# Сигнал с Трёхсолнечной

Дрейвен Айронскай

Первый контакт должен был быть триумфом. Мы отправили посла, всех лучших. Он вернулся с одним словом, произнесённым не его голосом, и осколком технологии, которую земная наука не может разобрать.Теперь я ловлю каждый его слова в надежде на повторный контакт. Если он был их послом, то что они с ним сделали? И главное — почему его глаза светятся ровно в той же частоте, что и сигнал, с которого всё началось?

## Глава 1. Одно слово чужим голосом

Капсула пришла сама.

Это первое, что нужно понять про ту ночь: никто её не вёл. Стыковочный компьютер «Тишины» пять часов подряд писал в журнал одну и ту же строку — объект приближается, курс расчётный, коррекций не зафиксировано. Ни одного импульса маневровых. Ни одного грамма топлива. Мёртвая жестянка шла к нам через восемь миллионов километров пустоты так уверенно, будто её кто-то нёс на ладони.

Я сидел на связи и слушал. Работа у меня такая — слушать. Двенадцать лет я снимаю шум с антенн, чищу его от солнечного треска и раскладываю на частоты, и за двенадцать лет я привык, что космос молчит на всех языках сразу.

В ту ночь он молчал как-то иначе. Плотно. Так молчит человек в соседнем кресле, когда ему есть что сказать, но он ждёт, пока ты сам спросишь.

— Корсак, ты видишь? — голос Гали из рубки, сухой, как всегда, когда ей страшно. — Она не тормозит.

— Вижу.

— Она должна тормозить.

— Она должна была не вернуться, — сказал я. — Но вот же.

Капсула коснулась причального кольца так мягко, что датчики удара даже не проснулись. Я потом пересматривал запись раз двести. Там нет ни одного кадра, где она стыкуется. Есть кадр, где она рядом. И следующий, где она уже пристыкована. Между ними — сорок миллисекунд, в которые не поместится ничего, кроме вопроса.

Внутри был Эрик Тан.

* * *

Про Эрика надо сказать отдельно, потому что все, кто пишет сейчас об этой истории, пишут про посла, а посол — это должность. Эрик был человеком.

Мы делили каюту четыре месяца, пока станцию доводили до ума. Он храпел. Он варил кофе из порошка так, что тот превращался в глину, и всё равно пил, и всё равно предлагал мне. У него была дочь на Земле, восемь лет, и он раз в неделю записывал ей сообщения, где рассказывал про звёзды такие вещи, за которые любой астрофизик выгнал бы его из аудитории. Про то, что Трёхсолнечная моргает, потому что три солнца там играют в прятки. Про то, что пустота на самом деле тёплая, просто мы не с той стороны меряем.

Его выбрали из сорока кандидатов. Всех лучших мы туда отправили, а он был лучше лучших: спокойный до неприличия, с реакцией пилота и терпением рыбака.

Восемнадцать суток назад его капсула ушла к источнику сигнала. Через два часа связь оборвалась на полуслове. Не на помехах — на полуслове. Он сказал: «Вижу, что это не...» — и всё.

Мы записали его в потери на четвёртые сутки. Я лично закрыл его канал в системе. Есть такая процедура, две галочки и подтверждение, тридцать секунд.

Тридцать секунд — это очень долго, если ты в это время смотришь на имя человека, который варил тебе глиняный кофе.

* * *

Люк открыли в четыре двадцать. Я стоял третьим, за медиком и Галей, и первое, что я почувствовал, — запах.

Не гари. Не пота. Не той кислой вони регенерации, которой всегда пахнет из тесных объёмов. Пахло грозой. Тем самым, от чего на Земле в июле дышится жадно и весело: озоном, мокрой пылью, ожиданием.

В восьми миллионах километров от ближайшей молнии.

Эрик сидел в ложементе прямо, ремни расстёгнуты, шлем на коленях. Скафандр целый. Лицо целое. Он похудел, отрос неровной бородой, и на левой скуле у него было пятно, похожее на след от прижатой ладони — но не синяк, а как будто загар. Ровный, тёплый, аккуратный по краю.

Медик присела рядом, посветила ему в глаза и очень тихо сказала одно слово, которое я не расслышал, но по спине понял.

Зрачки Эрика не сузились на свет.

