поленья в снег, и вот тогда ударил мороз.

Он пришел не с ветром. Он пришел сразу и весь, будто рядом распахнули дверь в зимнюю пустоту. Дыхание встало инеем на бороде. Вода в бочке на задней повозке схватилась льдом с сухим треском, как хрустит расколотый орех. Лошади не заржали. Они присели на задние ноги, все восемь, и стояли так, дрожа, и это было хуже всякого ржания.

— Милош, — сказал я тихо. — Детей под повозку. Живо.

А потом я задрал голову, и небо треснуло.

Не гром, не молния. Над лесом, над самыми верхушками сосен, в черноте прошла светящаяся трещина. Рваная, багровая, кривая, с наплывами по краям, как расходится шов на старой ране, если рану неправильно зашили и она тысячу лет ждала своего часа.

Мне надо было бы испугаться. Я не успел. Из трещины посыпались они.

Я видел на своем веку многое. Видел, как горят люди. Видел мясников в человечьем обличье и тех, кто встает из грязи, хотя ему положено лежать. Такого я не видел.

Твари были сотканы из тени, густой, вязкой, будто кто-то взял темноту и сварил ее до киселя. Там, где полагалось быть лицам, у них тлели угли глаз. Земли они не касались. Они текли по воздуху, и от их близости холодело не тело, а что-то глубже, под ребрами, у самой души.

Первая пошла на дальнюю повозку, где кричала лошадь.

Я встретил ее на полдороге и разрубил чисто, от плеча, тем ударом, которым за двадцать лет не промахнулся ни разу. Клинок прошел сквозь нее, как проходит сквозь дым от сырых дров. Тень сомкнулась за сталью и потянулась ко мне когтями из стылого мрака.

Я отшатнулся, зацепился каблуком за оглоблю, упал.

С земли я и увидел все остальное.

Милош успел столкнуть детей под повозку. Дальше он не успел ничего. Тень накрыла его сзади, и он не закричал, потому что кричать было уже нечем: он просто выцвел, весь, в один вдох, как выцветает тряпка, которую сунули в кипяток с золой. Ярина побежала к нему, и я заорал ей, чтобы не бежала, и она, конечно, побежала.

Бренн кинулся к своим повозкам. К соли. К воску. Я успел подумать, что это глупо, и уже потом, много позже, понял, что он бежал не к товару, а к тому единственному, что у него было своего в этом мире, и что это, если разобраться, ничем не хуже, чем бежать к жене.

Я поднялся и стал рубить.

Я рубил, зная, что сталь бесполезна, что каждый мой удар это дым по дыму. Я загнал двоих в промежуток между валунами, где им было не разойтись, и держал их там, потому что за спиной у меня под повозкой сидели трое детей, и ничего другого я придумать не мог. Тени лезли и лезли. Одна прошла мне по левому боку, вскользь, и от этого прикосновения ребра онемели до самого хребта, а перед глазами встало то, чего я не вспоминал двадцать лет: горящий строй, дым, мальчишка оборачивается из огня.

Вот так они и брали. Не силой. Они лезли внутрь и находили там дыру, а дыра у меня была одна, старая и глубокая.

Я мотнул башкой, чтоб вытрясти это, и рубанул наотмашь, и ничего не рассек, и понял, что все.

Конец. Единственное, что мне оставалось, это умереть на ногах, а не на спине.

И тогда пришел свет.

Он ударил с холма ровным белым столбом и распорол темноту, как нож распарывает мешок. Твари завизжали, тонко, на самой грани слышимости, так что заломило зубы и потекло из носа.

Свет шел от посоха.

Посох держал он: высокая фигура в длинной мантии, с волосами цвета инея, с лицом слишком правильным, чтобы принадлежать человеку. Эльф. Перворожденный. Тот самый народ, за войну с которым я схоронил половину своей роты и всю свою молодость.

Он спускался с холма спокойным, размеренным шагом, и там, куда падал свет его посоха, тени скручивались и таяли с шипением. Он не спешил. Он делал работу, как жнец на поле, методично, без ярости, и это пугало меня сильнее любого крика.

Одну тень он загнал под повозку, где сидели дети, и там свет достал ее, и я успел увидеть, как трое ребятишек, все в снегу, жмутся к колесу, живые, с круглыми от ужаса глазами.

Хоть это.

Он дошел до середины лагеря и остановился. Поднял посох выше. Свет пошел кругом, ровной волной, и последние тени втянулись в багровую трещину над лесом, будто их дернули за нитку. Трещина стала стягиваться. Медленно, неохотно, как стягивается разрез на живом.

Стало тихо.

Я сидел на снегу, привалившись спиной к колесу, и держал в руке меч, которым за всю ночь никого не убил.

— На ноги, человек, — сказал эльф, не глядя на меня. Голос ровный, чуть насмешливый. — Если только не решил тут лежать до утра. До утра ты не доживешь.

Я поднялся. Ноги держали плохо.

Вокруг догорал разгромленный лагерь. От обоза остались перевернутые повозки да темные пятна на снегу, и о людях, что ехали со мной, напоминала теперь только тишина. Шестнадцать душ. Трое живых под колесом. Из выцветших не осталось ни тел, ни крови, вообще ничего, будто их вынули из мира, как вынимают ядро из ореха.

Я поймал себя на том, что считаю. Тринадцать. Тринадцать за одну ночь, и ни одного я не смог даже толком похоронить, потому что хоронить было нечего.

— Кто ты такой? — выдавил я. — И что это была за нечисть?

Эльф поднял голову к небу, где еще тлела, затягиваясь, багровая трещина. В его светлых глазах отразился этот отсвет, и что-то похожее на очень старую, очень усталую тревогу.

— Это, — сказал он, — было начало. А нечисть, как ты изволил выразиться, зовется порождениями Грани. Они лезут оттуда, где рвется ткань между твоим миром и моим.

Он опустил взгляд на меня, и уголок его рта дернулся без всякого веселья.

— Печать, что держала тьму под замком тысячу лет, слабеет, воин. То, что ты видел сегодня, крошечная течь в плотине. Скоро плотину прорвет.

Я сплюнул кровь на снег и рассмеялся, коротко, зло. Смеяться было не над чем, но иначе я бы завыл.

Он не обиделся. Он повернулся и пошел к тому месту, где выцвел Милош, и постоял там, глядя себе под ноги.

— Их можно проводить, — сказал он. — Тел нет, но след еще теплый. Если хочешь, я это сделаю.

— Делай, — сказал я. — Я не умею.

Он делал это долго и молча.

Свет с навершия шел мягкий, не тот беспощадный, каким он резал тени, а домашний, будто на дворе затопили печь. Он клал этот свет туда, где стояли люди в последний раз, и след уходил тихо, не оставляя ни пепла, ни запаха. Я стоял рядом, вертел в пальцах бесполезный меч, и мне было мерзко и стыдно, что чужак делает то, что должен был делать я. Руки не слушались.

Девчонки Милоша плакали под повозкой. Младший мальчишка не плакал. Он смотрел на эльфа во все глаза и потом спросил меня шепотом, правда ли, что теперь их будет учить магии остроухий. Я сказал, что нет, что утром я отведу их в Ольховый Лог к тетке, и он расстроился.

Утром я их отвел. Тетка была злая и бедная, и я отдал ей все пять серебряных вперед, и еще мешок соли с уцелевшей повозки, и она перестала быть злой.

Но это было утром. А ночью, когда след последнего из моих ушел в небо, эльф вернулся к костру, который я снова разжег, и сел напротив, и я увидел его ладонь.

Правая. Он держал посох левой, а правую прятал в рукав, и когда потянулся к огню, рукав съехал.

Ожог. Свежий, глубокий, с черными краями, и не от огня. Я двадцать лет смотрел на ожоги и знаю разницу. Так жжет не пламя, так жжет что-то, у чего нет температуры.

— Тебя как звать, спаситель? — спросил я.

— Аэлир из Дома Утренней Ветви, — отозвался он, опуская рукав. — Хранитель Печати. Один из последних, кому еще есть до нее дело.

— Корвин Дрейг. Наемник. Ни дома, ни ветви.

— Я знаю, кто ты.

Это мне не понравилось. Мне вообще редко нравится, когда меня знают заранее.

— Откуда?

— Двадцать лет я ходил по вашим землям и искал, — сказал Аэлир, глядя в огонь. — Есть старое пророчество, человек. О том, что удержать тьму сможет только союз двух миров: клинок смертного и свет перворожденного, спина к спине, на пороге. Двадцать лет я не находил никого. А сегодня Грань привела меня сюда, к тебе.

— К обозу с солью, — уточнил я.

— К тебе.

Я подбросил в костер сучьев, чтоб чем-то занять руки.

— Слушай сюда, Утренняя Ветвь. Я караванщик за пять серебряных в неделю. Я не герой, не избранный и не твоя, разрази тебя гром, надежда. Ищи в другом месте.

— Я ищу двадцать лет.

— Значит, плохо ищешь.

Он не стал спорить. Он вообще, как я потом узнал, никогда не спорил там, где можно было промолчать и дать человеку самому дойти. Он просто сказал:

— Печать не изнашивается сама, Корвин. Она стоит тысячу лет и простояла бы еще тысячу. Ее пробили.

— Кто?

— Изнутри, — сказал он, и правая рука его дрогнула в рукаве. — Кто-то с этой стороны отпирает то, что я запираю. Я не успел сегодня к твоему обозу, потому что был занят дырой в двух днях пути отсюда, и там тоже была деревня, и там я тоже не успел. Так будет каждую ночь, и каждую ночь дыр будет больше. Вот твои пять серебряных в неделю. Вот за что мы платим.

Я хотел ответить что-нибудь злое. Не нашел.

Тогда я поднял голову.

Багровый шов над лесом затянулся не до конца. В нем оставалась щель, узкая, как прищур, и в самой ее глубине, за облаками, за самой чернотой, что-то огромное, древнее и терпеливое медленно повернулось.

И посмотрело вниз.

Прямо на меня. Я почувствовал этот взгляд всей кожей, каждым старым шрамом, и впервые за двадцать лет мне стало по-настоящему страшно.

А потом из щели, сверху, сквозь мороз и тишину, кто-то позвал меня по имени.

Голосом моего младшего брата, которого я схоронил двадцать лет назад.

## Глава 2. Мост, которого больше нет

Я не спал до рассвета и все это время держал меч на коленях, хотя уже знал, чего он стоит.

Аэлир сидел напротив, и глаза у него были открыты, но я не поручился бы, что он там. Древние отдыхают странно. К четвертому часу я не выдержал.

— Оно позвало меня по имени, — сказал я.

Он повернул голову.

— Знаю. Я слышал.

— Голосом моего брата.

— Знаю, — повторил Аэлир. — Ты дернулся, и лицо у тебя стало на десять лет моложе. Так дергаются только на своих.

Я хотел выругаться и не стал.

— Объясни.

Он подобрал с земли прутик и поворошил угли, и делал это долго, будто прикидывал, сколько правды я утащу за один раз.

— То, что сидит за Гранью, ест, — сказал он наконец. — Так, как ты дышишь: не выбирая, не думая, всегда. Оно берет землю, свет и живых, а вместе с ними берет и память о них. Все, что оно съело, оно помнит. Каждый голос. Каждое лицо. И умеет ими пользоваться.

— Ты хочешь сказать, что мой брат у него?

— Я хочу сказать, что твой голос ему не нужен, а нужен твой пролом. — Аэлир поднял на меня светлые глаза. — Оно ищет в человеке дыру, куда можно войти без боя. У тебя дыра большая и старая, наемник, я увидел ее раньше, чем оно. Готовься к тому, что в нее полезут еще не раз.

— Утешил.

— Я не утешаю. Я предупреждаю. Это разные ремесла.

Утром я отвел детей Милоша в Ольховый Лог, к тетке, и вернулся к развилке к полудню, и Аэлир ждал меня там, где я его оставил, будто и не двигался.

Я не собирался идти с ним. Я собирался сказать ему пару слов на прощание, дойти до тракта и повернуть на юг, где зимы теплее, а войны понятнее.

Вместо этого я спросил:

— Далеко идти?

— Три дня. На север, вверх, к Стылой Плеши.

— А там что?

— Там Печать.

Так я и пошел. Не из-за пророчества. Правда была проще и унылее: одному в эту зиму, с трещинами в небе и с мечом, который рубит дым, мне было не выжить. А рядом с его посохом я хотя бы дышал.

Дорога шла в гору, через ельник, через старые вырубки, где пни торчали из снега черными зубами. Аэлир шел ровно и не уставал, и по этому я понял, что он идет вполсилы, из вежливости ко мне.

По дороге он рассказывал, и я слушал против воли.

Раньше, говорил Аэлир, мир был один. Люди и Перворожденные жили под одним небом, и не сказать чтобы любили друг друга, но и не резались, потому что резаться было негде: земля общая, реки общие, боги, если разобраться, тоже. Сердцем этого мира стоял Аркенгард. Город-Мост, где встречались обе крови.

— Мост через что? — спросил я.

— Через реку. — Он усмехнулся. — Ты ждал чего-то возвышенного. Через обыкновенную реку. Просто на одном ее берегу селились мои, на другом ваши, и Мост был тем местом, куда и те и другие шли торговать, жениться и ругаться. Города-мосты вообще самые прочные. Их держит не камень, а привычка ходить туда-сюда.

А потом из-за края всего сущего пришло То, что не имеет имени.

— Пожиратель Граней, — сказал Аэлир. — Так его назвали, когда поняли, что оно не завоевывает. Завоеватель хочет твою землю себе. Этому земля не нужна. Оно ест.

Он остановился и показал посохом на склон, где ветер выдул из-под снега черную проплешину.

— Смотри. Вот тут кончается снег и начинается земля. Это край. Кромка. Все, что есть в мире, имеет кромку: у дня есть вечер, у поля есть межа, у человека есть кожа. Оно берется за кромку и тянет, и того, что было, не остается. Не пепел. Не развалины. Ничего, включая память.

— И его не убили.

— Не смогли. — Он снова пошел вперед. — Наши предки додумались до другого. Если оно хватается за края, значит, ему надо дать край, который оно не сможет прогрызть. Они разорвали единый мир надвое по живому, а по шву поставили Печать. Пожиратель остался снаружи, между мирами, в вечной темноте. За это заплатили дорого. Мост рухнул. Реки не стало. Народы разошлись по своим половинам и через сотню лет уже не помнили, что были одно. А через тысячу вы воевали с нами так, будто иначе и не бывало.

Я хмыкнул. Про войну я знал побольше его. Я в ней жил.

— Красивая сказка, эльф. Только вот твои сородичи под Зеленым Бродом резали моих не хуже всякого Пожирателя.

— Я не был под Зеленым Бродом.

— А я был. — Слова вышли жестче, чем я хотел, но они уже шли сами. — Я там брата потерял. Ведрана. Ему было девятнадцать. Ваша магия встала стеной выше леса и сожгла человеческий строй, ряд за рядом, и от него не осталось ничего, что можно было бы положить в землю целым. Три дня искал. Так что про одну кровь ты мне не пой.

Аэлир остановился.

Он молчал долго, глядя на снег, и я успел пожалеть, что вообще открыл рот, потому что двадцать лет молчал и жил, а тут сказал вслух и внутри поднялась черная волна.

— Я знаю, каково это, — сказал он наконец. — Искать тело и не находить.

— Ты?

— У меня была сестра. Найриэль. — Он произнес это имя так, как произносят название лекарства, которое давно не помогает. — Ее забрала Грань. Не убили, Корвин. Она шагнула в трещину сама. Была уверена, что закроет ее собой, как закрывают течь плечом. Трещину она действительно закрыла. Обратно не вышла.

— Давно?

— Тысячу лет назад. — Он двинулся дальше. — Иногда я думаю, что она до сих пор там. В темноте. Стоит и ждет, когда я разберу завал. Это глупая мысль, я знаю. Но она у меня одна на тысячу лет, и я к ней привык.

Я не нашелся, что ответить.

Мы шли молча, и молчание почему-то давалось легче, чем разговор.

К вечеру второго дня мы вышли к деревне.

Точнее, к тому, что ею было.

Я повидал сожженных сел больше, чем помню имен. Знаю, как выглядит война: черные балки, вспученная земля, вороны. Тут было не то. Тут не жгли и не грабили.

Дома стояли целые. С дымоходами, с занавесками на окнах, с поленницами под навесом. Плетни не поваленные. Колодезный журавль. Только не было ни души, и снег на улице лежал нетронутый, без единого следа, будто выпал уже после.

Ни тел. Ни крови. Ни собаки, ни курицы, ни мыши в подполе.

Я толкнул дверь ближнего дома. Внутри на столе стояла миска, и в ней стыла нетронутая похлебка, схваченная сверху жирной коркой. Ложка лежала рядом, ровно, будто ее положили, а не бросили. В зыбке у печи было смято одеяльце и лежала пеленка, из которой исчез ребенок.

Я вышел и постоял на крыльце, пока не отпустило.

— Он был здесь? — спросил я.

— Он тянет руку сквозь истончившийся шов и берет то, до чего дотянулся, — сказал Аэлир, и посох в его руке налился бледным светом. — Он уже не ждет, пока Печать падет. Каждую ночь эти дыры будут шире.

Что-то шевельнулось в темном углу за печью.

Я обернулся, вскинув меч. Из тени на меня смотрела тварь поменьше ночных, размером с крупную собаку, но с теми же тлеющими угольями вместо глаз. Она не кинулась. Она попятилась, вжимаясь в угол, и от этого стало гаже, чем от нападения.

Аэлир повел посохом. Свет прижал ее к стене, растянул, как тень на закате, и она истаяла с тонким детским всхлипом, от которого у меня встали дыбом волосы на загривке.

Мы не остались ночевать в этой деревне. Мы вообще ушли из нее почти бегом, и я поймал себя на том, что оборачиваюсь.

Ночевали в ельнике, в яме под выворотнем. Огонь я развел маленький и укрытый, по-военному. Аэлир не спал и не ел, а сидел, положив посох на колени, и слушал.

— А если добраться до вашей Печати и починить, — сказал я в темноту, — что тогда? Все кончится?

— Нет.

— А что кончится?

— Ночь. Может, месяц. Печать это створка, Корвин. Створку можно подпереть, но она не отменяет того, что стоит за ней. — Он помолчал. — Отменит только Мост.

— Мост, которого больше нет.

— Мост, которого больше нет, — согласился он. — Аркенгард лежит в трех неделях пути на закат, и в нем тысячу лет ничего не двигалось, кроме пыли. Я не поведу тебя туда сейчас, потому что говорить о Мосте, когда рушится Печать, все равно что говорить о новой крыше, стоя в горящем доме. Сначала створка. Потом все остальное.

Я вытащил из-под рубахи медяк на шнурке.

Стертый, гнутый по краю. Двадцать лет он грел мне грудь. Я дал его Ведрану, когда взял мальчишку в отряд, и сказал ему тогда какую-то глупость, вроде того, что на него ничего не купишь, но пока он у тебя, ты в списке живых. А потом снял этот медяк с обгоревшего шнурка и надел на свой.

— Слышь, Утренняя Ветвь, — сказал я. — Вот тебе честно, по-наемничьи, чтоб потом обид не было. Я не верю в пророчества. Я видел трех избранных за двадцать лет, и все трое кончили одинаково: их сожрали свои же, когда стало ясно, что чуда не будет. Я иду с тобой, потому что мне некуда идти. Держать твой порог я буду ровно столько, сколько за него платят.

— И сколько за него платят?

— Пока не знаю, — сказал я. — Ты первый наниматель, который не назвал цену.

Аэлир посмотрел на медяк в моих пальцах.

— Назову, — сказал он. — На месте.

Мы поднимались весь третий день, и подъем был злой.

Ельник кончился, пошел голый камень, потом осыпь, потом ветер, который на такой высоте не дует, а режет. К сумеркам хребет выплюнул нас на плато.

Стылая Плешь оказалась ровной, как стол, и голой, как стол, с которого все убрали. Ни куста. Ни валуна. Только серый камень в трещинах, а посередине, шагах в двухстах, торчала скала, и на плоской ее макушке лежала плита.

Мы подошли.

Печать оказалась не золотым алтарем и не хрустальным сердцем мира, как я, дурак, себе навоображал. Простая плита черного камня. Ниже человеческого роста в поперечнике, вся в трещинах, и сквозь трещины сочился багровый свет, будто под камнем билось больное сердце. Вокруг плиты в скале были выбиты кольца рун, наполовину стертые тысячей зим.

Аэлир опустился на колено и провел ладонью над трещинами.

Я смотрел ему в лицо, и мне не понравилось, как оно менялось. Оно посерело.

— Плохо, — сказал он.

— Насколько?

— Я шел сюда, рассчитывая на месяц. — Он поднялся, отряхивая колено, и голос у него был очень ровный, тот самый ровный голос, каким объявляют о смерти. — У нас нет месяца. Печать держится на честном слове. Она падет этой ночью.

Я поднял голову.

Небо над дальним краем плато уже не просто трещало. Оно кипело, медленно и густо, фиолетово-оранжевое, как перед большой грозой, только гроз в такие морозы не бывает. И в этом кипящем сумраке проступали силуэты. Один за другим. Огромные, горбатые, бесчисленные.

Они не двигались. Они ждали темноты, и до темноты оставалось часа полтора.

## Глава 3. Восемь колец

— Час двадцать, — сказал я, глянув на небо. — Может, час. Говори быстро и по делу. Что от меня надо.

Аэлир кивнул, будто только этого и ждал, и присел на корточки у края плиты.

— Смотри.

Он провел ладонью над скалой, и там, где прошла ладонь, проступил рисунок. Не свет еще, а как проступает узор на замерзшем стекле, если подышать: восемь колец, вложенных одно в другое, а в самой середине черная плита с багровыми трещинами.

— Восемь колец, — сказал он. — Это обряд. Я вливаю свет от внешнего к внутреннему, кольцо за кольцом, и последнее замыкается на самой Печати. Каждое кольцо берет примерно час.

Я посчитал.

— Восемь часов.

— Восемь. От темноты до серого рассвета, если повезет.

— А если не повезет?

— Тогда меньше, — сказал он спокойно. — Потому что мы не доживем.

Я обошел скалу кругом, глядя себе под ноги. Двадцать лет войны выучили меня одному: сперва ищи, откуда придет смерть, а восторгаться магией будешь потом.

Скала торчала из плато сама по себе, как гнилой зуб из голой десны. С трех сторон она обрывалась отвесно, локтей на пятнадцать, и лезть там можно было только с крючьями. С четвертой, с северо-запада, к макушке шла седловина: пологий каменный язык шириной шагов в шесть, засыпанный крупной осыпью.

Одна дорога. Шесть шагов. Мне это понравилось.

Не потому, что шесть шагов мало. Потому что шесть шагов это дверь, а дверь я умею держать.

— Я встану тут, — сказал я, вбив каблук в камень у начала седловины. — Ты сзади, у плиты, и не смей от нее отходить, что бы ты ни услышал. Если я крикну, что мне конец, ты не оборачиваешься. Если я замолчу, ты тоже не оборачиваешься. Понял?

— Понял.

— Не понял, — сказал я. — Все так говорят. Ты обернешься, я знаю, все оборачиваются. Так вот: обернешься на один вдох, потеряешь кольцо, и мы оба сдохнем зря. Лучше уж просто зря.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и в первый раз за эти три дня в его лице не было вежливой насмешки.

— Тебя учили этому?

— Меня этому научили под Каменным Ложем, — сказал я. — Там мы держали проход в четыре щита, и Гнедой Ян обернулся, потому что за спиной кричал его сын. Сына не спас. Проход потеряли. Триста человек в теснине.

Я стал таскать камни.

Осыпь на седловине была мне не нужна, зато крупные обломки годились. Я выволок три и составил их в горловине так, чтобы между ними остались щели в полшага. Тень течет, ей плетень не помеха, зато она течет медленнее, чем идет, и в щели ее видно.

Аэлир смотрел, как я вожусь, и не помогал, потому что берег себя, и правильно делал.

— Ты обещал назвать цену, — сказал я, разгибаясь. — На месте. Мы на месте.

— Назову. — Он поднялся и оперся на посох. — Твоя сталь сегодня будет кусать. Я пущу свет по клинку, и он станет для порождений тем же, чем для тебя огонь: они будут гореть о него и не будут срастаться. Это моя часть уговора.

— Годится. А цена?

— Цена в том, что свет пустит тебя в оба мира разом.

Он говорил ровно, как лекарь, что перечисляет, чем кончится питье.

— Пока горит клинок, ты стоишь на пороге и принадлежишь и туда, и сюда. Ты станешь их бить, но и они станут доставать тебя по-настоящему, а не как живого. Все, чем тебя заденут этой ночью, останется в тебе. Царапина от когтя не заживет как царапина. Она не гноится и не болит. Она просто не проходит.

— Насколько не проходит?

— Не знаю, — сказал Аэлир. — Я видел двоих, кто держал порог до меня. Один потерял слух, второй тень. Оба говорили, что оно того стоило, но оба говорили это не мне, а перед смертью, а перед смертью врут даже честные.

Я поглядел на свои руки.

Обыкновенные руки, битые, в старых шрамах, с сорванным на левой ногтем. Правой я держал меч двадцать лет, и она была умнее меня самого: она знала расстояние до чужого горла лучше, чем я знал дорогу домой.

— И ты вот так, честно, все выложил, — сказал я. — Перед боем. Мог бы и промолчать.

— Мог бы.

— Почему не промолчал?

— Потому что если я тебе совру сейчас, то потом, когда станет по-настоящему трудно, ты вспомнишь, что я уже врал, и не поверишь в главном. — Он пожал плечами. — Тысячу лет учился. Дорого вышло.

Стемнело быстро.

Я успел вытоптать себе площадку, скинуть с плеч все лишнее, увязать волосы под шапку и трижды примерить, где встану, если меня спихнут с первой позиции и придется отходить на вторую. Второй позицией был выступ в четырех шагах выше по седловине, узкий, но там я стоял бы над ними.

Потом я сел на камень и вынул медяк.

Двадцать лет назад я взял мальчишку в отряд, потому что он все равно увязался бы следом, а под приглядом ему было бы безопаснее. Так я себе объяснял. Мне было двадцать три, я был уже сотником, и мне льстило, что младший брат смотрит на меня, задрав голову.

— Ну что, братишка, — сказал я медяку. — Кажется, я опять влез не в свое дело.

Медяк молчал. Медяки вообще неразговорчивы, в этом их главное достоинство.

Я мог уйти. Вот прямо сейчас: спуститься по седловине и идти всю ночь на юг, и к утру быть в ельнике, и через неделю выйти к теплым дорогам, где воюют по-человечески, за деньги, и где небо на месте. Эльф не стал бы догонять. Он вообще ни разу за три дня не сказал мне «ты должен».

Я сидел и честно взвешивал. Такой уж я человек: я не верю в порывы, я верю в расчет.

По расчету выходило уходить.

Я убрал медяк под рубаху и остался.

Не потому, что вдруг стал героем. А потому, что вспомнил зыбку с пеленкой, из которой исчез ребенок, и понял, что если уйду, то буду думать про эту пеленку каждый раз, когда возьму в руки чужие деньги. А я и так уже плохо сплю.

— Начинаю, — сказал Аэлир.

Он вбил посох в трещину у края плиты, и по внешнему кольцу побежал свет.

Это было красиво. Скажу как есть: за двадцать лет я не видел ничего красивее. Белая жила прошла по выбитому в скале желобу, добежала до начала и замкнулась, и кольцо загорелось ровно, как круг углей в остывающем горне.

Первое кольцо.

И небо ответило.

Не сразу. Сперва в кипящем сумраке на дальнем краю плато что-то шевельнулось, и по камню пошел низкий гул, от которого заныли зубы. Потом гул оборвался.

А потом они пошли.

Не валом. Дозором. Я насчитал девять теней, и они шли не по воздуху, как ночью у Развилки, а низом, стелясь по камню, и шли не прямо, а забирая вправо, ощупывая скалу. Искали дорогу.

Нашли, конечно. Седловину.

Я встал в горловине между своими камнями, поплевал на ладонь и взял меч в две руки.

— Эльф.

— Что?

— Жги мне сталь.

Свет пришел сзади и лег на клинок, как ложится вода на раскаленное железо, с шипением и паром. Металл побелел от рукояти до острия, и я почувствовал вес: меч потяжелел, будто в него влили свинец, а рука, наоборот, стала легче.

Первая тень сунулась в левую щель.

Я развалил ее надвое.

Не задел, не рассеял, а именно развалил, честно, с сопротивлением, как разваливают тушу. Она вспыхнула по срезу и осыпалась холодным пеплом, и пепел зашипел на снегу.

Я засмеялся. Дурак дураком, стоял и ржал в голос над кучкой пепла.

Двадцать лет я знал, что сталь решает все, и одна ночь под Развилкой отняла у меня это знание, а сейчас мне его вернули. Не знаю, поймет ли кто, кто не жил с железом в руках. Мне вернули ремесло.

Вторую я встретил в правой щели, третью на замахе, четвертую сбил ногой и добил сверху. Пятая и шестая полезли в среднюю щель разом и застряли, и я бил их, застрявших, и это было даже неловко, как бить связанного.

Седьмая обошла камни и зашла с обрыва. Вот это было плохо. Она поднялась вдоль отвесной стены, как поднимается по стене плющ, и я успел развернуться в последний миг и рубанул наотмашь.

Она отлетела. И оставила мне первый подарок за ночь: когти прошли по тыльной стороне правой ладони, вскользь, содрав кожу на два пальца.

Ерунда. Я в жизни таких царапин не считал.

Восьмую и девятую я взял чисто.

И стало тихо.

Я стоял, тяжело дыша, и слушал, как за спиной поет Аэлир. Мороз кусал за мокрый затылок. По руке текло, я глянул: кровь была обыкновенная, красная, и я обтер ее о штанину и забыл.

— Первое кольцо горит, — сказал эльф. — Начинаю второе.

— Сколько прошло?

— Час. Может, чуть больше.

Один из восьми. Я поглядел на осыпь, где лежал пепел от девяти тварей, и попробовал прикинуть, сколько их будет к четвертому кольцу, и бросил считать, потому что счет выходил нехороший.

Второе кольцо загорелось за спиной, и от него по камню пошло тепло.

Они пришли снова, и на этот раз их было сорок.

Я потерял горловину на середине второго часа. Не потому, что плохо стоял, а потому, что они полезли по отвесу разом с трех сторон, и удерживать три стороны в шесть шагов шириной не может никто. Я отошел на выступ, как и думал, и стало легче: там они шли ко мне снизу, а бить сверху вниз я умею с восемнадцати лет.

Третье кольцо. Четвертое.

К четвертому у меня уже дрожали руки, и я начал делать то, что делают все, кто дерется дольше, чем может: экономить. Не рубить с плеча, а колоть. Не шагать, а поворачивать корпус. Дышать в три счета.

Аэлир пел не переставая. Голос у него сел и звучал теперь как скрип, но не сбился ни разу.

В затишье перед пятым кольцом я сполз спиной по камню и сел, и вытянул ноги, и понял, что правой ладони не чувствую.

Я стянул перчатку.

Царапина не гноилась и не болела. Ее вообще почти не было видно. Просто кожа вокруг нее стала сизой. Белесой, чужой, будто руку сунули в прорубь и забыли вынуть, и от этой белизны в стороны шли тонкие нити, как расходится изморозь по стеклу.

Пальцы шевелились. Я согнул и разогнул их несколько раз. Работают.

Я натянул перчатку обратно и ничего не сказал.

— Пятое, — прохрипел Аэлир.

— Жги, — сказал я.

И вот тогда небо над дальним краем Стылой Плеши раскрылось по-настоящему.

Оно разошлось не трещиной. Оно разошлось раной от края до края, и из раны повалило так, что в первый миг я принял это за дым.

Их было не сорок. Их было столько, что считать бессмысленно: тень шла сплошным горбатым валом, и вал катился к скале, заливая плато, и до нас ему оставалось шагов пятьсот.

Я поднялся. Плюнул на ладонь. Взял меч.

А потом увидел то, от чего у меня по хребту прошел холод похуже того, что сидел в руке.

Впереди вала, шагах в тридцати перед ним, шло что-то маленькое.

Оно шло не как они. Оно не текло по воздуху и не стелилось по камню. Оно шагало. На двух ногах, ровно, спокойно, вразвалочку, как ходит человек, которому некуда торопиться.

И ростом оно было мне по плечо.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru