# Слабый огонь

Марина Северова

Настя думала, что худшее в жизни — незапушенный коммит, пока не очнулась в теле резервной студентки академии магии, которой по сюжету книги суждено погибнуть на финальном испытании, спасая ледяного мага, даже не замечавшего её при жизни. Слабый дар — не приговор, если знать, как его перенаправить. Оставался месяц, чтобы превратить чужую слабость в оружие — и заставить холодного гения заметить её раньше, чем настанет день Пробуждения.

## Глава 1. Кандидат Раэн

Первое, что Настя почувствовала, был холод в правой щеке.

Она лежала лицом к стене, к неровной каменной кладке, и из щели между блоками намело на подушку узкую полосу снега. Снег не таял. Настя пролежала так секунд десять, честно пытаясь сообразить, в каком месте съемной однушки на восьмом этаже можно намести снег на подушку, и в это время в дверь стукнули три раза, коротко и по-служебному.

— Кандидат Раэн, подъем. Распределение через час.

Шаги ушли дальше по коридору, стукнули в соседнюю дверь и повторили то же самое другим именем.

Настя села.

Комната была четыре шага в ширину. Две узкие кровати, две тумбы, таз на табурете, окно в мелком свинцовом переплете, забранное изнутри морозом до полной непрозрачности. На спинке кровати висела серая суконная накидка с вышитым гербом: башня, над башней снежинка о шести лучах.

Настя знала этот герб. Она видела его на обложке.

Руки были не ее. Тонкие запястья, обкусанные заусенцы, поперек левой ладони старый белый шрам.

Она встала, подошла к окну и дышала на стекло, пока в наледи не протаяло мутное пятно. В пятне отразилось чужое лицо: узкое, бледное, с белыми до бесцветности волосами и глазами цвета талой воды.

— Здравствуй, Илзе, — сказала Настя вслух.

Голос тоже был чужой. Выше и тише, чем она привыкла.

Ранобэ называлось «Слабый огонь», и Настя дочитала его исключительно из упрямства. Там была академия на северной границе, было финальное испытание курса, был ледяной маг Кэдан Ворн, гений и хамло, была настоящая героиня, которая приезжала позже и всех спасала своим теплом.

И была Илзе Раэн. Резервная студентка, дар ниже первого уровня, зачислена по квоте для обедневших родов. Илзе существовала в тексте ровно затем, чтобы на испытании прыгнуть под удар вместо замешкавшегося Кэдана и умереть. Один абзац скорби. Дальше по расписанию шла любовь.

Настя потрогала пальцем оттаявшее пятно на стекле.

— Не в этот раз, — сказала она.

На соседней кровати завозились. Из-под трех одеял высунулась рыжая голова, потом рука, испачканная в засохшей глине по самый локоть.

— Раэн, ты чего с окном разговариваешь?

— Тренирую дикцию.

— Чего тренируешь?

— Ничего. Марта, какое сегодня число?

Рыжая села, зевнула во весь рот и посмотрела на нее с сомнением.

— Восемнадцатое. Ты головой не билась?

— Билась. Восемнадцатое чего?

— Позднего снега, — сказала Марта медленно, как говорят с больными. — Раэн. До Пробуждения месяц. Ты правда не помнишь, какой сегодня месяц?

Месяц.

Настя очень аккуратно поставила таз, который зачем-то держала в руках, обратно на табурет.

— Помню, — сказала она. — Просто проверяла.

Нижний зал не топили никогда, поэтому на распределение приходили в накидках и стояли плотно, грея друг друга боками. Настя пробралась к задней стене, к окну, где дуло, и обнаружила, что там уже стоят шестеро в таких же вытертых накидках и что для нее оставлено место. Резервные держались вместе. Это, видимо, знали все, кроме нее.

— Ты чего опоздала? — шепотом спросил тощий парень с длинной шеей. — Гроув уже дважды на дверь смотрел.

— Проспала.

— Ты не спишь никогда.

Настя порылась в чужой памяти, которая лежала в голове неудобно, как чужой чемодан в узкой прихожей, и вытащила имя: Вил. Дар воздуха, полтора уровня, три года на этом самом сквозняке.

Мастер Гроув вышел к столу без единого лишнего движения, положил перед собой стопку ведомостей и подождал, пока в зале станет тихо. Ждать пришлось недолго. Ему было лет шестьдесят, у него не хватало двух пальцев на левой руке, и он тридцать лет учил подростков не сгореть заживо.

— Пробуждение, — сказал он. — Восемнадцатое позднего снега. Испытание через тридцать дней, если погода не сдвинет, а погода не сдвинет. Слушаем правила один раз.

Он поднял ведомость.

— Курс идет в Ледяное ущелье звеньями по шесть. Каждое звено держит свой участок контура. Разлом в ущелье старый, он сочится всю зиму, к весне дикой магии натекает столько, что дальше уже нельзя, и мы его закрываем. Руками первого курса, потому что закрывать разломы учатся те, кто будет закрывать их потом. Кто хочет спросить, почему нельзя послать мастеров, спрашивает сейчас.

Никто не спросил. Судя по лицам, спрашивали в прошлые годы.

— Ведущий звена держит контур и отвечает за всех шестерых, — продолжал Гроув. — Ведущими ставлю четвертый уровень и выше. Второй и третий уровень идут в связку. Первый уровень и ниже идут в подсобные: вода, дрова, носилки, сигнальные огни. В контур подсобные не встают.

Он опустил ведомость и посмотрел прямо в задний угол, где стояли семеро.

— Резервные, я повторю отдельно, потому что каждый год находится герой. В контур не встаете. К контуру не подходите ближе двадцати шагов. Если у вас в звене кто-то падает, вы не лезете помогать, вы кричите. Ваша работа кричать. Понятно?

— Понятно, мастер, — сказал Вил в общий гул.

Настя услышала свой собственный голос раньше, чем решила говорить.

— Мастер, двадцать шагов, это откуда число? Из радиуса отката контура или из того, на сколько успевает отбежать человек с пустым резервом?

В зале зашуршало. Гроув заглянул в ведомость, будто сверяясь, кто вообще посмел, и снова поднял глаза.

— Из радиуса, кандидат Раэн. Отбежать вы не успеете в любом случае.

— А сколько человек умерло на Пробуждении за последние десять лет?

Вот теперь стало тихо совсем. Гроув положил ведомость на стол лицом вниз.

— Четверо, — сказал он ровно. — Трое из контура. Один подсобный, который подошел ближе двадцати шагов. У вас ко мне все?

— Да, мастер. Спасибо.

Кто-то в теплой части зала засмеялся. Гроув перевел туда взгляд, и смех кончился.

Дальше он читал звенья. Настя стояла, смотрела в спины и запоминала. Третье звено, ведущий Кэдан Ворн, шестой уровень, подсобная Раэн, Илзе. Ведущего она нашла глазами не сразу: он стоял с краю, чуть отдельно, и слушал так, как слушают повтор уже прочитанного. Высокий, темноволосый, с переносицей, сломанной когда-то и сросшейся криво. Книга описывала его тремя словами: холодный, гениальный, недоступный. Живьем он выглядел просто уставшим.

Практические занятия шли во дворе, на утоптанном снегу, между двух каменных мишеней, обгоревших до черноты с одной стороны и обмерзших с другой.

Настя стояла в шеренге отстающих, вытянув руку, и в двенадцатый раз пыталась зажечь на ладони огонь.

Получалась искра. Один раз получилось пламя размером с ноготь, продержалось два вдоха и погасло, и Настя чуть не заплакала от радости, а потом сообразила, что радуется спичке.

Резерва в этом теле не было. Не литературный прием, а физика: там, где у Марты внутри лежал теплый плотный ком, который можно черпать, у Илзе Раэн была почти пустая чашка. Настя доставала до дна после каждой искры.

— Раэн, — сказал Гроув, проходя вдоль шеренги. — Не надо.

— Я почти зажгла, мастер.

— Вы почти зажгли в третий раз за три года. Идите к стене, посидите. Мне не нужен обморок на плацу.

Он сказал это без злости. Хуже: он сказал это со скукой, с какой списывают в убыток вещь, которую жалко, но давно пора.

Настя пошла к стене.

С другого конца двора работало третье звено. Кэдан Ворн стоял без накидки, в одной рубахе, и вел связку из четырех плетений подряд: щит, копье, щит, копье. Копья уходили в мишень с гулким сухим звуком. Воздух вокруг него стеклянно дрожал, и от этого дрожания по двору тянуло таким холодом, что снег под ногами скрипел иначе.

Настя села на выступ фундамента, сунула руки под мышки и почувствовала, что предплечья гудят. Не мерзнут. Гудят изнутри, как гудит стакан, если рядом взять верную ноту.

Она встала и прошла двадцать шагов ближе. Гудение усилилось, и пустая чашка внутри отозвалась мелкой дрожью, как вода от чужого шага.

— Кандидат Раэн, — не оборачиваясь, сказал Кэдан Ворн, — вы стоите в секторе.

— Знаю, — сказала Настя. — Отойду. Один вопрос. У вас щит третьего порядка держится дольше, чем в методичке. На чем экономите, на внешнем узле?

Копье, которое он вел, ушло в сторону и раскрошило угол мишени.

Кэдан обернулся. Смотрел он не как на человека, а как на непонятную строчку в ведомости.

— На внешнем, — сказал он.

— А почему это не пишут в методичке?

— Потому что на внешнем узле экономят с четвертого уровня, — сказал он. — Ниже четвертого от этого рвет каналы. Вам зачем?

— Интересно.

— Вам не должно быть интересно, — сказал Кэдан Ворн и отвернулся.

Настя вернулась к стене и села. Руки гудели еще минут десять, пока он не закончил.

Библиотека была единственным теплым помещением в Академии Стужи, потому что книги мерзли хуже студентов.

Настя провела там четыре вечера подряд и на пятый нашла то, что искала, в переплетенном сборнике старых комиссионных отчетов, в разделе с неприятно казенным названием: «Носители сопряженного типа. Учет».

Приемов там не было. Была таблица.

Смысл сводился к простому. Мана не переходит между людьми сама. Ее нельзя влить в другого, как воду в кувшин, и нельзя вытянуть силой. Единственный способ пропустить чужую силу через живое тело: тело само открывает канал изнутри, со своей стороны, и держит его, пока идет поток. Снаружи канал не откроет никто.

Носители, у которых канал открывается легко, редки, и свой резерв у них, как правило, ничтожен. Таблица давала предел удержания: первый уровень четыре секунды, второй шесть, третий восемь. Для нулевого носителя стоял прочерк и сноска: «не допускается».

Не допускается. Не «невозможно». Не «убивает». Не допускается.

В ранобэ автор объяснял одной фразой, почему Илзе вообще успела прикрыть Кэдана собой: «в ней на миг вспыхнула чужая сила». Ему это было нужно, чтобы смерть выглядела красиво. Он не думал, что говорит. А сказал вот что: у этого тела почти нет своей силы, зато оно пропускает чужую.

Всю жизнь Настя чинила чужой код. Не переписывала с нуля, а находила место, где данные идут не туда, и разворачивала поток. В этом состояла вся ее профессия.

— Ты не слабая, — сказала она вслух. — Ты труба, которую воткнули не тем концом.

Библиотекарь из-за стеллажа попросил ее не шуметь.

Кэдана она поймала на выходе из трапезной.

— Ворн. Мне нужен ассистентский допуск к вашим тренировкам.

— Нет.

— Я не договорила.

— Вы договорили, — сказал он, не останавливаясь. — Ассистент держит вторичный контур. Вторичный контур требует второго уровня. У вас его нет.

— Мне не надо держать контур. Мне надо стоять в трех шагах от вас, пока вы работаете, и записывать длительность.

Он все-таки остановился.

— Зачем?

— Потому что рядом с вашей связкой у меня гудят руки, — сказала Настя. — Не мерзнут. Гудят. Второй раз за неделю. Мне нужно понять, это резонанс или у меня начинается что-то нехорошее с каналами. Если резонанс, я хочу знать, на каком расстоянии он пропадает. Если нехорошее, я хочу знать это до Пробуждения, а не на нем.

Кэдан молчал секунды четыре. Во дворе кто-то уронил ведро.

— Гудят при каком плетении?

— При щите. При копье слабее.

— При щите поток идет по кругу, — сказал он. — При копье наружу.

— Я знаю. Я поэтому и говорю, что это резонанс.

Он посмотрел на нее так, как смотрят, когда в старой знакомой задаче внезапно сходится не тот ответ.

— Мастер Гроув подпишет допуск, только если будет причина.

— Причину я придумаю. Мне нужно ваше согласие, потому что без него он не подпишет, а вы подпись читаете внимательно.

— Раэн, — сказал Кэдан. — Вы понимаете, что через месяц вы стоите в двадцати шагах от контура с ведром воды и вас это никак не касается?

— Понимаю, — сказала Настя. — Именно поэтому мне и надо разобраться сейчас. Потом будет некогда.

Он еще помолчал.

— Приходите в третью аудиторию после отбоя, — сказал он наконец. — Днем я занят.

— Третья заперта после отбоя.

— Ключ у сторожа.

— Сторож не даст.

— Значит, не приходите, — сказал Кэдан Ворн и ушел.

Сторожа звали Хальд. Настя узнала это на кухне за один вечер и за ужином сказала ему через плечо: «Доброго вечера, мастер Хальд». Старик обернулся так резко, что чуть не выронил связку ключей.

Ключ от третьей аудитории она получила на второй вечер. Кэдан, увидев его, не спросил ничего, только чуть дольше обычного смотрел на дверь.

Дальше был месяц, и Настя потом с трудом могла разложить его на отдельные дни.

Тетради тогда еще не было, она писала на полях старых конспектов Илзе. Первая запись: «пустой канал, три секунды, темнеет в глазах, тошнит». Через неделю: «восемь секунд, немеет левая рука до локтя». Через две: «чужая мана, капля, вернула. Ожог на ладони, две линии».

Кэдан отдавал резерв скупо, по наперстку, каждый раз спрашивал, что она чувствует, и каждый раз лицо у него делалось все более закрытым. Настя выучила, что закрытое лицо означает у него не скуку, а работу мысли.

— Вы держите поток дольше, чем сказано в таблице, — сказал он в одну из ночей.

— На сколько?

— Втрое.

— Значит, таблица про других, — сказала Настя, отдирая примерзший к скамье рукав.

— Таблица про всех.

— Таблица про тех, кого измерили, Ворн. Это разные вещи.

Он не ответил. Он вообще редко отвечал, но перестал уходить сразу после занятия и стал складывать конспекты медленно, и это Настя тоже записала на полях, хотя к каналам оно отношения не имело.

За четыре дня до Пробуждения она уговорила Гроува проверить связку заранее. Гроув ругался, ссылался на перечень, где такого приема не значилось, потом плюнул, отвел их на задний двор и заставил повторить трижды. После третьего раза он ушел в дом и вернулся с флягой, из которой отпил сам и никому не предложил.

— Двадцать одна секунда, — сказал он. — Раэн, если вы сдохнете, я лишусь места.

— Постараюсь не подвести вас, мастер.

Ледяное ущелье было узкое и белое, и Разлом в его дальнем конце выглядел глупо: просто вертикальная трещина в воздухе, длиной в человеческий рост, и вокруг нее снег лежал грязными кругами.

Курс встал контуром. Настя стояла в двадцати шагах, с ведром и сигнальным фонарем, ровно там, где ей велели, и считала про себя.

Она знала эту сцену наизусть, прокручивала ее в голове каждый вечер весь месяц. Тварь выходит не из середины трещины, а снизу, из осыпи, когда контур уже сомкнут и все смотрят вверх. Кэдан стоит третьим слева. Он оборачивается на полтакта позже, чем нужно.

Осыпь у левого края шевельнулась.

Настя бросила ведро и побежала.

Дальше все было быстро и очень тихо, как под водой. Она успела раньше, чем крик, вошла в контур с той стороны, с какой в него не входят, поймала Кэдана за запястье двумя руками и открыла канал.

— Не сопротивляйся, — сказала она ему в лицо. — Отдай все. Считай вслух.

И он, гений курса, шестой уровень, человек, который за месяц не согласился с ней ни в одном споре, не спросил ничего. Он начал считать.

Резерв шестого уровня вошел в нее целиком.

Это было не больно. Похоже на то, как если бы сквозь тебя пропустили поезд, а ты осталась стоять и слышала, как гудят твои собственные кости. Настя держала канал открытым, разворачивала поток и вела его не в тварь, а мимо, в саму трещину, потому что тварь была следствием, а не причиной.

На счете «двадцать три» ущелье стало белым.

Последнее, что она видела, было лицо Кэдана Ворна над собой. Совсем не ледяное. Мокрое от растаявшего снега и очень испуганное.

Потолок в лазарете был низкий, беленый, с трещиной наискось.

Настя посмотрела на трещину, потом на свои руки, лежащие поверх одеяла. Обе целые. На левой ладони поверх старого белого шрама шли две новые тонкие полосы, розовые, как след от горячей проволоки.

Справа кто-то сидел. Настя повернула голову.

Кэдан сидел на низком неудобном табурете, поставив локти на колени, и по тому, как затекла у него шея, было понятно, что сидит он не первый час.

— Резервные не должны быть героями, — сказал он вместо приветствия.

Голос у него сорвался на втором слове.

— А слабый огонь не должен гаснуть, — сказала Настя. Собственный голос вышел сиплым и чужим. — Его просто надо правильно направить.

Кэдан открыл рот и закрыл. Потом наклонился, поднял с пола ее накидку, зачем-то сложил ее вдвое и положил в ногах кровати, и это заняло у него неприлично много времени.

От двери кашлянули.

Целительница Мора стояла на пороге с плошкой чего-то бурого и смотрела на Настю поверх плошки долгим профессиональным взглядом.

— Пей, — сказала она, ставя плошку на тумбу. — Корень хвощевика, горько, потерпишь. Кандидат Ворн, вон.

Кэдан вышел. Целительница дождалась, пока за ним закроется дверь, села на его табурет и взяла Настю за левую руку. Пальцы у нее были сухие и очень сильные.

— Двадцать две секунды, — сказала она. — Шестой уровень через нулевой канал. Двадцать две секунды.

— Двадцать три, — сказала Настя. — Он сбился на счете.

— Девочка. — Целительница положила ее руку обратно на одеяло очень бережно, как кладут чужую вещь. — У тебя каналы должны были прогореть до плеча. Я тридцать лет тут работаю, я знаю, как выглядит прогар, я его четыре раза видела. У тебя чисто. Ни одного разрыва.

— Это хорошо?

Мора помолчала.

— Это такое, чего я не могу не записать, — сказала она наконец и встала. — Я пишу отчет о каждом, кто ко мне попал с Пробуждения. Отчет уходит из академии. Не к Гроуву, не к ректору. Из академии, ты поняла?

Настя лежала и смотрела в трещину на потолке.

— Поняла, — сказала она. — А можно не писать?

— Нет, — сказала целительница Мора. — И я тебе честно скажу, кандидат Раэн. Я тридцать лет пишу эти отчеты, и на них тридцать лет никто не отвечает.

Она пошла к двери и у порога обернулась.

— Пей, пока горячее.

## Девушка, которой не было в первой главе

Из лазарета Настю выписали на четвёртый день, выдав справку об освобождении от практических занятий на неделю и предписание пить дважды в день горькую дрянь из корня хвощевика, восстанавливающую каналы.

Дрянь она пила. От практических отказалась в тот же день.

— Кандидат Раэн, — сказал мастер Гроув, глядя на неё поверх стопки ведомостей, — у вас в справке написано «покой».

— У меня в справке написано «покой семь дней», мастер. Считая с первого дня в лазарете. Я пролежала четыре. Осталось три, и я готова провести их сидя.

— Сидя мою дисциплину не сдают.

— Сидя вашу дисциплину как раз и сдают, — сказала Настя. — Теоретическая часть — сорок процентов итоговой оценки. Я хочу их закрыть, пока лежу.

Гроув посмотрел на неё долгим взглядом человека, который тридцать лет учит подростков поджигать дрова и впервые за эти тридцать лет столкнулся с подростком, который вместо дров хочет посмотреть методичку.

— Раэн, — сказал он наконец. — Вы мне не нравитесь.

— Я знаю, мастер.

— Вы мне не нравитесь потому, что я тридцать лет учил, что дар либо есть, либо нет, а вы за месяц сделали из отсутствия дара приём, которого нет в перечне. И теперь мне надо либо признать, что я тридцать лет чего-то не понимал, либо признать, что вы жульничаете. Я склоняюсь ко второму, потому что второе для меня удобнее.

— А к чему склоняется правда, мастер?

Гроув крякнул, будто подавился, и швырнул ей через стол тонкую тетрадь в кожаном переплёте.

— Записывайте, — сказал он. — Всё. Каждое действие, каждое ощущение, длительность канала, чужой резерв, свой остаток. Не для меня. Для тех, кто приедет спрашивать.

Настя взяла тетрадь.

— А кто приедет?

— Из столицы, — сказал Гроув, и лицо у него стало старое и усталое. — Из Совета Плетений. Идите.

Перевод из резерва в основной состав курса, о котором мастер Гроув объявил на общем построении, обошёлся Насте дороже, чем она рассчитывала.

Дело было не в занятиях. Занятия она вытягивала — теорию с запасом, практику через силу, потому что основной состав отрабатывал боевые связки, а у неё по-прежнему не хватало резерва даже на щит третьего порядка. Дело было в столовой.

На третий день после выписки она пришла в столовую, взяла миску каши и села за свой обычный стол у окна — тот, за которым третий год сидели резервные, потому что там дуло и никто больше не хотел.

Стол молчал.

— Что? — спросила Настя.

— Ничего, — сказал Вил, тощий парень с даром воздуха на полтора уровня, три года просидевший рядом с ней. — Просто ты теперь основная.

— И что?

— И то, что тебе теперь вон туда, — он мотнул подбородком в сторону тёплой части зала. — Там кормят так же, только не дует.

— Вил.

— Раэн, ты не обижайся, — сказал Вил, и было видно, что он готовил эту фразу с утра. — Мы за тебя рады. Правда рады. Только ты пойми: ты вылезла, а мы нет. И когда ты садишься сюда, получается, что ты нас жалеешь. Лучше бы не садилась.

Настя посидела, глядя в кашу.

— Вил, — сказала она наконец. — Ты знаешь, за счёт чего я вылезла?

— Ну, за счёт того, что ты Ворна…

— Нет. За счёт того, что я четыре недели каждую ночь ходила в холодную аудиторию и отрабатывала одну и ту же связку, пока меня не начинало тошнить. Приём не требует резерва. Он требует времени. — Она подвинула к нему миску. — Хочешь, покажу?

— Мне?

— Тебе. И Марте. И вообще кому угодно за этим столом.

Вил смотрел на неё недоверчиво.

— А оно у меня получится?

— Не знаю, — честно сказала Настя. — Может, и нет. Но у нас у всех дар полтора уровня, а времени, в отличие от резерва, у нас сколько угодно. Мы же им не пользуемся ни на что, кроме нытья.

Вил посмотрел на неё, потом на свою миску.

— После отбоя, — сказал он. — В третьей аудитории. Только ключ у сторожа, а сторож не даст.

— Сторож даст, — сказала Настя. — Я знаю, что он любит.

— И что он любит?

— Чтобы с ним поздоровались по имени.

О приезде Лиары Вэйн Настя узнала за сутки — не от кого-то, а из расписания уборки, вывешенного у входа в общежитие. В графе «восточное крыло, комнаты для гостей курса» появилась строчка, которой там не было три месяца. Восточное крыло не топили с осени. Значит, кого-то ждали, и ждали не абы кого.

Она стояла перед доской объявлений, читала эту строчку и чувствовала себя человеком, который открыл книгу на середине и увидел закладку в том месте, до которого сам ещё не дочитал.

«Ну конечно, — подумала Настя. — Вторая глава. Я просто забыла, что вторая глава начинается не с меня».

В ранобэ Лиара Вэйн появлялась ровно после Пробуждения — переводом из южной академии, дочь герцога Вэйн, огненный дар шестого уровня, характер солнечный, походка лёгкая, все влюблены в течение двух страниц. Она была тем, чем Илзе не была никогда: не резервом, а главным блюдом.

По книге Илзе к этому моменту была уже мертва и её именем Кэдан один раз вздохнул.

— Ты чего застыла? — спросила Марта, соседка по комнате, круглая рыжая девчонка с даром земли и вечно испачканными в глине руками. — Раэн, ты белая, как простыня. Опять канал сорвала?

— Нет, — сказала Настя. — Просто вспомнила, чем всё должно было кончиться.

— Чего?

— Ничего. Марта, у нас в восточном крыле кто-то будет жить.

— А, — Марта пожала плечами. — Так это герцогская дочка. Про неё вчера на кухне говорили. Перевод из Южной, папаша поругался с их ректором. Приезжает в понедельник, с обозом.

— С обозом, — повторила Настя.

— Ну, четыре телеги. Одна с ней, три с вещами.

Лиара Вэйн приехала в понедельник, и вещей было не три телеги, а пять, и Настя, честно говоря, ожидала худшего.

Девушка, спрыгнувшая с подножки первой телеги во двор Академии Стужи, была невысокая, смуглая, с волосами цвета тёмной меди, забранными в неаккуратный узел, и в дорожном плаще, у которого один рукав был подпалён по краю. Она обвела взглядом двор, серые стены, снег, кучку студентов, вышедших поглазеть, и сказала громко, на весь двор:

— Святое пламя, у вас тут что, всегда так холодно?

— Всегда, — сказал кто-то из толпы.

— И вы живёте?

— Привыкли.

— К этому нельзя привыкнуть, — убеждённо сказала Лиара Вэйн, — к этому можно только приспособиться, а это разные вещи. Где у вас тут греются?

Настя стояла в третьем ряду зевак, за спинами, и рассматривала её со странным чувством — не завистью, а чем-то вроде профессионального интереса, как рассматривают код, который тебе предстоит поддерживать.

«Она не злодейка, — напомнила себе Настя. — Она вообще ничего плохого не сделала. Она просто героиня. Это не её вина».

А потом Лиара Вэйн повернулась, увидела её и пошла прямо к ней через двор, и все расступались.

— Ты Илзе Раэн?

— Я.

— Это ты закрыла Разлом в Ледяном ущелье?

Двор затих. Настя почувствовала, как сзади затылком в неё упираются два десятка взглядов.

— Разлом закрыл поток силы Кэдана Ворна, — сказала она. — Я его только направила.

— Ага, — сказала Лиара. — Направила. То есть взяла шестой уровень чужого резерва и провела его через себя. Через нулевой канал. Не разорвавшись.

— Почти нулевой.

— Раэн, — сказала герцогская дочь очень серьёзно, — у меня шестой уровень. Мне восемнадцать. Я всю жизнь прожила с мыслью, что сильнее меня на курсе никого не будет. Я ехала сюда четырнадцать дней в телеге, чтобы посмотреть на человека, который сделал то, что по всем учебникам невозможно. Я даже не сразу поверила, что ты живая.

— Я тоже не сразу, — честно сказала Настя.

Лиара засмеялась — громко, некрасиво, запрокинув голову, и Настя вдруг с досадой поняла, что героиня ей нравится.

Первые три дня Лиара Вэйн ходила за ней хвостом.

Она приходила в библиотеку, садилась напротив, клала подбородок на руки и спрашивала: «А если резерв чужой, но кастер сопротивляется — канал рвёт тебя или его?» Она приходила на завтрак и садилась рядом, не спрашивая. Она однажды пришла в комнату к Насте и Марте с бутылкой южного вина и была выставлена Мартой на том основании, что «у нас тут комендантский час, ваша светлость, и мне выговор дороже вашего вина».

На четвёртый день она поймала Настю на лестнице и сказала без предисловий:

— Он на тебя смотрит.

— Кто?

— Ворн. За завтраком. Не всё время, а когда ты не видишь.

Настя очень хотела ответить что-нибудь ровное и взрослое, но горло вдруг сделалось узким.

— И что?

— И ничего, — сказала Лиара. — Просто говорю. Мне вчера три человека подряд объяснили, что я приехала «занять место у Ворна», и я хочу, чтобы хотя бы ты знала, что мне это место не нужно и что я вообще-то из-за Разлома приехала, а не из-за парня с красивым профилем.

— У него не красивый профиль. У него нос сломан.

— Вот именно, — сказала Лиара. — Спасибо, что подтвердила.

И тут Настя засмеялась, впервые за месяц, — по-настоящему, до слёз, прислонившись к холодным перилам, и Лиара смеялась вместе с ней, и с нижней площадки на них укоризненно посмотрел дежурный старшекурсник.

В третьей аудитории после отбоя собиралось сначала четверо, потом семеро, потом одиннадцать.

Настя вела это как когда-то вела внутренние семинары для стажёров — с той же занудной методичностью, от которой её саму в прошлой жизни тошнило, а теперь оказалось, что тошнило зря. Сначала теория на два вечера: почему канал открывается только со стороны носителя и почему это не подвиг, а свойство. Потом — упражнение на удержание пустого канала, без чужого резерва вообще, по пять секунд, потом по восемь.

На четвёртый вечер у Вила получилось принять и вернуть каплю чужой силы — не боевой поток, а ровно столько, сколько нужно, чтобы зажечь фитиль. Он сидел на полу холодной аудитории, мокрый, как из бани, и смотрел на свои руки так, будто их ему только что выдали.

— Раэн, — сказал он хрипло. — Я третий год числюсь никем.

— Ты и был никем, — сказала Настя. — В боевой связке. А в проводниковой ты только что сработал лучше меня на первой неделе.

— И что мне теперь с этим делать?

— Записывать, — сказала Настя и бросила ему тетрадь. — Всё записывать. Дату, длительность, чей резерв, что почувствовал, где сорвалось.

— Зачем?

— Затем, что рано или поздно придёт кто-нибудь важный и спросит, откуда это взялось. И тогда у нас будет одиннадцать тетрадей вместо одной девчонки с красивой историей.

Она сказала это просто так, чтобы отвязаться. И только через неделю поняла, что сказала совершенно точно.

Кэдан Ворн, разумеется, всё испортил.

Он появился в библиотеке в тот же вечер, в те же часы, что и всегда после Пробуждения, сел за соседний стол и разложил свои конспекты с тем деловым видом, который у него означал: «Я тут по делу и вообще случайно».

Настя не подняла головы. Лиара, сидевшая напротив, подняла обе брови и одними губами сказала: «Смотри».

— Раэн, — сказал Кэдан через десять минут.

— Да?

— Ты записываешь параметры канала.

— Гроув велел.

— Покажи.

Настя подвинула тетрадь. Он читал долго, водя пальцем по строкам, и с каждой строкой лицо у него делалось всё более закрытым, а это, как она успела выучить за месяц, означало у него не скуку, а тревогу.

— Ты держала канал двадцать две секунды, — сказал он наконец.

— Двадцать три.

— В методичке предельная безопасная длительность для нулевого носителя — четыре.

— В методичке предельная безопасная длительность для нулевого носителя — ноль, — сказала Настя. — Нулевому носителю вообще не положено открывать канал. Четыре — это для первого уровня.

— Я знаю, — сказал Кэдан. — Я об этом и говорю.

Он положил тетрадь на стол и посмотрел на неё в упор — и вот тогда Настя поняла, что он не восхищается и не спорит. Он боится.

— Раэн, — сказал он ровно. — Через восемь дней сюда приезжают из Совета Плетений. Комиссия, три человека. Ты знаешь, зачем.

— Гроув сказал, что будут спрашивать про приём.

— Гроув сказал не всё, — сказал Кэдан. — Совет не спрашивает про приёмы. Совет спрашивает про носители. Разница вот в чём: приём можно записать в перечень и обучать ему. А носитель нельзя обучать, носителя можно только забрать.

В библиотеке было очень тихо. Где-то в дальнем проходе библиотекарь двигал стремянку.

— Забрать, — повторила Настя.

— В столицу. В Башню. Официально — «для изучения и развития дара под наблюдением». — Он говорил всё тем же ровным голосом, каким отвечал у доски. — Мой дядя был носителем сходного типа. Не проводник, другое, но принцип тот же: сам почти пустой, а через себя пропускает чужое. Его забрали в шестнадцать. Он прожил в Башне одиннадцать лет и умер, и тело нам не отдали.

Настя сидела очень прямо и чувствовала, как медленно, отвратительно холодеют пальцы.

— Поэтому ты и стал ходить в библиотеку в мои часы, — сказала она.

Кэдан не ответил.

— Ты не потому ходил, что… — Она не договорила. — Ты ходил, чтобы посмотреть тетрадь.

— Сначала — да, — сказал он. — Первые три раза.

— А потом?

— А потом я перестал понимать, зачем я хожу, — сказал Кэдан Ворн, ледяной маг шестого уровня, гений курса, за которого по книге полагалось умереть, — и это меня, честно говоря, беспокоит больше, чем Совет.

Лиара Вэйн очень тихо, стараясь не скрипнуть, встала со своего стула, взяла свои конспекты и ушла из библиотеки, и ни он, ни Настя этого не заметили.

Ночью Настя лежала, смотрела в тёмный потолок и думала совершенно не о том, о чём положено думать героине романа.

Она думала о том, что автор ранобэ был ленив.

Она думала, что в книге не было ни Совета Плетений, ни носителей, ни дяди Кэдана, который прожил одиннадцать лет в Башне и не вернулся. В книге была академия, испытание, героиня, соперница и один абзац скорби по резервной девочке. Всё остальное автор не придумал — не потому, что этого не было, а потому, что ему было не нужно.

А мир был. Мир существовал целиком, со всеми своими башнями, комиссиями и людьми, которых не пустили в текст.

«Я не в книге, — подумала Настя, и от этой мысли ей стало и страшно, и легко одновременно. — Я в мире, про который написали книгу. Это очень разные вещи. В книге у меня был один эпизод. В мире у меня есть восемь дней».

Она вспомнила, как читала это ранобэ. Три ночи, в метро и перед сном, с телефона, с раздражением на каждой второй главе. Вспомнила, как дочитала до сцены в Ледяном ущелье и написала в комментариях под главой что-то злое — уже не помнила что, кажется, «автор, ты хоть раз подумал, каково быть той, кого написали для одного абзаца». Комментарий собрал два лайка и один ответ: «не нравится — не читай».

«Ну вот, — подумала Настя. — Читаю».

Она села, зажгла свечу — руками, спичкой, потому что заклинанием было дороже, — достала тетрадь Гроува и открыла на чистой странице.

Наверху она написала: «Что комиссия может доказать».

Ниже: «Что комиссия не может доказать».

А потом, подумав, зачеркнула оба заголовка и написала третий, самый честный:

«Что я могу сделать так, чтобы забирать меня стало невыгодно».

С кровати напротив сонно завозилась Марта.

— Раэн, — пробормотала она в подушку. — Ты чего не спишь?

— Работаю.

— Ночью?

— У меня дедлайн, — сказала Настя.

— Чего?

— Срок, — перевела Настя. — Восемь дней.

Марта что-то невнятно одобрила и уснула. За окном шёл снег, ровный и бесконечный, как всегда в Академии Стужи, и Настя писала до третьей стражи, и свеча к утру догорела до самого блюдца.

## Три человека из Башни

Комиссия Совета Плетений приехала на седьмой день, на сутки раньше объявленного.

Настя потом много раз думала, что вот это — приехать на сутки раньше — и было первым, что следовало понять правильно. Люди, которым нечего проверять, приезжают вовремя. Люди, которые хотят увидеть, как всё устроено на самом деле, приезжают раньше и застают академию врасплох: с невыметенным двором, с недотопленной аудиторией и со студентами, которые ещё не выучили, что говорить.

Настю нашли в третьей аудитории в семь утра, где она сидела на полу с одиннадцатью тетрадями, разложенными полукругом, и сводила из них общую таблицу на большом листе.

Прибежала Марта — в наспех накинутом плаще поверх ночной рубахи, с глиняными руками, потому что даже в панике сначала домесила глину.

— Раэн! Приехали! Уже во дворе, три возка, и ректор в парадном!

— На сутки раньше, — сказала Настя, не поднимая головы.

— Ты что, не поняла? Уже! Сейчас!

— Я поняла. — Настя дописала строку, аккуратно промокнула. — Марта, сходи разбуди Вила и остальных. Пусть возьмут тетради и придут в аудиторию к полудню. Все одиннадцать. Пусть сядут в разных рядах, не кучей.

— Зачем?!

— Затем, что если их посадить кучей, будет похоже на кружок, — сказала Настя. — А если врассыпную — на курс.

Марта посмотрела на неё, открыла рот, закрыла и убежала.

Их было трое.

Первый — магистр Веранд, полный, добродушный, с золотой цепью на животе и манерой смеяться раньше собственной шутки. Второй — магистр Клауде, сухая женщина лет шестидесяти с прямой спиной и лицом, на котором было написано, что она уже двадцать лет ни во что не верит и её это устраивает. Третий не представился и не назвался магистром. Молодой, лет тридцати, в сером, без единого знака различия, сидел в углу и всю первую половину дня не сказал ни слова.

Именно его Настя и боялась.

Слушание — его называли «беседой», но проходило оно в большой аудитории, при полном курсе, при мастере Гроуве и при ректоре, — началось в полдень.

— Кандидат Раэн, — сказал магистр Веранд, лучезарно улыбаясь. — Расскажите нам, деточка, своими словами, что произошло в Ледяном ущелье.

Настя встала.

— Разлом раскрылся в расчётной точке, — сказала она. — Сущность вышла на седьмой минуте. Курс держал внешний контур. Кандидат Ворн готовил связку четвёртого порядка, но сущность сместилась влево от оси, и связка не успевала перестроиться. Я открыла канал-проводник, приняла резерв кандидата Ворна и провела его в трещину. Длительность канала — двадцать три секунды. После закрытия трещины я потеряла сознание от истощения.

— Прекрасно, — сказал Веранд. — Просто прекрасно. А скажите, деточка, вы понимали в тот момент, что делаете?

— Да.

— То есть это не было… как бы сказать… порывом? Отчаянием? Инстинктом самосохранения?

— Нет, магистр. Это был расчёт. Я тренировала связку четыре недели.

По аудитории прошёл шум.

Магистр Клауде, не поднимая головы от бумаг, спросила ровно:

— Четыре недели. То есть вы знали, что в Ледяном ущелье выйдет сущность, за четыре недели до того, как она вышла?

И вот тут, поняла Настя, начинается настоящее.

— Нет, магистр, — сказала она. — Я знала, что на Пробуждении курс работает с Разломом. Это написано в программе третьего года, страница сорок один. Я знала, что при работе с Разломом бывает прорыв сущности — это написано в отчётах академии за последние двенадцать лет, семь случаев из двенадцати. Я знала, что мой дар не позволяет мне ни атаковать, ни держать контур. Дальше это простая арифметика: если из двенадцати выпусков в семи был прорыв, а я бесполезна и в атаке, и в защите, то мне нужен приём, который делает меня полезной именно при прорыве. Я его искала. Нашла. Отрабатывала четыре недели.

— В отчётах академии за двенадцать лет, — повторила Клауде. — Кандидат, эти отчёты хранятся в закрытом фонде.

— В открытом, магистр. Третий шкаф справа от окна. Их никто не берёт, потому что они подшиты вместе с ведомостями по дровам.

Мастер Гроув в первом ряду издал звук, который при желании можно было принять за кашель.

Магистр Веранд засмеялся раньше собственной шутки:

— Вместе с дровами! Слыхали? Вместе с дровами!

Человек в сером в углу впервые поднял голову.

— Кандидат Раэн, — сказал он тихо. Голос у него был обыкновенный, ни угрожающий, ни ласковый, и от этой обыкновенности по спине шёл холодок. — Один вопрос. Когда вы приняли резерв кандидата Ворна — вы почувствовали, что это его резерв?

Настя помолчала секунду.

— Не поняла вопроса.

— Поняли, — сказал человек в сером. — Но я объясню, чтобы поняли все. Сила, проходящая через носителя, имеет след. Отпечаток того, чья она. Плохой носитель пропускает её, как труба пропускает воду: сила приходит и уходит, след остаётся у хозяина. Хороший носитель — снимает след. Забирает форму себе. После третьего или четвёртого раза он начинает пропускать чужую силу так, будто она его собственная, и тогда ему уже не нужно, чтобы кастер соглашался.

В аудитории стало очень тихо. Настя услышала, как в дальнем ряду кто-то шумно втянул воздух.

— Вы спрашиваете, — сказала она медленно, — могу ли я взять чужой резерв без разрешения хозяина.

— Я спрашиваю, что вы почувствовали.

Настя посмотрела на Кэдана. Он сидел в четвёртом ряду, прямой как палка, и лицо у него было белое.

«Вот оно, — подумала она. — Вот зачем они приехали. Не за приёмом и не за девочкой из резерва. За ответом на вопрос, можно ли из меня сделать оружие, которое ворует силу».

И в этот момент — очень некстати, очень не по книге — Настя вдруг разозлилась.

Она разозлилась не на комиссию. Она разозлилась на то, что всю свою прошлую жизнь просидела в опенспейсе, объясняя менеджерам, почему нельзя выкатить в пятницу, и всегда, каждый раз, находились люди, которым важен был не ответ, а возможность потом сослаться на её слова.

— Магистр, — сказала она. — Прежде чем я отвечу, разрешите уточнить процедуру. Мой ответ заносится в протокол?

Человек в сером чуть склонил голову.

— Разумеется.

— И протокол ложится в дело о признании меня носителем?

— Если такое дело будет открыто.

— Оно уже открыто, — сказала Настя. — Иначе вы бы не приехали втроём и на сутки раньше. Я хочу, чтобы в протокол было занесено следующее.

Она обвела глазами аудиторию. Сто двадцать человек курса, ректор, Гроув, Лиара Вэйн в третьем ряду, вцепившаяся обеими руками в скамью.

— Первое, — сказала Настя. — Я не снимаю след. Я проверяла — в тетради, которую вёл по приказу мастера Гроува, есть двадцать девять записей о совместных тренировках, и в каждой указан остаток резерва кастера после закрытия канала. Остаток всегда совпадает с расчётным. Если бы я забирала форму себе, остаток был бы меньше. Он не меньше. Тетрадь у мастера Гроува, можете забрать сейчас.

Гроув молча поднял тетрадь над головой.

— Второе, — сказала Настя. — Канал невозможно открыть без согласия кастера. Не потому, что это запрещено, а потому, что это физика. Кастер должен сам отпустить резерв. Я не могу отпустить его за него — я пробовала. Четыре раза. Все четыре записаны в тетради, страницы одиннадцать, четырнадцать, девятнадцать и двадцать шесть, с пометкой «отказ, канал не открылся, откат по носителю». После четвёртого отката я неделю не могла зажечь свечу.

— Вы пробовали брать силу без согласия, — уточнила магистр Клауде.

— Да, магистр. С согласия кастера на эксперимент, но с его сопротивлением. Это записано там же. Я проверяла границы своего приёма, потому что приём, границ которого ты не знаешь, однажды убьёт тебя или кого-то рядом.

Человек в сером смотрел на неё очень внимательно.

— Кандидат, — сказал он. — Вы отвечаете как человек, который заранее знал, о чём его спросят.

— Я отвечаю как человек, который заранее спросил себя сам, — сказала Настя. — Магистр, вы полагаете, что я не думала о том, могу ли я украсть чужую силу? Я думала об этом на третий день тренировок. Все думают. Просто мало кто записывает результат.

— И каков был результат?

— Что не могу. И что, если бы могла, я бы этим не пользовалась, но это уже не доказательство, а слова, поэтому я и говорю про тетрадь.

— Одна тетрадь, — сказала магистр Клауде, — это один свидетель. Который к тому же заинтересован.

Настя выпрямилась.

— Тетрадей одиннадцать, магистр.

В аудитории зашуршало. По разным рядам, вразброс, вставали студенты — Вил у окна, Марта в шестом ряду, длинная Йона с даром воды, близнецы Тарн, ещё двое из резервных младшего курса, — и каждый держал в руках одинаковую тетрадь в грубом переплёте.

— Двенадцатая — моя, — сказала Настя. — Остальные вели кандидаты нулевого и первого уровня, с двенадцатого числа, по той же форме. У шестерых канал открывается. У четверых пока нет. У одного сорвался на восьмой секунде с откатом, он лежал два дня, это тоже записано.

Магистр Веранд перестал улыбаться совсем.

— Кандидат, вы обучали приёму других?

— Да, магистр.

— Без разрешения академии?

— Без запрета академии, — сказала Настя. — Я смотрела устав. Запрещено обучать боевым связкам вне занятий. Проводниковый приём боевой связкой не является: он не наносит урона и не создаёт формы. Он вообще ничего не создаёт. Он только передаёт.

— И третье, — сказала Настя.

Она набрала воздуха. Это была та часть, которую она писала ночью при свече, зачеркнув два заголовка и оставив третий.

— Я прошу Совет Плетений принять мою методику в перечень, — сказала она. — Целиком. Со всеми записями, включая неудачные. И прошу закрепить её не за мной, а за академией — как учебный приём третьего года, доступный любому носителю нулевого и первого уровня.

Тишина в аудитории стала другого качества.

— Кандидат, — сказал Веранд, впервые не улыбнувшись. — Вы понимаете, что вы отдаёте?

— Понимаю, магистр. Я отдаю единственное, что делает меня ценной лично.

— Зачем?

— Затем, — сказала Настя, — что в каждом наборе академии есть от четырёх до девяти резервных. Я смотрела ведомости за двенадцать лет — это, кстати, тоже в открытом фонде, рядом с дровами. Из резервных до выпуска доходит примерно половина. Остальных отчисляют или они уходят сами, потому что их учат тому, чего они не могут, и не учат тому, что они могут. Если приём войдёт в перечень, каждый из них получит место в связке. Не геройское. Рабочее.

Она посмотрела прямо на человека в сером.

— А ещё, магистр, — сказала она, — приём, который знают сто двадцать человек, невозможно забрать в Башню вместе с одной девушкой. Я не буду делать вид, что не думала об этом. Я думала об этом семь ночей.

Мастер Гроув в первом ряду закрыл лицо ладонью.

Магистр Клауде отложила перо.

— Вы очень откровенны, кандидат.

— Я очень устала, магистр. Откровенность дешевле.

Человек в сером встал. Он подошёл к столу, взял у Гроува тетрадь, полистал — быстро, но не небрежно, как листают то, что уже знают наизусть и проверяют только формат.

— Двадцать девять записей, — сказал он. — Четыре отката. Вы вели их честно, даже те, где выглядите дурой.

— Особенно те.

— Почему?

— Потому что журнал, в котором нет ошибок, — сказала Настя, — это не журнал, а реклама. Ему никто не поверит, и правильно сделает.

Человек в сером закрыл тетрадь.

— Хорошо, — сказал он. — Совет рассмотрит методику. Решение будет через два месяца. До решения кандидат Раэн остаётся в академии под наблюдением мастера Гроува, с запретом на открытие канала вне учебных занятий. Магистр Клауде, оформите.

— А дело о носителе? — спросила Клауде.

— Дело о носителе, — сказал человек в сером, — я приостанавливаю. Основание: носитель, который сам пришёл и сам всё показал, не подлежит изъятию по третьей статье устава Совета. Изъятию подлежат скрывающиеся.

Он повернулся к аудитории.

— Это, кстати, единственный пункт, который в уставе написан по-человечески, — сказал он. — Его вписал мой предшественник, который двадцать лет забирал людей и на двадцать первом году не выдержал. Я редко получаю возможность им воспользоваться.

И вышел.

Курс сидел молча ещё секунд десять, а потом аудитория взорвалась.

Настю обступили сразу человек тридцать; кто-то хлопал по плечу, кто-то что-то кричал в ухо, Марта висела на шее и ревела в три ручья, Лиара Вэйн орала громче всех и совершенно неаристократично: «Раэн, ты чокнутая! Ты им отдала методику! Ты им её отдала!»

— Я её отдала академии, — попыталась объяснить Настя.

— Да какая разница, ты понимаешь, что ты могла бы с ней…

— Понимаю, — сказала Настя. — Именно поэтому и отдала.

Мастер Гроув поймал её в коридоре, когда она уже выбралась из толпы.

— Раэн.

— Мастер.

Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел куда-то поверх её головы.

— Вы сегодня выставили меня дураком дважды, — сказал он. — Первый раз с отчётами, которые лежат в открытом фонде тридцать лет и которые я сам ни разу не читал. Второй раз — с одиннадцатью тетрадями, про которые я, преподаватель боевой магии этого курса, узнал одновременно с Советом Плетений.

— Виновата, мастер.

— Не виноваты. — Он наконец посмотрел на неё. — Вы не сказали мне про тетради, потому что если бы я знал, я обязан был бы доложить ректору. А доложив ректору, я обязан был бы прекратить. Правильно?

— Правильно, мастер.

— Вот именно поэтому я и говорю, что не виноваты. — Гроув пожевал губами. — С понедельника проводниковый приём идёт третьим часом в четверг. Для всего резерва, обоих курсов. Ведёте вы, я присутствую и подписываю ведомость.

Настя моргнула.

— Мастер, я кандидат третьего года.

— Знаю. Мне тоже не нравится. — Он повернулся, чтобы уйти, и уже через плечо добавил: — И, Раэн. Ту фразу про журнал, который без ошибок — реклама. Я её украду. Буду говорить первокурсникам.

— Крадите, мастер.

Кэдана она нашла через час, когда всё улеглось, — он стоял во дворе, у той самой стены, где выходят на снег окна библиотеки, без плаща, и снег таял у него на плечах, потому что даже ледяные маги не умеют не быть тёплыми.

— Ты ушёл, — сказала она.

— Я не выношу шума.

— Знаю.

Он молчал. Настя стояла рядом и тоже молчала, и это молчание было не тягостное, а какое-то рабочее, будто они оба ждали, пока в голове досчитается что-то важное.

— Раэн, — сказал Кэдан наконец. — Ты знала, что он приостановит дело?

— Нет.

— То есть ты вышла туда, не зная, чем кончится.

— Как всегда, — сказала Настя. — Я не знаю, чем кончится, уже полтора месяца. Это, кстати, самое приятное, что со мной случилось за последние годы.

Он посмотрел на неё непонимающе. Она махнула рукой:

— Долго объяснять. У меня раньше всё было известно наперёд. До самого конца.

— И чем кончалось?

Настя подумала.

— Одним абзацем, — сказала она. — Хорошим таким абзацем, красивым. Кто-то стоял и грустил.

Кэдан помолчал.

— Мне не нравится этот абзац, — сказал он.

— Мне тоже.

— Тогда, — сказал он, — давай не будем.

И протянул руку — не картинно, не как в ранобэ, где герой хватает героиню за запястье, а просто раскрыл ладонь между ними, вниз, как открывают канал на тренировке, когда предлагают отпустить резерв.

Настя посмотрела на эту ладонь. Снег падал в неё и не таял.

— Ворн, — сказала она. — Мне запрещено открывать канал вне занятий. Магистр Клауде оформляет прямо сейчас.

— Я знаю.

— И ты всё равно предлагаешь.

— Я предлагаю руку, — сказал Кэдан Ворн, и уши у него были красные, что для ледяного мага шестого уровня, честно говоря, было почти неприличным. — Не канал. Просто руку. Холодно.

Настя взяла его за руку.

Рука была тёплая.

## Четверг, третий час

В первый четверг Настя пришла в аудиторию за сорок минут до начала и вымыла доску.

Это было не смирение и не трудолюбие, а чистая практика: доска в третьей аудитории не мылась, судя по слоям, с прошлого царствования, и писать на ней углём означало добавлять свои строчки к чужим призракам. Настя оттёрла её мокрой тряпкой до тёмного дерева, потом вытерла насухо, потом расчертила мелом на четыре части и в каждой написала по слову.

«Запас». «Канал». «Проводник». «Отдача».

К третьему часу пришли двадцать три человека.

Она рассчитывала на одиннадцать — на своих, тех самых, с тетрадями. Пришли двадцать три: одиннадцать её, семеро с младшего курса резерва, двое с основного потока, которые сели на заднюю скамью с видом людей, зашедших посмотреть цирк, мастер Гроув в углу с ведомостью и, у самой двери, Марта с глиняными руками, которая честно предупредила, что ей вообще-то в мастерскую, но она посидит четверть часа.

Настя посмотрела на эту аудиторию и почувствовала знакомое.

Так было на её первом демо в переговорке на восьмом этаже, когда пришло вдвое больше народу, чем звали, и половина — из соседнего отдела, посмотреть, как новенькая сядет в лужу.

— Так, — сказала она. — Кто пришёл смотреть, как я провалюсь, садитесь ближе. Оттуда плохо видно.

Двое с основного потока переглянулись и не двинулись.

— Ладно, — сказала Настя. — Начнём с самого обидного. Поднимите руку те, кому за три года хоть раз объяснили, чем канал отличается от запаса.

Тишина. Ни одной руки.

— Мастер Гроув?

— Не объясняли, — сказал Гроув из угла спокойно. — Потому что в учебнике этого нет. В учебнике есть «сила дара» одним числом.

— Спасибо. — Настя постучала мелом по первому слову. — Запас — это сколько в вас есть. Это то самое число, по которому вас всех рассортировали в двенадцать лет и после этого больше ни о чём не спрашивали. У меня запас — единица с четвертью. У Кэдана Ворна — шестьдесят с чем-то. Разница в пятьдесят раз, и с этим я ничего сделать не могу, и никто не может, и давайте перестанем об этом горевать, у нас третий час всего.

Она перешла ко второму слову.

— Канал — это сколько вы можете пропустить через себя за один вдох. И вот тут внимание: канал и запас связаны гораздо слабее, чем всем кажется. Вил, встань.

Вил встал — длинный, нескладный, с вечно виноватым лицом.

— Запас?

— Полторы, госпожа Раэн.

— Не госпожа. Раэн. — Настя повернулась к аудитории. — У Вила запас полторы единицы. При этом на прошлой неделе он держал открытый канал одиннадцать вдохов подряд. Одиннадцать. У меня — семь. У кандидата основного потока с запасом в тридцать — обычно четыре, потому что ему это никогда не было нужно, он берёт объёмом.

Один из задних, тот, что покрупнее, хмыкнул.

— И что толку держать пустой канал одиннадцать вдохов?

— Хороший вопрос, — сказала Настя искренне, и парень слегка растерялся, потому что готовился к отпору. — Толк появляется на третьем слове. Проводник.

Она обвела слово мелом.

— Если у вас в запасе полторы единицы, вы можете зажечь спичку. Полторы единицы — это спичка, и никакие усилия не сделают из неё костёр. Но если рядом с вами стоит человек с шестьюдесятью и ему нужно не пятьдесят вдохов на разгон, а один точный — то ваш длинный чистый канал стоит дороже, чем весь его запас, потому что запас у него есть, а канала под тонкую работу нет.

В аудитории стало тихо по-другому.

— Это не я придумала, — добавила Настя. — Это лежит в открытом фонде библиотеки. Отчёты Осадной коллегии за девяносто третий — девяносто восьмой годы, шкаф справа от окна, нижняя полка, тридцать лет никто не брал. Там подробно расписано, как две сотни резервников держали купол над Тремя Мостами четверо суток. Их называли не резервом. Их называли «нитями».

— А почему сейчас не называют? — спросила девочка с младшего курса.

— Потому что война кончилась, — сказал из угла мастер Гроув, не поднимая головы от ведомости. — А после войны в академии стали учить не тому, что работает, а тому, что красиво смотрится на выпускном.

Настя посмотрела на него с благодарностью.

— Четвёртое слово, — сказала она. — Отдача. И вот здесь, ребята, я вам врать не буду. Проводник получает отдачу. Всегда. Если через тебя проходит чужая сила, часть её остаётся в тебе, и она не полезная, она как ожог изнутри. Поэтому «нити» стояли парами и менялись каждые двенадцать вдохов. Поэтому у нас в тетрадях есть графа «после».

Она опустила мел.

— И поэтому я не буду просить никого делать больше, чем записано. Если кто-то придёт и скажет: «Раэн, я вчера продержал восемнадцать вдохов, потому что старался» — я его отчислю с четверга. Не потому, что я вредная, а потому, что человек, который врёт себе про свои границы, однажды сожжёт не только себя.

Она сама услышала, как это прозвучало.

Двадцать три человека смотрели на неё, и в глазах у них было то самое, чего она в прошлой жизни не видела ни разу за одиннадцать лет работы: не одобрение и не интерес, а надежда.

«Ох, — подумала Настя. — Вот это уже опасно».

После занятия к ней подошли двое с основного потока.

Тот, что покрупнее, Ондр из рода Кальц, стоял, засунув руки за пояс, и разглядывал доску.

— Раэн, — сказал он. — Я пришёл ржать.

— Я заметила.

— И не поржал.

— Бывает.

Ондр помолчал.

— У меня запас сорок один, — сказал он. — А канал четыре вдоха, и на четвёртом меня трясёт. Мастер Вернель говорит: не бери в голову, у тебя объём.

— Мастер Вернель прав, — сказала Настя. — На выпускном смотре объём выигрывает.

— А не на выпускном?

— А не на выпускном тебя убьёт первая же тварь, которая не станет стоять и ждать, пока ты разгоняешься три вдоха. — Настя вытерла руки о тряпку. — Приходи в четверг. Только чур, тетрадь заводишь свою и записываешь честно. У меня тут не кружок, у меня журнал.

— Договорились, — сказал Ондр.

Он ушёл, а Настя посмотрела ему вслед и вдруг сообразила, что впервые за полтора месяца ни разу не подумала про свою смерть на Пробуждении.

До вечера оставалось два часа, и эти два часа Настя потратила на то, ради чего, если честно, и затевала всю историю с четвергами.

Она пошла проверять свою гипотезу на живом человеке с шестьюдесятью единицами запаса.

Кэдан Ворн ждал её в малом тренировочном дворе — единственном месте в академии, где стены выложены глухим камнем и где можно ронять что угодно.

— Ты опоздала на четверть часа, — сказал он.

— Я мыла доску.

— Ты мыла доску до занятия.

— Я мыла её и после, — сказала Настя. — Ондр Кальц писал на ней углём слово «нить» шесть раз подряд, пока не запомнил. Уголь жирный.

Кэдан посмотрел на неё непонимающе, но переспрашивать не стал.

— Что сегодня?

— Сегодня самое неприятное, — сказала Настя. — Сегодня ты пробуешь взять у меня канал, не беря запас.

Он нахмурился.

— Это не одно и то же?

— Ворн, это вообще разные вещи. — Настя присела на корточки и начертила на снегу две линии. — Смотри. Обычная связка по наставлению: ты тянешь из проводника всё, что в нём есть, и когда там кончается — проводник падает. Всё, что мы делали до сих пор, — это способы падать красиво. А я предлагаю другое: ты вообще ничего из меня не берёшь. Ты просто ведёшь свою собственную силу через мой канал, как воду через трубу. Труба не отдаёт воду. Труба только держит форму.

— И зачем мне это? У меня свой канал есть.

— У тебя канал в четыре пальца шириной и с завихрениями на входе, — сказала Настя. — Ты силён, поэтому ты никогда не учился быть точным. Через меня ты не пропустишь и десятой части того, что можешь. Зато то, что пройдёт, будет ровным.

Кэдан молчал.

— Раэн, — сказал он наконец. — Ты понимаешь, что если ты ошиблась, я тебя сожгу?

— Не сожжёшь. У меня три условия. Первое: держим три вдоха, не больше, я считаю вслух. Второе: ты идёшь на четверти своей силы и не увеличиваешь, что бы ни почувствовал. Третье и главное: если я поднимаю левую руку, ты обрываешь мгновенно, без вопросов и без благородства.

— А если ты не успеешь поднять?

— Поэтому я и сказала «три вдоха», — ответила Настя. — Ворн, я не героиня. Я трусиха с очень хорошей документацией.

Он усмехнулся — краем рта, почти незаметно, — и протянул руку.

Первая попытка длилась полвдоха и кончилась тем, что Настю отбросило на два шага назад, а по всему левому боку прошла волна такого холода, будто её окунули в прорубь.

— Стоп, — сказала она, стуча зубами. — Записываю. «Вход слишком резкий, ощущение — удар». Ещё раз, вдвое медленнее.

Вторая попытка продержалась вдох целиком.

Третья — два.

На четвёртой Настя вдруг перестала чувствовать холод, и вместо холода пришло другое, чему у неё не было названия: ощущение, что через неё идёт что-то большое и ровное и что она его не тащит, а просто держит стенки. Так держат шланг, из которого хлещет вода. Тяжело — и при этом почти не устаёшь.

— Три, — сказала она вслух. — Стоп.

Кэдан оборвал.

Они постояли молча. Над двором висел пар от дыхания, а на камне стены напротив, там, куда шло плетение, лежала тонкая ледяная звезда — идеально ровная, восьмилучевая, с гранями, как на стеклорезе.

Кэдан подошёл, потрогал её пальцем.

— Такое, — сказал он медленно, — у меня получалось два раза в жизни. Оба на экзамене, оба со второй попытки, и оба раза я потом сутки лежал.

— А сейчас?

— А сейчас, — сказал Кэдан Ворн, — я потратил четверть силы и чувствую себя так, будто прошёл до библиотеки и обратно.

Настя села прямо в снег и стала записывать в тетрадь, потому что руки дрожали и стоять было проще не пытаться.

— Раэн.

— Пишу.

— Раэн, посмотри на меня.

Она подняла голову.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? — сказал он.

— Понимаю, — сказала Настя, дописывая строку. — Я сделала так, что сильному стал нужен слабый. Не из жалости, Ворн. По расчёту. Вот теперь начнётся самое интересное.

Вечером её вызвала магистр Клауде.

Не ректор. Не Совет. Именно Клауде — сухая женщина лет шестидесяти с прямой спиной, которая на комиссии не сказала почти ни слова, только смотрела и писала.

Она осталась в академии «для оформления», как было сказано в бумаге, и заняла бывшую комнату для гостей на втором этаже. За две недели комната изменилась до неузнаваемости: появился второй стол, на стенах — четыре бумажных листа с колонками, а на подоконнике — стопка тетрадей. Настиных тетрадей.

— Садитесь, кандидат.

Настя села.

— Я читаю ваши записи третью неделю, — сказала Клауде без предисловий. — Вы ведёте их лучше, чем половина мастеров Башни. Меня интересует один вопрос, и я хочу услышать ответ без скромности и без дерзости, просто ответ. Откуда вы это знаете?

— Из отчётов Осадной коллегии.

— Отчёты Осадной коллегии описывают практику, — сказала Клауде. — Они не описывают метод. В них нет ни слова про «после», нет графы отдачи, нет вашей таблицы попарной замены. Всё это придумали вы. Кандидат третьего года с запасом в одну и четверть.

Настя молчала.

Клауде положила ладони на стол.

— Я не спрашиваю, кто вы, — сказала она. — Мне пятьдесят девять лет, я тридцать из них служу в Совете Плетений и знаю, что бывают вопросы, после которых человека приходится либо признать, либо сжечь. Я спрашиваю другое: вы понимаете, что вы делаете?

— Учу резерв не умирать зря.

— Нет, — сказала магистр Клауде. — Вы меняете цену человека. В этом королевстве двести лет считалось, что слабый одарённый стоит ровно столько, сколько весит его запас. Вы объявили, что он стоит по-другому, и — что гораздо хуже — доказали это на одиннадцати тетрадях, которые я не могу опровергнуть. Теперь у нас в стране примерно четыре тысячи человек, которых всю жизнь считали браком. Через год они узнают.

— И что в этом плохого?

— Ничего, — сказала Клауде. — Кроме того, что четыре тысячи человек, которые внезапно узнали себе цену, — это, кандидат, называется не «хорошая новость». Это называется «политика». И вокруг вас она уже началась, просто вы её пока не видите.

Настя почувствовала, как холодеет затылок.

— Дело приостановлено, — сказала она. — Магистр Веранд сам объявил.

— Приостановлено, — согласилась Клауде. — Не закрыто. Магистр Веранд — добрый человек, а добрые люди в Совете никогда ничего не закрывают, они откладывают. — Она пододвинула к Насте лист. — Читайте.

Лист был официальный, с печатью.

«Предписание. Кандидату третьего года Илзе Раэн, отделение резерва Академии Стужи. Ввиду особого положения дела, находящегося на рассмотрении Совета Плетений, кандидату надлежит: воздержаться от открытия канала вне занятий, проводимых под наблюдением аттестованного мастера; воздержаться от участия в парных и групповых плетениях вне утверждённого расписания...»

Пункт третий Настя перечитала дважды.

«...кандидат освобождается от участия в испытании Пробуждения текущего года с переносом на следующий год».

Она подняла глаза.

— Это же... — Голос почему-то сел. — Это же то, чего я хотела.

— Разумеется, — сказала Клауде. — Я потому и добилась. Вы не пойдёте на Пробуждение. Вы останетесь в академии, будете вести четверги, а через год сдадите отдельно и, если Совет к тому времени решит в вашу пользу, с иной формулировкой. — Она сложила руки. — Я предлагаю вам жизнь, кандидат. Полагаю, вы понимаете это лучше, чем кто-либо здесь.

Настя смотрела на бумагу.

Вот оно. Полтора месяца она считала дни до Пробуждения, спала по четыре часа, писала таблицы и искала способ не умереть, — и способ пришёл сам, на казённом листе, с печатью, и всё, что от неё требовалось, — сказать «благодарю, магистр».

— А кто пойдёт вместо меня? — спросила она.

Клауде чуть-чуть подняла бровь.

— В каком смысле?

— В прямом. Пробуждение — испытание парное. Курс идёт связками: один основной, один резерв. Если я выпадаю, кого поставят к Ворну?

— Это не ваша забота.

— Магистр, — сказала Настя. — Кого поставят к Ворну?

Клауде помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы стало ясно: она знает.

— По списку — кандидата Вилмара Ойса, — сказала она. — Вила.

Настя очень аккуратно положила предписание обратно на стол.

Вил. Полторы единицы запаса. Одиннадцать вдохов чистого канала — единственный на курсе, кто держит дольше неё. Тот самый, которого она сама вытащила в первый ряд на комиссии и про которого написала в тетради: «лучший проводник потока».

Она сама поставила его на своё место. За полтора месяца до испытания. Своими руками.

— Магистр Клауде, — сказала Настя. — Можно вопрос не по делу?

— Спрашивайте.

— Вы читали ранобэ?

— Что?

— Неважно, — сказала Настя. — Иногда мне кажется, что эта история очень не любит, когда её переписывают. Ты вытаскиваешь себя из-под колеса, а колесо просто едет по тому, кто оказался рядом.

Клауде посмотрела на неё долгим, нечитаемым взглядом.

— Подпишите завтра, — сказала она наконец. — До завтра думайте.

Настя вышла в коридор, дошла до лестницы и села прямо на ступеньку, обхватив колени.

Мимо прошли две девочки с младшего курса, поздоровались, покосились и убежали хихикать — кандидат Раэн, которая сидит на лестнице, была новостью.

Через десять минут по лестнице поднялся Кэдан Ворн.

Он остановился двумя ступенями ниже, посмотрел на неё сверху вниз и, ничего не спрашивая, сел рядом. От него, как всегда, тянуло холодком — не ледяным, а как от окна зимой.

— Клауде? — спросил он.

— Клауде.

— Что предложила?

— Снять меня с Пробуждения. С переносом на год.

Кэдан долго молчал.

— Соглашайся, — сказал он.

Настя повернула голову.

— Вот прямо так?

— Прямо так. — Он смотрел в стену напротив. — Раэн, ты знаешь, что такое Пробуждение? Не то, что рассказывают на построении. Настоящее.

— Курс выходит на Ледяное поле, ставит купол, держит четыре часа. Кто удержал — тот выпускник.

— Курс выходит на Ледяное поле, — сказал Кэдан ровно, — потому что раз в год граница Стужи там утончается, и оттуда лезет то, что лезет. Академию поставили в этом месте двести лет назад не для красоты. Купол держат не для оценки. Его держат потому, что если он не устоит, за полем — деревня Ольст, четыреста дворов.

Настя молчала.

— Из моего года, — сказал Кэдан, — с Пробуждения не вернулись двое. Из прошлого — один. Оба раза это был резерв.

— Почему резерв?

— Потому что резерв ставят в связки со стороны поля, — сказал он. — Так положено по наставлению: сильный держит плетение, слабый подаёт. Слабый стоит ближе к разрыву. Наставлению сорок лет, его писали люди, которые считали, что слабого не жалко.

Он повернул голову, и Настя увидела, что у него совершенно белое лицо.

— Соглашайся, Раэн, — повторил он. — Я тебя очень прошу.

Настя сидела, обхватив колени, и смотрела в темноту лестничного пролёта, где по стене стекала вода из подтаявшего снега на подоконнике.

— Ворн, — сказала она. — А кто в этом наставлении решает, кто где стоит в связке?

— Мастер, ведущий курс.

— То есть Гроув.

— То есть Гроув.

Настя встала, отряхнула накидку и вдруг почувствовала себя абсолютно, безобразно спокойной — тем спокойствием, которое приходило к ней в прошлой жизни в три часа ночи перед релизом, когда всё уже сломалось, и починить нельзя, и остаётся только работать.

— Тогда я не подпишу, — сказала она.

— Раэн...

— Ворн, послушай. — Она посмотрела на него сверху вниз. — Наставлению сорок лет. Оно построено на одном допущении: что слабый может только подавать. Это допущение неверно, и у меня в тетрадях лежит двадцать три человека, которые это доказывают. Если я подпишу и уеду в тёплую комнату на год, наставление останется. И на поле опять поставят слабого со стороны разрыва. И это будет Вил.

Она пошла вниз по лестнице и уже с площадки обернулась:

— Мне нужно, чтобы Гроув поменял связки. Всего-навсего. Я не собираюсь никого спасать собой, я собираюсь поменять схему расстановки. Это, знаешь ли, гораздо скучнее, чем в книжках, зато работает.

Кэдан Ворн сидел на ступеньке и смотрел ей вслед.

— Раэн, — сказал он. — А если Гроув откажет?

— Тогда, — сказала Настя, — я приду к тебе, и мы будем думать вдвоём. Потому что ты, если я правильно помню наставление, единственный на курсе, кому по силе положено выбирать себе связку самому.

И ушла.

## Схема расстановки

Мастер Гроув отказал.

Он выслушал её целиком — Настя говорила одиннадцать минут, разложив на его столе три листа: старую схему расстановки из наставления, свою схему и таблицу вдохов по двадцати трём кандидатам, — потом сложил руки на животе и сказал:

— Нет.

— Мастер...

— Раэн, — сказал Гроув. — Вы думаете, я не понимаю? Я прекрасно всё понимаю, я не первый год смотрю на ваши тетради, и с точки зрения дела вы правы. А теперь я объясню, почему всё равно нет, и вы, будьте любезны, дослушайте до конца.

Он поднял толстый палец.

— Первое. Расстановку на Пробуждение утверждает не мастер курса. Мастер курса её составляет. Утверждает ректор, за месяц, и с этого дня она вывешена на доске, и её видел весь курс, и родители половины курса тоже видели, потому что в этом году, как всегда, приедут смотреть. Изменение расстановки за две недели — это, Раэн, не педагогический вопрос. Это скандал.

Второй палец.

— Второе. Ваша схема ставит резерв не на разрыв, а во второй ряд, а на разрыв выводит основной поток. Знаете, чьи это дети? Я вам скажу: Кальц, Ойрен, Вельдер, Ворн. Четыре рода, три из которых сидят в Совете Плетений, а четвёртый — в казне. Вы предлагаете мне послать их детей вперёд, а детей мелких дворян и стипендиатов оставить сзади.

— Я предлагаю поставить вперёд тех, у кого запас, — сказала Настя. — Это не наказание, это логика. У разрыва нужен объём. Во втором ряду нужен канал.

— Я знаю, что это логика! — Гроув хлопнул ладонью по столу, и стаканчик с углями подпрыгнул. — Я двадцать два года смотрю, как логика проигрывает списку. Раэн, если я подам такую расстановку, ректор её не подпишет. И не потому, что он трус. Потому что через час после подписи сюда приедет отец Ондра Кальца и спросит, почему его сына поставили на разрыв, а Илзе Раэн, у которой дело в Совете, стоит сзади. И знаете, что он услышит? Что мастер боевой магии переписал наставление по тетрадям кандидата третьего года, у которой запас — одна единица с четвертью.

Настя молчала.

Гроув перевёл дух.

— Я вам больше скажу, — добавил он тише. — Я подавал такую расстановку. Один раз. Восемь лет назад.

— И?

— И мне её вернули с резолюцией «действовать по наставлению», — сказал Гроув. — А через год на Пробуждении погиб кандидат Тольм Ойс.

Настя подняла голову.

— Ойс?

— Старший брат вашего Вила, — сказал мастер Гроув. — Стоял со стороны поля. Полторы единицы запаса.

В комнате было очень тихо. За окном ровно, бесконечно шёл снег.

— Мастер, — сказала Настя наконец. — А Вил знает?

— Вил, — сказал Гроув, — поэтому сюда и поступил.

Она вышла от него в четвёртом часу и до вечера не разговаривала ни с кем.

Сидела в третьей аудитории, на полу, спиной к тёплой печной стене, с тетрадями, и делала то, что умела лучше всего: разбирала задачу на части, пока она не перестанет быть страшной и не станет просто длинной.

Итак. Расстановку утверждает ректор. Ректор не подпишет изменение, потому что изменение выглядит как переворот. Значит, менять расстановку нельзя.

Значит, менять надо не расстановку.

Настя перевернула лист и написала сверху: «Что ещё утверждается за месяц?»

И ниже, столбиком: «Расстановка. Порядок смен. Сигналы. Состав дежурной части. Список допущенных наблюдателей».

Порядок смен.

Она села прямее.

По наставлению курс держит купол четыре часа. Четыре часа для восемнадцатилетних — это вечность, поэтому смены расписаны: связки меняются каждые полчаса, по кругу, чтобы отдыхали. Порядок смен — это отдельный лист, скучный, технический, который никто, кроме мастера курса, в глаза не видел, потому что там одни номера.

Настя вытащила из стопки свою таблицу вдохов и начала считать.

Если связка меняется каждые полчаса и в связке двое, то за четыре часа каждый стоит у разрыва не больше двух смен подряд. А если ввести перекрёстную смену — когда меняются не парами, а по одному, со сдвигом, — то у разрыва в каждый момент оказывается человек, который стоит там первые пятнадцать минут, а не тридцатые.

А если ещё и сдвинуть график так, чтобы к моменту наибольшего давления — а давление, судя по хроникам, всегда растёт к третьему часу, — у разрыва стояли те связки, где резерв держит канал дольше одиннадцати вдохов...

Она писала до темноты. Потом зажгла свечу — руками, спичкой — и писала дальше.

В девять пришла Марта, принесла хлеб с салом и села рядом на пол, не спрашивая.

— Ты опять не ужинала.

— Марта, — сказала Настя, не поднимая головы. — Сколько времени нужно, чтобы обжечь двадцать три глиняные бляшки размером с монету?

Марта поперхнулась.

— Чего?!

— Бляшки. Плоские. С номером и меткой. Двадцать три штуки. И чтобы не бились, если уронить на лёд.

— Ну... сутки на сушку, потом печь... Дня три, если Кевра пустит к своей печи. — Марта прищурилась. — Зачем?

— Затем, что порядок смен на Пробуждении объявляют голосом, — сказала Настя. — Мастер кричит номер, связка меняется. При ветре и при том, что вокруг орут, половина не слышит и меняется на слух соседа. Я вчера читала хронику за прошлый год: там прямо написано, что дважды сменились не те.

— И бляшки?

— А бляшки, — сказала Настя, — каждый держит в кулаке. Своя. С номером смены и стороной. Ты не слушаешь, кто что кричит. Ты смотришь на свою бляшку, считаешь удары колокола и знаешь, когда ты идёшь и куда встаёшь. Это, Марта, называется не магия. Это называется инструкция в кармане.

Марта отломила себе хлеба и задумчиво прожевала.

— Двадцать три мало, — сказала она наконец. — Курс — сорок шесть человек. Если делать, то всем. И основным тоже, а то обидятся.

Настя посмотрела на неё.

— Марта.

— Что?

— Ты гений.

— Я гончар, — сказала Марта с достоинством. — Это почти одно и то же, только руки грязнее.

Порядок смен Гроув утвердил.

Он смотрел на новый лист минут пятнадцать, водя пальцем по столбцам, дважды пересчитал сам и один раз буркнул: «Тут ошибка... нет, не ошибка».

— Раэн, — сказал он наконец. — Это же полностью меняет картину боя.

— Это меняет только график, мастер. Расстановка та же. Люди на тех же местах. Просто у разрыва никто не стоит дольше пятнадцати минут, а к третьему часу там оказываются самые длинные каналы.

— Ректор это подпишет не глядя, — сказал Гроув с непонятным выражением. — Он порядок смен и не открывал никогда.

— Я знаю, — сказала Настя.

Гроув посмотрел на неё поверх листа.

— Вы страшный человек, кандидат.

— Мне это уже говорили, — сказала Настя. — Ещё одно, мастер. Бляшки.

— Какие бляшки?

Она рассказала. Гроув слушал, откинувшись, и под конец засмеялся — коротко, лающе.

— Обожжённая глина с номером, — сказал он. — Двести лет мы учим детей плести узоры, которых не видит глаз, а спасать их будет глиняная бирка за полмедяка.

— Обычно так и бывает, — сказала Настя.

Бляшки они делали три ночи.

Кевра, старая гончариха из посадской мастерской, куда Марта бегала с двенадцати лет, сначала отказалась наотрез: печь у неё топилась под заказ, а сорок шесть безымянных кругляшей заказом не считались.

— Кевра Стоева, — сказала Настя. — Сорок шесть кругляшей. Полдня печи. Я плачу вперёд.

— Чем?

Настя выложила на стол всё, что у Илзе Раэн было в мире: восемь медяков, зимнюю запасную рубаху и серебряную застёжку от накидки, единственную вещь, оставшуюся ей от родового дома.

Кевра посмотрела на застёжку, потом на Настю.

— Убери, — сказала она. — Марта, глину бери из левого корыта, там жирнее. И скажи ей, чтоб не мешалась под руками.

— Она распорядитель, — важно сказала Марта.

— Значит, пусть распоряжается в углу.

Настя распоряжалась в углу: чертила на бумаге разметку — номер связки крупно, сторона мелко, — и придумывала, как сделать, чтобы в темноте и в перчатках человек различал свою бляшку на ощупь.

Решение нашла Марта: с обратной стороны она продавливала бороздки. Одна бороздка — первый ряд. Две — второй. Три — распорядитель.

— Пальцем щупаешь и знаешь, — сказала она, — хоть в темноте, хоть с закрытыми глазами, хоть если реветь будешь.

Настя посмотрела на неё.

— Марта, а почему «если реветь будешь»?

Марта пожала плечами, не поднимая глаз от глины.

— Потому что я на Пробуждении в позапрошлом году носила воду, — сказала она. — Я видела, как оттуда уходят. Там все ревут, Раэн. И сильные тоже.

Раздавали бляшки в среду, после построения.

Настя ждала чего угодно — насмешек, вопросов, отказа брать «глиняный медяк» у резервницы, — и ничего этого не случилось. Курс разобрал бирки молча и очень серьёзно, и человек десять сразу сунули пальцы на изнанку, считая бороздки.

Ондр Кальц покрутил свою в руках.

— Раэн, — сказал он. — Тут написано «первый ряд».

— Да.

— Я на первом ряду. У разрыва.

— Да.

Ондр помолчал. Вокруг стало тихо: половина курса ждала, что скажет сын рода Кальц, у которого в Совете сидит отец.

— По старой расстановке, — сказал он, — на первом ряду в мою смену стоял Вил.

— Расстановка не менялась, — сказала Настя. — Изменился порядок смен. Ты в первом ряду четверть часа, во втором — полчаса, потом отдых.

— Почему я?

— Потому что у тебя сорок один запас и четыре вдоха, — сказала Настя. — Тебе нельзя стоять долго, но пятнадцать минут ты дашь такой объём, какой Вил не даст и за час. А Вил будет стоять за твоим плечом и подавать, и когда тебя начнёт трясти на четвёртом вдохе, он поведёт твоё плетение через свой канал, и ты продержишься ещё три.

Ондр смотрел на бирку.

— То есть я вперёд, — сказал он, — потому что я сильный.

— Именно поэтому.

— А не потому, что мой отец в Совете.

— Твой отец в Совете, — сказала Настя, — в этой таблице вообще не упомянут.

Ондр Кальц сунул бляшку в карман и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Нормально.

И пошёл к выходу, и половина основного потока пошла за ним, и в этот момент Настя поняла, что схема расстановки, кажется, действительно утверждена.

Предписание Клауде она не подписала.

Пришла в тот же кабинет, положила лист на стол и сказала:

— Магистр, я прошу изменить третий пункт. Первые два оставьте как есть: канал вне занятий не открываю, в парных плетениях вне расписания не участвую. Третий — снять.

Клауде смотрела на неё поверх очков очень долго.

— Вы отказываетесь от освобождения.

— Да.

— Причина?

— Если я не выйду, на моё место встанет Вилмар Ойс, — сказала Настя. — У него в позапрошлом году на этом поле погиб брат. Он всё равно выйдет — он для этого сюда и поступил, — но он выйдет в связке, которую составили по наставлению сорокалетней давности. Я не могу этого отменить. Я могу только стоять там же, где он, и следить, чтобы график работал.

Магистр Клауде сняла очки и потёрла переносицу.

— Кандидат Раэн, — сказала она. — Я тридцать лет в Совете и научилась узнавать людей, которые ищут смерти, прикрываясь долгом. Вы не из них, и это единственная причина, по которой я сейчас не запру вас в лазарете до конца месяца.

— Спасибо.

— Не благодарите. — Клауде взяла перо и вычеркнула третий пункт одной чертой. — Я снимаю освобождение и вписываю другое. Читайте.

Она писала долго, мелким твёрдым почерком. Настя читала вверх ногами и не сразу поняла.

«Кандидат Илзе Раэн допускается к испытанию Пробуждения в качестве наблюдателя-распорядителя порядка смен при мастере курса, с правом голоса при перестроении и без права самостоятельного открытия канала».

— Магистр...

— Вы хотели, чтобы график работал, — сказала Клауде, не поднимая головы. — Значит, вы будете стоять рядом с Гроувом и следить, чтобы он работал. Это, кандидат, ваша настоящая работа, а не стойка у разрыва с полутора единицами запаса. И это, между прочим, гораздо опаснее, чем вам сейчас кажется, потому что распорядителя, если что-то пойдёт не так, спросят первым.

Она подула на чернила.

— И последнее. Я остаюсь на Пробуждение.

— Вы?

— Я, — сказала магистр Клауде. — В качестве наблюдателя от Совета. Мне шестьдесят, у меня запас двадцать восемь и канал в три вдоха, я никому там не пригожусь. Но если ваша схема сработает, я хочу видеть это своими глазами и написать об этом сама. — Она подняла взгляд. — Потому что если об этом напишет кто-то другой, кандидат, там будет ваше имя и слово «самовольство». А если напишу я, там будет слово «метод».

Вечером Настя нашла Вила в холодной галерее у библиотеки, где он обычно занимался, потому что там никто не мешал.

— Ойс.

— Раэн. — Он поднялся, роняя тетрадь, поймал её у самого пола. — Ты чего?

— Хочу сказать тебе одну вещь, и мне неудобно её говорить, поэтому я скажу быстро, — сказала Настя. — Я знаю про твоего брата.

Вил очень медленно выпрямился.

— Гроув сказал?

— Гроув.

Он молчал, разглядывая тетрадь у себя в руках.

— Тольм держал девять вдохов, — сказал он наконец. — Я считал по хронике. Девять. А я держу одиннадцать. Я три года считал, сколько мне надо держать, чтобы не как он.

— Ты держишь одиннадцать, потому что у тебя талант, — сказала Настя. — Слушай меня внимательно. В новом порядке смен ты стоишь у разрыва во вторую четверть третьего часа. Пятнадцать минут. Не тридцать. И в паре с тобой Ондр Кальц, у которого сорок один запас и четыре вдоха канала, поэтому ты подаёшь, а он держит, и на пятнадцатой минуте вы оба уходите, даже если вам кажется, что вы можете ещё.

— А если не могу уйти? Если там...

— Вил. — Настя взяла его за плечи и слегка встряхнула. — Смотри на бляшку. Считай колокол. Уходишь по счёту, а не по ощущениям. Ощущения врут в свою пользу, я тебе это на первом же четверге сказала.

Вил кивнул. Потом ещё раз кивнул.

— Раэн, — сказал он. — А ты где стоишь?

— Я не стою, — сказала Настя. — Я считаю. Я теперь распорядитель порядка смен, у меня бумага с печатью Совета.

Вил посмотрел на неё и вдруг улыбнулся — впервые за все полтора месяца, что она его знала.

— Тогда нормально, — сказал он. — Ты считаешь хорошо.

Пробуждение назначили на восемнадцатое.

Накануне вечером во дворе академии жгли старые ветки — примета такая, чтобы «дым увидели», — и весь курс стоял вокруг костра, сорок шесть человек, и было очень тихо, потому что все всё понимали.

Кэдан Ворн подошёл к ней, когда огонь уже опадал.

— Ты не в связке, — сказал он.

— Я распорядитель.

— Знаю. Я видел приказ. — Он смотрел в огонь. — Раэн, я всё-таки не понимаю одного. Ты полтора месяца делала так, чтобы выжить. И сделала. И теперь ты выходишь на поле, где тебе не нужно быть.

Настя грела руки над углями.

— Ворн, — сказала она. — Хочешь, расскажу, как я умирала?

Он повернул голову.

— В той истории, которую я знаю, — сказала Настя, — девочка по имени Илзе выходит на Ледяное поле, стоит у разрыва, потому что так написано в наставлении, и на третьем часу закрывает собой сильного мага. Ей дают один абзац. Красивый. Дальше история идёт без неё.

— И?

— И я полтора месяца думала, как из этого абзаца выбраться. — Она подняла глаза. — А выбраться, оказывается, нельзя. Можно только сделать так, чтобы на месте этого абзаца стояла таблица. График смен, бирки с номерами и двадцать три человека, которые умеют считать вдохи. Тогда история просто не находит, кем закрывать.

Кэдан долго молчал.

— Мне не нравится эта твоя история, — сказал он наконец.

— Мне тоже, — сказала Настя. — Поэтому мы её переписываем. Не сюжет, Ворн. Инструкцию.

Костёр осел, выбросив вверх сноп искр, и они полетели в чёрное небо, где над Академией Стужи, как всегда в середине зимы, не было видно ни одной звезды.