Они светились сами. Фиолетовым, слабо, ровно — так светится циферблат старых часов в темноте, если долго держать его у лампы.

— Эрик, — позвал я. — Это Влад. Ты дома.

Он повернул голову. Медленно, не так, как поворачивают на голос, а так, как поворачивают антенну, — по дуге, до точного упора.

И сказал одно слово.

Я не могу записать его буквами так, чтобы вы услышали. Слово было русское. Обычное, домашнее, я знаю его с детского сада.

— Скоро.

Только произнёс его не Эрик.

Голос был чужой не в том смысле, в каком бывает чужим голос простуженного или пьяного. У Эрика был низкий, тягучий бас, он им пел, фальшиво и с удовольствием. А это слово прозвучало сразу в двух высотах, одна поверх другой, и обе не совпадали с ним. Как будто кто-то нажал две клавиши на инструменте, который умеет притворяться человеком, но не знает, какая нота у человека главная.

Галя вцепилась мне в предплечье так, что потом остались следы от пальцев.

— Он ведь это сказал? — прошептала она. — Я не одна это слышала?

— Не одна.

А потом он разжал вторую руку, и мы увидели осколок.

* * *

Он лежал у него на ладони, и ладонь под ним была чистая, без ожога.

Размером с кулак ребёнка. Формы, которую невозможно нарисовать по памяти: я пробовал шесть раз, и шесть раз выходило разное. Грани сходятся не туда. Ребро, которое взгляд считает передним, при повороте оказывается дальним, и это не оптический фокус, я проверял по камере с двух ракурсов — камера видит то же самое.

Из него шли волны. Не свет — именно волны, голубые, редкие, они выходили из граней и таяли в воздухе на расстоянии ладони, как круги по воде, только вверх.

За следующие трое суток мы сделали с этим осколком всё, что позволяла станция.

Масса: 340 граммов. Через час — 340 граммов. Ещё через час — 1 килограмм 90 граммов. Весы исправны, я перевешивал эталон, эталон стабилен.

Твёрдость: алмазный резак стачивается о него, не оставляя следа. Не царапины — следа. Пыль от резака есть, борозды нет.

Температура: ровно тридцать шесть и шесть. Всегда. В морозильной камере — тридцать шесть и шесть. Гале от этого стало дурно, она вышла и минут двадцать не возвращалась.

Спектр излучения: пусто. Приборы говорят, что волн нет. Глаза говорят, что волны есть. Камеры на стороне глаз.

Я записал всё это в отчёт сухими строчками и в конце дописал строчку не по протоколу: «Земная наука не имеет инструмента, которым это можно разобрать. У нас нет даже вопроса, который к этому подходит».

Начальство отчёт приняло. Мне ответили, что группа изучения вылетает через одиннадцать месяцев.

Одиннадцать месяцев.

* * *

Эрика поместили в изолятор — не за решётку, конечно, просто в медотсек с прозрачной переборкой. Он не сопротивлялся. Он вообще ничего не делает по своей воле: сидит, дышит, смотрит в переборку. Пульс сорок восемь, ровный, как метроном. Он не ест, и за восемнадцать суток не потерял ни грамма.

Раз в несколько часов он говорит.

Всегда одно слово. Всегда тем же двойным голосом. Между словами проходит от двух до девяти часов, и я научился ждать, как ждут клёва.

Я поставил у переборки три микрофона и веду запись непрерывно, все сто шестьдесят восемь часов в неделю, и слушаю сам, потому что автоматика режет то, что считает шумом, а я больше не доверяю ничьему представлению о шуме.

Вот что у меня есть на сегодня.

Скоро.

Тише.

Мама.

Считай.

Восемь.

Первые четыре я записал и не понял. На пятом у меня похолодели руки.

Потому что я разложил его голос на частоты — привычка, двенадцать лет, я всё раскладываю на частоты, — и увидел то, чего быть не может.

Несущая частота его мерцающих зрачков — сорок семь и три десятых герца. Я мерил её камерой с высокой скоростью съёмки, дважды, разными приборами.

Несущая того самого сигнала с Трёхсолнечной, ради которого мы восемь лет сюда летели, ради которого построили эту станцию и отправили туда живого человека, — сорок семь и три десятых герца.

Совпадение до третьего знака.

Это не может быть совпадением. Человеческий глаз не умеет мерцать. Ему нечем.

Значит, вопрос теперь звучит не так, как его задают на Земле. Там спрашивают: что случилось с послом? Это неправильный вопрос, он предполагает, что случилось с ним.

Я спрашиваю иначе. Если Эрика послали к ним как посла — то кого они послали к нам? И что должен сделать посол, вернувшись домой?

Посол передаёт сообщение. По слову за раз.

* * *

Сегодня в три ноль восемь он сказал шестое слово.

Я сидел в двух метрах от переборки с кружкой того самого глиняного кофе — заварил по его рецепту, дурацкая привычка, — и записывал показания.

Эрик повернул голову по дуге, до упора, и посмотрел не на меня.

Он посмотрел на кружку.

И произнёс, двумя голосами сразу:

— Владислав.

Меня зовут Владислав.

За восемнадцать суток он ни разу никого не назвал по имени. И ещё одно: моё имя не помещается в его список. Скоро, тише, мама, считай, восемь — это слова, которые может знать любой, кто разобрал наши передачи по кускам.

Имя человека, который сидит в двух метрах, знает только тот, кто сюда смотрит.

Я поставил кружку на пол, очень аккуратно, чтобы не звякнуло, и включил вторую камеру.

До седьмого слова оставалось четыре часа.

## Глава 2. Седьмое слово

Я не дождался четырёх часов.

Он сказал седьмое слово на двадцать третьей минуте третьего часа, когда я разбирал запись шестого слова и проверял фоновый шум. Сигнал детектора — я оставил его включённым, потому что он заметил моё имя, а я не знал, что ещё он умеет замечать, — дёрнулся на столе. Я обернулся.

Эрик сидел в той же позе, в какой сидел всегда: спина прямая, ладони на коленях, взгляд в одну точку на переборке, где мой предшественник, инженер Щукин, замазал ржавое пятно белой краской. Эрик смотрел на это пятно восемнадцать суток. Я думал, он смотрит мимо, в глубину металла, в то, что за переборкой. Ошибка.

Он смотрел на краску.

— Фил, — сказал он.

Два голоса. Один — его, сорванный, сухой, слишком низкий для того горла. Второй — не его. Тот, второй, был ровный, без интонации, как механизм, и от этого слова пахли в мороз. Я слышал этот второй голос раньше, только на записях с Трёхсолнечной, в файлах, которые мы расшифровывали годами. Он был там. Оттуда.

Он смотрел на меня.

— Фил, — сказал он в третий раз, и я наконец услышал слово целиком, как раньше не слышал, потому что в записи оно распадалось на две буквы, которые я принял за помеху.

— Меня зовут Владислав, — сказал я. Голос у меня не дрогнул. Я тренировался восемнадцать суток, чтобы голос не дрожал. — Ты же сам меня так назвал. Забыл?

Эрик моргнул. Мерцание вернулось — сорок семь и три десятых, я успел поймать три цикла — и погасло снова.

— Фил, — сказал он. — Фил. Не Владислав. Фил.

Шестое слово было ошибкой. Седьмое — правильным. Он назвал меня не так, как зовут меня, а так, как зовут… кого?

Я сел. Не на пол, нет — я уже сидел, я не помню, как сел, наверное, ноги подкосились, и это было очень человеческое, очень правильное движение, потому что изнутри меня вытащили опору.

— Кто такой Фил? — спросил я. Не у него. У себя. Вслух.

Эрик наклонил голову. Медленно. По дуге, до упора, как раньше. Как будто голова у него была не на сухожилиях, а на шарнире.

— Тот, кто умел слышать, — сказал он.

И замолчал.

Фил Майер — специалист по ксенолингвистике, первый, кого отправили слушать сигнал с Трёхсолнечной в одиночку, за восемь лет до официальной экспедиции. Он слушал один, без экипажа, четырнадцать месяцев. Потом перестал выходить на связь. Его станцию нашли пустой: записи обрывались на середине сеанса, краска на переборке была свежей, а кофе — заваренным, ещё тёплого в приёмнике. Он исчез, не допив кружку.

Это была та самая история, которую нам рассказали при зачислении как байку, как легенду, как способ напугать новичков. Фил Майер. Станцию запечатали. Её никто так и не разобрал.

Кроме того, кто здесь сидит.

Эрик посмотрел на мою кружку — ту самую, глиняную, с кофе, заваренным по его рецепту, который я пил зря, который я пил, думая, что это его привычка.

— Ты завариваешь по его рецепту, — сказал Эрик. — Я знаю этот запах. Я его пил.

Глаза у него снова погасли. Мерцание стояло на нуле целых ноль десятых.

— Я был последним, кто видел Фила живым, — сказал он. — До того как они забрали меня, я сидел в его кресле. В его станции. Я пил его кофе. Из его кружки. И я назвал тебя его именем, потому что твою привычку выдумал не ты, Владислав.

Он произнёс моё имя правильно. Один голос. Свой.

— Мою привычку выдумал ты, — сказал он. — Когда смотрел на меня сквозь стекло, думал, что я не вижу. А я видел. Ты скопировал его до мелочей. Даже кружку. Даже рецепт. Даже то, как ставишь её на пол, чтобы не звякнуло.

Я смотрел на него. Мерцание его зрачков стояло на нуле, и впервые за восемнадцать суток это были не глаза — это были просто глаза. Человеческие. С усталостью. С чем-то ещё, чему я не находил имени.

— Ты всё это время притворялся? — спросил я шёпотом.

— Нет, — сказал он. — Я всё это время вспоминал.

Она принадлежала Филу Майеру.

Эрик — или тот, кем он теперь был, — потянулся к моей кружке. Осторожно. По-хозяйски. Как будто эта кружка была его, а я — всего лишь гость, который её занял.

— Ты спрашиваешь, что они с ним сделали, — сказал он, беря кружку пальцами Фила. — Правильный вопрос. Только не «что они сделали с послом».

Он отпил. Поставил кружку на пол. Ровно в то место, где стояла моя. Точно по следу.

— Вопрос в том, — сказал он, и голос его снова раздвоился, два голоса, один — свой, один — чужой, — кого они сделали из меня.

Кружка стояла на полу. На ней, по ободу, там, где раньше не было, проступила тонкая линия — ровная, как от резака, — и по ней из глины сочилась чёрная жидкость, густая, маслянистая, которая не капала, а стекала вниз, по ножке, к полу, и пол под ней не впитывал её, а она росла, ширилась, тянулась к моим ботинкам.

Я отшатнулся. Тело сработало раньше, чем мозг, и это спасло мне жизнь, потому что жидкость, коснувшись пола, не остановилась — она пошла по полу, как вода по масляной плёнке, и там, где прошла, остался чёрный след, как будто пол горел.

— Владислав, — сказал Эрик. Два голоса. Ровно. — Посол передаёт сообщение. По слову за раз. Я передал семь. Оставалось ещё одно слово, и я не хотел, чтобы ты его услышал. Но ты услышал бы всё равно. Ты же умеешь слышать. Как Фил.

Он посмотрел на кружку с чёрной жидкостью. Потом на меня.

— Восьмое слово — это не слово, — сказал он. — Это имя. Моё имя. То, которое они дали мне там.

И прежде чем я успел спросить, он открыл рот — широко, не по-человечески, до треска в челюсти, — и из его горла, из-под языка, из глубины, поднялось то, что не могло быть словом, потому что оно звучало на частоте сорок семь и три десятых герца, той самой, на которой мерцали его зрачки и на которой восемь лет пела Трёхсолнечная.

Я услышал имя.

Я не смог его повторить. Я не смог его записать. Я не смог даже его удержать — оно прошло сквозь меня, как холод, и оставило в памяти дыру, точно по форме имени, но без букв.

Это была не частота сигнала.

Это был пульс того, кто теперь носил Эрика, — и пульс у него был не его.

Кружка на полу лопнула. Чёрная жидкость хлынула, и в ней, на обломке глины, я увидел то, что Фил Майер спрятал от всех за восемнадцать лет до меня, — маленький, с ноготь, осколок, который светился не светом, а ровной, знакомой, до третьего знака частотой мерцания зрачков человека, который теперь сидел напротив меня и улыбался.

— Я принёс его обратно, — сказал он. — Как и должен был сделать посол.