# Шестнадцать лет без тебя (фрагмент)

Людмила Тихонова

В девятнадцать лет Аня взяла конверт. В нем было ровно столько, чтобы уехать из города и родить, и ровно столько, чтобы никогда не возвращаться. Мать Артема поставила условие простое: ты исчезаешь, он уезжает учиться, все остаются целы.Прошло шестнадцать лет. У Ани свое маленькое ателье, съемная двушка на окраине и сын, который вытянулся за лето и стал похож на отца так, что по утрам страшно поднимать глаза.Мишу берут в лицей на бюджетное место. На линейке первого сентября директор благодарит главного попечителя школы. Артем Волошин стоит в трех метрах, разглядывает мальчика с его подбородком и его привычкой щуриться на солнце.И Аня понимает: конверт был выдан ей не навсегда, а всего на шестнадцать лет. Срок вышел. Теперь придется решать, что дороже, правда или тишина, которую она покупала половину жизни.

# Шестнадцать лет без тебя. Людмила Тихонова

## Глава 1. Три метра

Асфальт во дворе лицея нагрелся так, что жар чувствовался сквозь тонкую подошву.

Аня стояла во втором ряду родителей, у самой клумбы, и держала сумку перед собой обеими руками. Сумку она сшила сама три года назад, из остатков плащевки. Ручки протерлись в двух местах, но если держать вот так, снаружи этого не видно.

Над крыльцом висели три флага. Российский, областной и лицейский, синий с золотой совой. Сову вышивали на машине, и Аня с первого взгляда увидела, что у птицы косит правое крыло. Ткань стянуло по контуру, потому что поленились подложить флизелин. Сова вышла кривобокой и смотрела куда-то мимо детей.

Больше этого никто не замечал.

Впереди стояла женщина в льняном пиджаке цвета топленого молока. Лен был хороший, плотный, дорогой. А рукав сидел криво. Окат подтянули вверх, головку присборили не с той стороны, и когда женщина поднимала руку поправить дочери бант, спина у пиджака вставала горбом.

Тысяч сорок, подумала Аня. Сорок тысяч за вещь, в которой не справились с рукавом.

Она всегда так делала, когда нервничала. Считала чужие швы.

— Мам, ну хватит.

Миша стоял рядом, весь красный от воротника, который она вчера ему перешивала до половины первого ночи. Рубашка была с рынка, но воротник Аня посадила заново, на дублерин, и теперь он лежал ровно, как у людей.

— Что хватит?

— Ты на всех смотришь.

— Я не на всех.

— Ты смотришь так, будто их сейчас будешь мерить.

Аня опустила глаза в асфальт. Он был прав. Она стояла среди чужих родителей и мысленно распарывала их по швам, потому что иначе пришлось бы смотреть на своего сына, а на своего сына сегодня смотреть было тяжело.

За лето он вытянулся на девять сантиметров. Она знала точно, потому что мерила его сантиметровой лентой в июне и мерила в августе, когда перешивала брюки. Девять сантиметров. И вместе с ними у него появилось лицо.

Не мальчишеское уже. Подбородок вылез вперед, как будто его отлили в другой форме, и когда Миша щурился на солнце, у него дергалась левая бровь.

По утрам она научилась не поднимать на него глаза сразу. Сначала чайник, потом хлеб, потом уже сын.

— Ань!

Через головы махала Света, соседка по лестничной клетке, у нее дочка шла в восьмой.

— Пробились все-таки? На бюджет?

— На бюджет, — сказала Аня.

— Ой, молодцы какие. Там же конкурс зверский, у нас Ленка не прошла, платно взяли. Двадцать две тысячи в месяц, представляешь?

Аня представляла. Двадцать две тысячи это была ровно ее выручка за хороший месяц, когда шли выпускные или свадьбы.

— Он математику сдал на девяносто восемь, — сказала она и тут же пожалела. Прозвучало как хвастовство.

— Ну весь в отца, значит, — сказала Света и полезла в сумку за телефоном.

Аня посмотрела на клумбу. Там доцветали бархатцы, жухлые, в пыли.

Света это сказала без всякого умысла. Она всегда так говорила, машинально, как говорят «на здоровье». Она вообще была уверена, что Анин муж погиб где-то далеко и давно, потому что однажды, лет девять назад, Аня на такой же вопрос ответила «его нет», и Света дорисовала остальное сама.

Так почти всегда и получалось. Аня никогда не врала прямо. Она просто оставляла в разговоре пустое место, и люди с удовольствием заполняли его собственными догадками, а потом сами же в них верили и больше не спрашивали.

Шестнадцать лет тишины сложились не из одной большой лжи, а из тысячи маленьких пауз.

— Классы, стройся! Десятый А, ко мне!

Миша дернулся.

— Ладно, я пошел.

— Стой.

Она поймала его за плечо, повернула к себе и одним движением, привычным, как дыхание, оправила ему воротник и провела ладонью по лацкану пиджака. Пиджак был ее работы, из отреза, который заказчица оставила два года назад и не забрала. Темно-синий, шерсть с вискозой. Она шила его три вечера и знала в нем каждый сантиметр.

— Не сутулься. И не держи руки в карманах, оттянешь.

— Мам.

— Что?

Он помялся. Посмотрел куда-то в сторону спортивной площадки.

— А если они спросят, кем родители работают.

— Скажешь, мама шьет.

— Так и сказать? Шьет?

— У мамы свое ателье, — сказала Аня ровно. — Это правда. Точка. И не надо перед ними отчитываться, Миш. Тебя взяли на бюджет, а половину из них взяли за деньги. Это ты им нужен, а не они тебе.

Он хмыкнул, но плечи у него встали ровнее.

— Иди.

Он пошел, длинный, в ее пиджаке, и она стояла и смотрела ему в спину, и спина у него была не ее.

Линейка началась в десять. Солнце уже жарило по-августовски, хотя было первое сентября, и первоклассницы в белых бантах у самого крыльца начали клониться, как срезанные.

Директор говорила в микрофон, и микрофон свистел.

— Дорогие ребята, дорогие родители. Наш лицей вступает в свой двадцать третий учебный год...

Аня слушала вполуха. Она смотрела на женщину в льняном пиджаке и думала, что если бы ей дали этот пиджак на час, она бы выпорола рукав и посадила его заново, и женщина потом полжизни ходила бы к ней и приводила подруг.

Так у нее и появлялись клиентки. По одному распоротому рукаву.

— ...и, конечно, отдельные слова благодарности. Вы все видели наш новый корпус. Видели лабораторию. Видели спортивную площадку, которой нет больше ни у одной школы в городе.

По рядам прошло уважительное движение.

— Все это стало возможно благодаря человеку, который сам когда-то учился в этих стенах. Который не забыл свою школу. Главный попечитель нашего лицея, генеральный директор группы компаний «Волошин и партнеры», Артем Сергеевич Волошин!

Аня не сразу поняла, что произошло с воздухом.

Просто стало нечем дышать, и звук как будто отодвинули на два шага назад, и микрофонный свист превратился в тонкую линию где-то очень далеко.

Она смотрела на крыльцо.

Он поднялся по ступенькам, и это заняло секунды три, а ей хватило.

Костюм. Серый, слишком темный для сентября, но идеальный. Такой идеальный, что даже больно. Пиджак сидел как влитой, потому что его шили на человека, а не на манекен: линия плеча шла точно по его плечу, и лацкан лежал без единого залома, и брюки падали на ботинок ровно настолько, насколько нужно, ни складкой больше.

Итальянская шерсть, летняя, с легкой открытой структурой. Тысяч на четыреста. Может, на пятьсот.

Аня стояла и считала чужой шов, потому что если перестать считать, то придется признать, что в трех метрах от нее стоит отец ее сына.

Он взял микрофон.

— Здравствуйте.

Голос сел ниже. Раньше он был выше и быстрее, и в нем всегда торопились слова.

— Я не буду долго. Я здесь учился. В этом дворе. Вон там, у забора, была курилка, и я думаю, она никуда не делась.

Родители засмеялись. Кто-то захлопал.

Аня не смеялась. Она смотрела на его руку, на то, как он держит микрофон, обхватив снизу, четырьмя пальцами, а большой отставив. Он всегда так держал. Бутылку, ручку, ее запястье.

— Мне здесь дали три вещи, — сказал он. — Научили считать. Научили не врать учителям. И научили, что если ты сам не решишь свою задачу, за тебя ее решит кто-нибудь другой, и решение тебе не понравится.

Он помолчал секунду.

— Вот это, наверное, главное. Всем удачного года.

Хлопали долго.

Аня стояла и держала сумку так крепко, что протертая ручка врезалась в ладонь, и это было хорошо, потому что от боли в ладони думалось яснее.

Шестнадцать лет.

Она была уверена, что у нее в запасе целая жизнь.

Кухня. Не ее кухня, чужая, огромная, с окном во всю стену. Ирина Павловна поставила перед ней чашку, к которой Аня не притронулась, и села напротив, аккуратно сложив руки.

— Аня, я не буду называть тебя дурой. Ты не дура. Ты просто девятнадцатилетняя.

Конверт лежал между ними на столе. Плотный, белый, из хорошей бумаги. Такие бывают у нотариусов.

— Здесь достаточно, чтобы уехать. И чтобы родить. И чтобы первый год не думать о деньгах вообще.

— Я не...

— Ты дослушай. У Артема через двенадцать дней самолет. Он учится четыре года. Если ты сейчас пойдешь к нему с этим животом, он никуда не полетит, и через полтора года вы будете ненавидеть друг друга в однокомнатной, а через три он поймет, чего лишился, и будет ненавидеть уже только тебя.

Голос у нее был спокойный. Никаких угроз, никакого крика. Она говорила так, будто читала прогноз погоды.

— Я не отнимаю у тебя ребенка. Я тебе его оставляю. Просто вместе с ним ты берешь и все остальное. Молчание тоже.

Аня взяла конверт двумя руками, как берут горячее.

Бумага была прохладная и очень гладкая. Клапан заклеен ровно, без единого пузыря, и уголок кто-то аккуратно подогнул, чтобы удобнее было вскрывать. Аня почему-то запомнила именно этот подогнутый уголок. Он означал, что конверт готовили заранее, спокойно, за столом, может быть даже вчера.

— А если я потом... — она сглотнула. — Если потом захочу?

— Не захочешь, — сказала Ирина Павловна.

Она встала и отнесла нетронутую чашку в раковину.

— И вот еще что. Если он когда-нибудь сам тебя найдет, это будет его выбор, а не твой. Я в это не полезу. Но искать он не будет, Аня. Мальчики в двадцать лет не ищут.

Тогда это прозвучало как приговор.

Только потом, много лет спустя, разбирая по вечерам чужие подолы, Аня поняла, что это была единственная фраза за весь разговор, в которой Ирина Павловна ошиблась вслух. Она сказала «не будет». Не «не сможет».

Артем спускался с крыльца.

Он сошел по ступенькам, кивнул директору, пожал руку какому-то мужчине в голубой рубашке и пошел вдоль первого ряда родителей, туда, где стояли учителя.

И остановился.

Между ними было три метра. Может, три с половиной. Ровно та ширина, на которую в ателье раскатывают отрез, когда мерят по полу.

Он смотрел на нее.

Аня видела, как это происходит по частям, будто кто-то медленно поворачивал ручку. Сначала просто взгляд, скользящий, вежливый, взгляд человека, который смотрит на толпу и никого не видит. Потом он зацепился. Потом остановился. Потом у него что-то дрогнуло около рта, и он моргнул, один раз, слишком долго.

— Аня, — сказал он.

Не громко. Она не услышала, она прочитала по губам.

И не спросил. Сказал.

Ей нужно было ответить. Кивнуть. Улыбнуться, как улыбаются бывшим одноклассникам через шестнадцать лет, легко и без веса, мол, надо же, сколько зим.

Она не смогла шевельнуть лицом.

Рука сама пошла к сумке, пальцы нащупали замок и стали его тереть, туда и обратно, туда и обратно, как она терла кромку ткани, когда решала, брать заказ или отказать.

Он сделал полшага вперед.

И в этот момент из ряда десятого А кто-то громко засмеялся, и все головы повернулись, и Артем тоже повернул голову.

Прямо туда.

Миша стоял четвертым от края, длинный, в темно-синем пиджаке, и щурился на солнце, потому что оно било прямо в глаза. Левая бровь у него дергалась. Подбородок был выставлен вперед, чуть вбок, тем самым упрямым движением, которое Аня шестнадцать лет считала своим семейным и о котором знала, что оно не ее.

