# Смотритель тринадцати печатей

Гидеон Морроу

Я умер на дежурстве. Обычная смена, обычный вызов, обычная лестница в подвал. Проснулся в чужом теле, в чужом мире, с должностью, которую никто не хотел брать двести лет: смотритель тринадцати печатей. Работа простая — обходить точки, проверять целостность, докладывать наверх. Одиннадцать печатей на месте. Двенадцатая треснула месяц назад. Тринадцатую, судя по журналу, никто не видел с самого начала.

## Глава 1. Обычная лестница в подвал

Я умер в двадцать три сорок, на вызове, который в наряде значился как «запах гари, подвал, жилой дом».

Восемнадцать лет в аварийной службе приучают: в подвале всегда одно и то же. Кто-то бросил кабель на скрутке, скрутка грелась год, изоляция потекла, и теперь весь дом стоит без света и с запахом, от которого у жильцов сразу просыпается гражданская совесть.

Мы приехали вдвоём, с Пашкой. Пашка остался наверху со щитом, я пошёл вниз.

Обычная лестница. Двенадцать ступенек, я потом пойму, что помню это точно. Обычная железная дверь с обычным навесным замком, который открывался ключом от всего на свете. Обычная темнота, в которой мой фонарь выхватил обычные трубы в обычной ватной обмотке.

Тринадцатой ступеньки там не было. Я к этому ещё вернусь.

Я нашёл распределительную коробку. Крышка тёплая — значит, всё как думали. Я снял перчатку, чтобы удобнее было отвернуть винт, и в это время наверху Пашка что-то крикнул.

Я не расслышал.

Дальше — вспышка, и не белая, как пишут, а тёмно-синяя, и почему-то очень тихая. И сразу после неё — потолок.

Только потолок был не бетонный.

Потолок был каменный, сводчатый, с прокопчёнными до черноты рёбрами, и от него ощутимо тянуло холодом. Я лежал на спине. Подо мной был пол, тоже каменный, и на этом полу кто-то давно и старательно выбил круг с цифрами по краю.

Я сел.

Первое, что делает человек в такой ситуации, — смотрит на свои руки. Не знаю почему, но все смотрят на руки.

Руки были не мои.

Шире моих. Тяжелее. Костяшки сбиты не так, как у меня, и на левом запястье старый шрам поперёк, будто когда-то держали железом. Ногти обрезаны коротко. Кольца нет. У меня, вообще-то, было кольцо, я его двадцать два года не снимал даже на работе, за что мне двадцать два года читали лекции по технике безопасности.

Я встал. Тело слушалось нормально и было моложе лет на пять, чем моё, но с плохим коленом — правым.

У стены лежала свёрнутая одежда: длинный плащ, тёмный, тяжёлый, с латунными пряжками и с потёртостями на плечах ровно там, где ремень. Рядом — сапоги. Рядом — фонарь странной формы, с гранёным стеклом. Рядом — связка ключей, весом килограмма в полтора.

И толстая книга в кожаном переплёте.

На обложке было тиснение: «Журналъ обхода. Посты I–XIII».

Я стоял босиком на холодном камне, в чужом теле, и читал слово «журнал», и, честно вам скажу, из всего, что произошло со мной в тот день, именно журнал напугал меня по-настоящему. Потому что если есть журнал — значит, есть отчётность. А если есть отчётность, значит, я не умер. Меня перевели.

Дверь открылась через полчаса.

Вошёл старик. Невысокий, сухой, в вязаной безрукавке поверх рубахи, с тремя перьями за ухом — обыкновенный конторский старик, я таких видел в каждом ЖЭКе моей жизни. Он посмотрел на меня без всякого удивления, как смотрят на человека, который наконец-то явился и уже опоздал.

— Оделись? — спросил он.

— Нет.

— Одевайтесь.

Я оделся. Плащ сел как влитой, что мне не понравилось больше всего.

— Фамилия ваша теперь Верещ, — сказал старик, разворачивая какую-то бумагу. — Не спорьте, так в реестре. Должность — смотритель тринадцати печатей. Оклад — восемь серебром в месяц и довольствие с нижнего склада. Обход — раз в декаду, все точки, с записью в журнал. Доклад — наверх, через голубятню на восьмом посту.

— Куда наверх?

— Наверх, — повторил старик тем тоном, которым отвечают на глупый вопрос по третьему разу за карьеру.

— Слушайте, — сказал я. — Я не Верещ. Я Кузнецов Андрей Петрович, аварийная служба, шестой участок. Я час назад был в подвале на Полевой.

Старик впервые поднял на меня глаза.

— Все были где-то час назад, — сказал он. — Печати не ждут. Распишитесь.

И вот тут я сделал то, о чём потом думал очень много. Я расписался.

Не потому, что поверил. А потому, что восемнадцать лет в аварийке приучают: когда ничего не понимаешь, начинай с описи. Опись — это единственная форма, в которой мир соглашается на диалог.

— Почему двести лет должность пустая? — спросил я, отдавая бумагу.

Старик аккуратно сложил её вчетверо.

— Потому что никто не хотел брать, — сказал он. — Работа простая: обходить точки, проверять целостность, докладывать наверх. Тихая работа. Одинокая. — Он пошёл к двери и уже с порога добавил: — Двенадцатая треснула месяц назад. Начните с неё, если вам интересно моё мнение. Мнение моё, впрочем, никого никогда не интересовало.

— Стойте, — сказал я. — Ещё два вопроса.

Старик остановился, но не обернулся.

— Что за печатями?

— Не наше дело.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я имею право дать. Второй вопрос.

— Куда девался предыдущий смотритель?

Вот тут он всё-таки обернулся и посмотрел на меня внимательно, снизу вверх, как смотрят на человека, которого только что записали в графу «может доставить хлопот».

— Последняя запись в журнале сделана двести шесть лет назад, — сказал он. — Смотритель Оршич. Обход двенадцатый. После этого записей нет.

— То есть он умер?

— То есть записей нет, — терпеливо повторил старик. — Смерть — это тоже запись. Была бы смерть, была бы запись.

И вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Я вышел через час.

Подземный зал был размером с вокзал. Колонны уходили в темноту двумя ровными рядами, и на каждой колонне на высоте моего роста была высечена римская цифра. Между колонн гулял сквозняк, ровный, постоянный, — а это, между прочим, значит, что где-то есть вход и где-то есть выход, и оба открыты.

Фонарь я зажёг не сразу, потому что сначала пытался понять, чем его зажигать. Оказалось — ничем: достаточно повернуть кольцо на рукояти. Внутри поднялось синее пламя, ровное, без копоти, и я минуты две просто смотрел на него, как дурак.

Огонь был холодный. Я поднёс ладонь — ничего.

Первая печать была за колонной с цифрой I. Круглая каменная плита в скале, метров пяти в поперечнике, вся в резьбе: кольца, спирали, мелкие значки. По внешнему краю шёл сплошной шов, залитый чем-то похожим на олово.

Я обошёл её, посветил, потрогал шов пальцем.

Целая.

Я открыл журнал, нашёл разворот с римской единицей и записал: «Обход. Шов сплошной, сколов нет. Тяги от плиты не ощущается».

Вот с этой минуты я, кажется, и стал смотрителем. Не когда расписался, а когда написал первую строчку своим почерком в чужой книге.

Со второй по одиннадцатую заняли у меня шесть часов.

Шесть часов — это много, когда идёшь один по каменному залу с холодным огнём в руке. Голова начинает работать в ту сторону, в которую ей нельзя.

Я думал про Веру.

Мы прожили двадцать два года, и последние восемь из них она каждый раз, когда я уходил в ночную, вставала и провожала до двери. Не потому, что боялась, — она никогда не говорила, что боится. Просто вставала. Я ей сто раз сказал: спи, чего ты. Она сто раз ответила: иди уже.

И вот я иду по чужому подземелью в чужих сапогах и очень отчётливо понимаю, что в двадцать три сорок она стояла у двери, а в час ночи ей позвонили.

Я про свою смерть, если честно, думал в тот день меньше, чем про этот звонок.

Ещё я думал про Пашку, которому двадцать шесть и который на верху щита, и который теперь до конца жизни будет объяснять комиссии, почему напарник спустился один.

А потом я дошёл до третьей печати и перестал думать, потому что на третьей был неучтённый след: кто-то относительно недавно счистил с плиты наросты. Аккуратно, полосой в ладонь, сверху вниз. Так делают, когда хотят прочитать надпись.

Я записал в журнал и это.

Все целые. У седьмой шов подтёк — не трещина, наплыв, старый, лет тридцати. Я записал. У девятой на полу лежали чьи-то кости, мелкие, птичьи. Я записал и это, хотя рука дрогнула.

А потом я дошёл до двенадцатой.

Я почувствовал её раньше, чем увидел. Сквозняк в зале до этого шёл ровно, а тут начал дышать: вперёд-назад, вперёд-назад, с промежутком секунд в шесть. Мне это не понравилось так сильно, что я остановился и минуту просто стоял, слушая.

Шесть секунд. Как дыхание очень большого и очень спокойного.

Трещина шла от центра плиты вверх и вправо, пальца в два шириной. Из неё тянулся дым — густой, чёрный, тяжёлый, он не поднимался вверх, а стекал по камню вниз и растекался по полу, и в нём то и дело вспыхивали красные искры, как в остывающем костре.

Я подошёл на три шага. Синее пламя в фонаре легло набок, будто от ветра, хотя ветра не было.

Я записал в журнал: «Пост XII. Трещина сквозная, длина около полутора локтей, расширение по верхней кромке. Отделение дыма постоянное. Шов разрушен на протяжении трети окружности».

Подумал и приписал: «Требуется решение вышестоящего».

Написал — и сам усмехнулся, потому что за восемнадцать лет я эту фразу писал раз четыреста, и ни разу вышестоящий не приходил.

Потом я пошёл искать тринадцатую.

Колонны кончились. Дальше был просто камень, и никакой цифры XIII на нём не было. Я обошёл весь зал по периметру дважды. Я простучал стену там, где она звучала иначе, — обычный приём, работает и в подвалах, и, оказывается, здесь. Ничего.

Тогда я сел на пол, поставил фонарь рядом и открыл журнал на последнем развороте.

Страница поста XIII была пустая.

Ни одной записи за двести лет. Ни одного обхода. Все остальные развороты исписаны разными почерками — где аккуратно, где как курица лапой, где чернила выцвели до бурого. А тут — чистый лист.

Почти чистый.

В самом низу страницы, у обреза, было написано одно предложение. Свежими чернилами, не выцветшими, будто вчера.

«Полевая, 6. Подвал. Тринадцатая ступенька есть».

Я смотрел на эту строчку, наверное, минуту.

Потом достал из-за пазухи журнал поближе к фонарю, чтобы точно, чтобы без вариантов, чтобы уж совсем не оставить себе лазейки.

Строчка была написана моим почерком.