Артем смотрел на мальчика.

Смотрел долго. Дольше, чем смотрят на чужого ребенка.

Потом медленно, очень медленно повернул голову обратно к Ане.

И у нее внутри опустилось все разом, как падает ткань, когда из нее выдергивают последнюю наметочную нить.

## Глава 2. Тишина в кредит

Игла вошла в шов и сломалась.

Аня даже не сразу поняла, что произошло. Просто машинка коротко хрустнула, лапка дернулась, и на белом шелке остался кривой стежок, уползающий вбок на два миллиметра.

Она подняла лапку. Отрезала нитку. Сидела и смотрела на обломок иглы, торчащий из иглодержателя.

За шестнадцать лет работы она ломала иглу от силы раз пять. И всегда потому, что думала не о шве.

Ателье называлось «Иголка», занимало полуподвал в доме на Полевой и состояло из двух комнат. В первой стояли две машинки, оверлок и манекен, которого Аня почему-то с самого начала звала Зиной. Во второй была примерочная с зеркалом в полный рост и занавеской вместо двери.

Она поменяла иглу, распорола испорченный участок и легла на этот шов заново. Руки делали свое, ровно, спокойно, красиво. Руки у нее никогда не выходили из строя. Ломалось всегда что-то выше.

Наверху хлопнула подъездная дверь. Потом застучали кроссовки по ступенькам.

— Мам, я пришел.

Миша ввалился, скинул рюкзак на стул и сразу полез в холодильник, где стояли ее контейнеры с обедом.

— Пиджак повесь.

— Ага.

— Миш.

Он вернулся, снял пиджак и повесил на плечики. Это она в него вбила года в четыре, и оно единственное держалось.

— Ну как?

— Нормально. — Он жевал. — Химичка нормальная. Классуха такая, сразу про поведение полчаса. По математике сказали, что у них там олимпиадная группа, надо пробоваться.

— Пробуйся.

— Ага.

Он замолчал, и Аня по звуку этого молчания сразу поняла, что сейчас будет.

Она нажала на педаль и повела строчку.

— Мам.

— М.

— К нам сегодня заходил этот. Который на линейке выступал. Волошин.

Строчка ушла в сторону.

Аня остановила машинку, подняла лапку, потянула ткань на себя и стала аккуратно снимать шов иголкой-распарывателем. Три сантиметра. Она распарывала их дольше, чем нужно.

— И что.

— Ничего. Зашел с директрисой, посмотрел, спросил, всем ли учебников хватило. Потом про какую-то стипендию сказал. Типа у них программа, десять человек по успеваемости, платят каждый месяц.

— Хорошо.

— Мам, ты не слушаешь.

— Слушаю.

— Он спросил, как меня зовут.

Распарыватель соскочил и пропорол шелк. Маленькая дырка, миллиметра три, прямо посреди полочки. Заказ на выпускное платье. Сорок восемь тысяч.

Аня положила распарыватель на стол.

— И ты сказал.

— Ну а что, мне молчать? Все говорили, он по кругу спрашивал. Соколов Михаил. Он еще переспросил, Михаил как по батюшке.

— И?

— Викторович. — Миша пожал плечами. — Он кивнул и дальше пошел.

В подвале было тихо. Гудел оверлок в спящем режиме, капала вода в раковине, и Аня слышала, как у нее в ушах стучит собственная кровь.

— Мам, ты чего белая?

— Душно.

— Тут всегда душно. — Он подошел, взял ткань, посмотрел на дырку. — Ой. Это дорогое?

— Заштопаю.

Он потоптался рядом. Ему было пятнадцать, он вырос за лето на девять сантиметров и все еще не умел уходить, когда чувствовал, что с матерью что-то не то.

— Мам.

— Ну?

— А почему я Викторович?

Она подняла глаза. Первый раз за вечер посмотрела на него прямо, и зря, потому что там опять был этот подбородок.

— Потому что дед Виктор.

— Это я знаю. Я не про деда. — Он сунул руки в карманы, потом вспомнил и вынул. — Просто у всех отчество по отцу. А у меня по деду.

— У тебя по деду, потому что я так решила.

— А его как звали?

Аня взяла ножницы. Переложила их. Взяла обратно.

— Миш, мы сто раз говорили.

— Мы ни разу не говорили, — сказал он тихо. — Ты каждый раз говоришь, что мы говорили. Ты говорила, что он уехал и что его нет. И все. Мне пятнадцать, мам.

— Я знаю, сколько тебе.

— Тогда скажи имя. Просто имя. Мне даже фамилия не нужна.

Она сидела и держала ножницы, и все, что она могла, это не сжимать пальцы, потому что кольца у ножниц были тугие и оставляли следы.

— Он был неплохой человек, — сказала она наконец. — И он про тебя не знал. Это не он от нас ушел. Это я так сделала.

Миша молчал.

— Зачем?

— Затем, что мне было девятнадцать, и я думала, что так будет лучше для всех.

— А сейчас думаешь?

— Сейчас я думаю, что тебе надо доесть и сесть за физику, — сказала Аня.

Он смотрел на нее еще секунды три. Потом взял контейнер и ушел за занавеску, в примерочную, где у него стоял ноутбук, потому что дома с сентября шел ремонт у соседей сверху и работать было невозможно.

Занавеска качнулась и встала.

Аня положила ножницы и закрыла лицо ладонями. Ладони пахли металлом и мелом.

Телефон завибрировал в восемь двадцать.

Незнакомый номер, городской, с восьмеркой. Аня подумала, что это заказчица с платьем, и взяла.

— Ателье «Иголка», слушаю.

— Здравствуй, Аня.

Она узнала голос за полсекунды. Он не изменился совсем. Ровный, негромкий, с этой ужасной вежливой ясностью, как будто человек говорит с тобой из хорошо освещенной комнаты, а ты стоишь в темноте.

— Ирина Павловна.

— Значит, помнишь.

Аня встала. Прошла три шага к раковине, вернулась. Провод в голове натянулся.

— Откуда у вас мой номер?

— Он есть на вашем сайте. У вас неплохой сайт, кстати. Отзывы хорошие.

— Что вы хотите?

— Я хочу, чтобы мы поговорили как взрослые люди. Мы обе взрослые, Аня. Тебе сейчас сколько, тридцать пять?

— Говорите, что хотели.

В трубке была маленькая пауза, за которую Аня успела возненавидеть себя за резкость. Резкость означала, что ей есть что защищать.

— Артем вчера был на линейке. Я знаю, ты его видела.

— Там полшколы было.

— Аня.

— Что.

— Он вернулся в город насовсем. Не на неделю. Он перевел сюда головной офис, он строит здесь два объекта, он купил дом на Заречной. Он теперь здесь живет. Ты понимаешь, о чем я?

Аня смотрела на манекен Зину, на котором висела недошитая юбка, и молчала.

— Город небольшой, — сказала Ирина Павловна. — Вы будете сталкиваться. В магазине, на заправке, на родительском собрании.

— И что вы предлагаете.

— В Белгороде есть очень хороший лицей с математическим уклоном. Интернат, пятидневка. Я узнавала, там берут в течение года при сильных баллах, а у мальчика, насколько я понимаю, баллы сильные. Я оплачу все. Проживание, питание, репетиторов, что нужно.

— Нет.

— Аня, послушай...

— Нет, — сказала Аня и удивилась тому, как спокойно это прозвучало. — Я тогда взяла ваш конверт. Взяла, да. И уехала. И шестнадцать лет молчала, и вы про меня ничего не слышали, ни одного звонка, ни одного слова. Я свою часть выполнила от и до.

— Никто не спорит.

— Тогда объясните мне одну вещь. Вы мне заплатили один раз. За что вы требуете второй?

Тишина в трубке стала другой. Плотнее.

— Я тебе не требую, — сказала Ирина Павловна медленно. — Я тебя предупреждаю. Ты думаешь, я звоню, чтобы тебя выгнать. Я звоню, потому что знаю своего сына, а ты его не знаешь. Ты знала мальчика в двадцать лет. Мальчик кончился. Если он поймет, он не будет мяться и думать, как тебе с этим жить. Он придет и заберет.

— Он ничего не поймет.

— Он уже спрашивал у директора, есть ли в десятом А мальчик по фамилии Соколов, — сказала Ирина Павловна. — Директор мне позвонила сама. Она у меня четырнадцать лет работала завучем.

Аня стояла посреди своего полуподвала и держала телефон обеими руками.

— Подумай до выходных, — сказала Ирина Павловна и положила трубку.

В девять она выгнала Мишу домой, велела разогреть суп и лечь не позже одиннадцати, а сама осталась доштопывать шелк.

Штопка заняла сорок минут. Она делала ее по нитке, вытягивая волокна из припуска, и в конце дырки не стало вообще, ни на просвет, ни на ощупь. Хорошая работа. Никто никогда не узнает, что здесь было.

Она умела зашивать так, чтобы не осталось следа. Это, в общем, была ее единственная настоящая профессия, и шила она этим шестнадцать лет подряд не только ткань.

Потом она встала, подошла к шкафу и достала с верхней полки жестяную коробку из-под печенья, в которой держала пуговицы.

Пуговиц там было килограмма полтора. Роговые, перламутровые, обтяжные, форменные с якорями, от пальто, которое она распорола еще в двухтысячных. Аня запустила руку до самого дна, разгребла и вытащила конверт.

Белый. Плотный. С аккуратно подогнутым уголком.

Пустой уже шестнадцать лет.

Она сто раз собиралась его выбросить и сто раз не выбросила, и никогда не могла объяснить себе, почему. Наверное, потому, что это была единственная вещь, доказывающая, что она ничего не выдумала. Что была кухня, была чашка, была женщина, которая говорила ровно, как прогноз погоды.

Аня повертела конверт. Бумага пожелтела только по краю, там, где касались пальцы.

На эти деньги она сняла первую комнату в Воронеже. Купила «Чайку» с рук, за две тысячи, у бабки с четвертого этажа. Ходила на курсы кроя по вечерам, пока была не очень заметна, и таскала пакеты с чужими подолами на седьмой этаж без лифта.

Она честно израсходовала их все до копейки за первые два года, и с тех пор каждый рубль в ее жизни был заработан руками.

Но конверт лежал в коробке с пуговицами, и получалось, что он не кончился.

Аня положила его обратно, придавила сверху горстью перламутра и закрыла крышку.

Аня выключила машинку, свет над столом, компьютер. Надела кофту. Взяла ключи.

Открыла дверь.

Артем стоял на верхней ступеньке приямка, спиной к фонарю, руки в карманах пальто. Пальто было не по погоде, значит, он приехал не отсюда и не сегодня переоделся. Сколько он тут простоял, было непонятно.

Аня остановилась в дверях с ключами в руке.

— Здравствуй, — сказал он.

— Ателье закрыто.

— Я не по поводу ателье.

Она стояла на две ступеньки ниже, и от этого приходилось смотреть снизу вверх, и это было отвратительно.

— Артем, я устала. У меня был длинный день.

— У меня тоже.

Она посмотрела на его пальто и машинально отметила: кашемир с шелком, подкладка купро, а не вискоза, и петля на левом лацкане прорезная, живая, с настоящей ниткой. Такие петли делают руками, и только там, где вещь стоит как ее машинка, оверлок и полугодовая аренда вместе взятые.

Шестнадцать лет назад он ходил в куртке с китайского рынка и рукав у него был подпален об мангал.

— Ты изменилась мало, — сказал он.

— Я изменилась вся.

— Я не про лицо.

— Я тоже.

Он спустился на одну ступеньку.

— Я сегодня был в лицее. Три часа сидел с их бухгалтерией, хотя мог не сидеть. И знаешь, зачем я туда поехал?

— Не знаю.

— Я тоже до конца не знал.

Фонарь дернулся и загудел.

— Аня, я вчера полночи не спал и весь сегодняшний день считал. Я хорошо считаю, ты помнишь. Я улетел двадцать шестого августа. Мальчик родился в марте. Я посмотрел его в списке класса, там дата стоит.

У нее в руке звякнули ключи.

— Ты чего от меня хочешь? — сказала она. — Ночью, у двери?

— Я хочу, чтобы ты сейчас посмотрела мне в глаза, — сказал Артем, — и сказала одну фразу. Всего одну, и я разворачиваюсь и больше никогда тебя не трогаю.

Он спустился еще на ступеньку. Теперь между ними был метр.

— Скажи мне, что он не мой.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru