# После измены я стала другой

Алина Семёнова

Я нашла переписку в его телефоне случайно. Два года отношений, полгода помолвки — и три тысячи сообщений той, с которой он «просто работает». Я не плакала. Я собрала чемодан, позвонила лучшей подруге и переехала в ее квартиру в другом городе. Здесь я планировала зализывать раны в тишине. Вместо этого я познакомилась с соседом, который играет на гитаре в два часа ночи, держит на балконе ежа по имени Профессор и умеет слушать так, будто у него нет больше никаких дел. Он не пытается меня починить. Не говорит, что я сильная. Просто сидит рядом, когда мне плохо, и смеется вместе со мной, когда становится лучше. Я не готова снова влюбляться. Я не уверена, что умею доверять. Но именно это я и начинаю делать — медленно, с ошибками, по-настоящему. Романтика об исцелении, новом начале и о том, что лучшее, что тебе случалось, часто приходит после худшего.

## Глава 1. Три тысячи сообщений

Телефон лежал экраном вверх на кухонном столе. Обычный вечер вторника, обычная квартира, обычный Дима — в душе, откуда доносился сдавленный голос под шум воды, что-то мурлыкающий себе под нос. Я машинально потянулась за его трубкой, чтобы убрать её с мокрой столешницы.

И увидела имя.

Карина В. Семь непрочитанных.

Я не собиралась читать. Серьёзно. Я из тех людей, которые демонстративно отворачиваются, когда кто-то набирает пин-код в банкомате. Но пальцы уже скользнули по экрану — и переписка открылась. Вся. Сразу. Три тысячи сообщений за восемь месяцев. Последнее пришло сорок минут назад: сердечко и слово «соскучилась».

Шум воды всё ещё шёл из ванной.

Я зачем-то считала секунды. Дошла до двадцати трёх и поняла, что не могу вдохнуть.

Потом смогла. Глубоко, медленно, как учила йога-инструктор, которую я бросила через три занятия. Вдох на четыре, выдох на шесть. И ещё раз. Я положила телефон ровно туда, откуда взяла — экраном вверх, чуть наискосок, — и пошла в спальню.

Чемодан был под кроватью. Большой, синий, мы с ним ездили на Кипр год назад. Я вытащила его, расстегнула молнию и начала складывать вещи. Не всё, не могла думать об «всём». Только нужное. Документы в синей папке — туда. Ноутбук — туда. Любимый свитер, который Дима называл «этим серым мешком» и просил не надевать при его коллегах. Обязательно туда.

— Маш, ты не видела мой шампунь? — крикнул он из ванной.

— Нет, — ответила я совершенно нормальным голосом.

Потом я позвонила Лене.

— Привет, — сказала она после первого же гудка, и в её голосе было то сонное удивление, которое бывает у людей в десять вечера. — Что-то случилось?

— Ты всё ещё предлагаешь мне вторую комнату?

Пауза. Долгая пауза, в которую уместился весь наш разговор полгода назад, когда она переезжала в Питер и звала меня — а я отказалась, потому что у Димы была работа, и у меня была работа, и мы только что сделали ремонт на кухне.

— Маша. — Голос Лены стал другим. Тихим и очень серьёзным. — Я иду открывать диван.

Дима вышел из ванной с мокрыми волосами и полотенцем на плечах, когда я уже застёгивала чемодан. Уставился на него. Потом на меня. Потом снова на чемодан.

— Что происходит?

Я могла бы крикнуть. Могла бы показать ему его же телефон с его же сообщениями. Могла бы сказать про два года и про полгода помолвки и про то, что я месяц назад примеряла платья и посылала фото маме. Но вместо этого я взяла чемодан за ручку и сказала очень спокойно:

— Карина В. соскучилась.

И вышла.

Такси я вызвала уже на лестнице. Ждала у подъезда, в пальто на одну пуговицу — вторая отлетела ещё в марте — и смотрела на уличный фонарь. Он мигал с интервалом примерно в четыре секунды. Я их тоже считала.

Телефон завибрировал. Дима. Я сбросила.

Завибрировал снова. Я выключила звук и убрала в карман.

Плакать начала только в такси, в темноте, глядя в окно на мокрый асфальт и жёлтые полосы от фонарей. Тихо, так, чтобы водитель не слышал. Мне было тридцать один год, я только что ушла от человека, которого любила три года, и у меня не было ни одной причины не плакать. Я и плакала. Все четыре часа до Питера.

Лена встретила меня у двери в пижаме с медведями и с кружкой чая. Она не спросила ничего. Просто обняла так крепко, что кружка чуть не опрокинулась, и сказала в моё плечо:

— Завтра расскажешь. Сейчас спать.

Я уснула в три ночи. И проснулась в четыре — от того, что за стеной кто-то играл на гитаре.

## Глава 2. Профессор и гитара

Сначала я решила, что мне снится.

Потом поняла, что нет — звук был слишком настоящим, тихим и каким-то уютным, как будто человек играл для себя, не для аудитории. Перебирал аккорды медленно, с паузами, иногда возвращался к началу мелодии и пробовал снова. Эм, Соль, Ре, снова Эм. Что-то грустное и незаконченное.

Я лежала в темноте и слушала.

В голове крутилось то, что я видела на экране телефона. «Соскучилась». Сердечко. Восемь месяцев, пока мы делали ремонт на кухне, пока я выбирала скатерти и он говорил, что ему всё равно — клетка или полоска. Восемь месяцев, пока он дарил мне цветы на день рождения и мы обсуждали список гостей на свадьбу.

Гитара взяла неожиданный аккорд — светлый, не похожий на остальные — и снова вернулась к грустному.

Я встала. Налила себе воды, выпила стоя у окна. На улице было темно и тихо, только редкие машины и мокрые тротуары. Питер в ноябре — это почти всегда мокрые тротуары.

Утром Лена рассказала про соседа.

— Это Артём, — сказала она, намазывая хлеб маслом с таким видом, будто говорит о погоде. — Из сорок третьей. Он всегда так. Ночью играет, когда не спится.

— Это нормально? Никто не жалуется?

— Негромко же. И потом... — она пожала плечом, — у нас старые стены. Ты просто близко к ним спала. Он хороший, не бойся.

— Я не боюсь.

— Маш. — Лена посмотрела на меня поверх кружки. — Ты ешь. Просто ешь, ладно? Про Диму потом.

Я ела. Потом долго смотрела в окно, в серое питерское небо, и думала, что надо бы написать маме, но не знала, что именно. «Мам, свадьбы не будет» — и дальше объяснять, объяснять, выслушивать её «я же говорила» и «таких мужчин не бывает», хотя она никогда этого не говорила и такие мужчины, выходит, бывают.

Телефон я включила только в полдень. Двадцать три сообщения от Димы. Два от мамы — просто «как дела?», она ещё не знала. Одно от незнакомого номера: «Привет, это Карина, мы с Дмитрием...»

Я заблокировала. Оба номера.

Днём Лена потащила меня в магазин, потому что в холодильнике был только сыр и просроченный йогурт, и именно в подъезде, когда мы уже нажали кнопку лифта, дверь сорок третьей открылась.

Он был высоким. Выше, чем я ожидала почему-то — хотя я вообще ничего не ожидала. Тёмные волосы, немного растрёпанные, джинсы и серый свитер. На руках — мозоли от гитарных струн, я это заметила, потому что он держал коробку с чем-то тяжёлым и придерживал дверь локтем одновременно.

— О, Лена, — сказал он. Голос у него был низкий и немного хриплый, будто только проснулся. — Привет.

— Артём, привет. — Лена кивнула на меня. — Это Маша, моя подруга. Будет у меня жить.

Он посмотрел на меня. Коротко, спокойно, без того оценивающего прищура, который бывает у мужчин, когда смотрят на женщин. Просто посмотрел и кивнул:

— Артём. Добро пожаловать.

— Маша, — сказала я.

— Слышал. — Уголок рта чуть дрогнул — не улыбка, но почти. — Ты хорошо спала?

Я открыла рот. Закрыла.

— Я тебя разбудил, — сказал он. Не спросил — констатировал, спокойно и без извинений в голосе, что было немного раздражающим. — Прости. Обычно тише выхожу.

— Не страшно, — ответила я.

Лифт приехал. Мы вошли, Артём со своей коробкой — нет, пошёл по лестнице, кивнув нам на прощание.

— Он нормальный, — сказала Лена, когда двери закрылись. — Просто немного... свой.

— Что значит «свой»?

— Ну. — Она задумалась. — Сам по себе. Не лезет. Но если надо — поможет. Он мне однажды холодильник с лестничной клетки затащил. Просто так, я даже не просила, увидел — и затащил.

Я кивнула. Подумала про «прости» без извинений в голосе. Про то, что он сказал «слышал», когда я назвала своё имя. Это было немного дерзко. Или нет — просто честно.

Вечером, когда Лена уснула, я сидела на кухне с ноутбуком и делала вид, что читаю. На самом деле смотрела в стену и думала про платья. Про то, что моя мама успела рассказать о помолвке всем своим подругам, и теперь мне надо будет как-то это объяснять. Про то, что у нас в той квартире осталась моя любимая кружка с лисой, и я её, скорее всего, никогда не заберу.

В час ночи за стеной снова зазвучала гитара.

На этот раз другая мелодия — более быстрая, с какой-то злостью внутри. Он играл не для красоты, понялa я. Он играл, чтобы выговориться. Чтобы сказать что-то, что не говорится словами.

Я понимала это лучше, чем хотела бы.

А потом снаружи, с балкона, послышался звук — тихое, недовольное попискивание. Совершенно не вписывающееся ни в какой музыкальный контекст.

Я не удержалась. Открыла балконную дверь и выглянула.

На соседнем балконе, разделённым с нашим только декоративной решёткой, стоял Артём с гитарой. А у его ног в картонной коробке с проделанными дырками сидел ёж и смотрел на меня так, будто я помешала важному разговору.

— Это Профессор, — сказал Артём, не оборачиваясь. — Он не любит, когда я беру ля-бемоль.

Я засмеялась. Неожиданно для себя — громко и немного неловко, прямо в ноябрьскую темноту.

Артём обернулся. Посмотрел на меня. И на этот раз это точно была улыбка.

— Иди сюда, — сказал он. — Тут есть плед.

## Глава 3. Правило одного вопроса

Плед оказался огромным, клетчатым и пах чем-то хвойным — не духами, просто деревом, как пахнут старые дачные дома. Я замоталась в него с ногами, устроившись на старом деревянном стуле, который Артём вытащил из угла балкона с видом человека, который делает это не впервые.

Профессор немедленно выбрался из своей коробки и потыкался острой мордочкой мне в пятку.

— Он дружелюбный? — осторожно спросила я.

— Зависит от настроения. Сейчас, видимо, да.

Артём сел на перила — не прислонился, а именно сел, свободно, одной ногой упираясь в решётку балкона. Я автоматически напряглась — третий этаж всё-таки — но он этого не заметил или не обратил внимания. Провёл пальцами по струнам без звука, просто проверяя.

— Ты почему не спишь? — спросил он. Не «что случилось» и не «всё в порядке?» — просто прямой вопрос.

— Переехала сегодня. Не могу отключиться.

— Понятно.

Он не стал развивать тему. Это было странно — все развивают тему. «Откуда переехала? Почему? Надолго?» Но Артём просто кивнул и взял аккорд. Тихий, на одну струну, почти беззвучный.

— Ты всегда так ночью? — спросила я.

— Не сплю с двух до четырёх. Уже несколько лет. Привык.

— Почему именно с двух до четырёх?

— Не знаю. — Он пожал плечом. — Мозг решил, что это хорошее время подумать. Я с ним не спорю.

Профессор добрался до моего колена и остановился, явно раздумывая о восхождении. Я осторожно поднесла к нему руку — он понюхал и отошёл с видом превосходства.

— Не заслужила ещё, — прокомментировал Артём.

— Я только приехала.

— Он принципиальный.

Мы помолчали. Внизу прошла машина, полоснула светом по мокрому асфальту. Где-то далеко каркнула ворона — зачем-то в два часа ночи, что за жизнь у этой вороны.

— Слушай, — сказал Артём, — можно один вопрос?

— Можно.

— Ты голодная?

Я моргнула.

— Это твой один вопрос?

— Я бережливый, — сказал он серьёзно. — Трачу только на важное.

И оказалось, что я голодная. По-настоящему, желудок буквально свело, я просто не замечала за всем остальным. Артём ушёл внутрь и вернулся с двумя тарелками — яйца с сыром и зелёным луком, простые, но горячие — и кружками с чем-то, что оказалось имбирным чаем.

— Ты всегда готовишь ночью? — спросила я.

— Это был твой один вопрос.

— Что?

— У каждого по одному вопросу за ночь. — Уголок рта снова дрогнул. — Правило балкона.

Я посмотрела на него. Он смотрел на Профессора, который нашёл в углу балкона что-то интересное и теперь деловито это изучал.

— Ты его придумал прямо сейчас.

— Может быть.

Мы ели молча. Яйца были нормальными, без изысков, но я съела всё и даже подобрала хлебом. Артём не смотрел на меня, пока я ела, — не в плане вежливости, а просто смотрел куда-то в ночной город, думая о своём. Это тоже было странно. Обычно люди или заполняют паузы разговором, или демонстративно молчат. Он просто молчал, и это было... нормально. Неожиданно нормально.

— Почему ёж? — спросила я наконец.

— Это второй вопрос.

— Артём.

— Нашёл во дворе. Осенью, два года назад. — Он наконец посмотрел на меня. — Не умел ходить нормально, лапа была повреждена. Отнёс к ветеринару, вылечили. Хотел выпустить, но ноябрь уже, холодно. Оставил на зиму. А потом... — он посмотрел на Профессора, — он уже не уходил.

— И имя Профессор?

— Смотрит, как будто знает больше тебя.

Это было правдой. Ёж как раз повернулся к нам и посмотрел с таким видом, что я невольно почувствовала себя студенткой на экзамене.

— Да, — согласилась я. — Вижу.

Мы ещё посидели. Артём снова взял гитару — тихо, почти без звука, просто перебирал струны. Я завернулась в плед плотнее. Думала, что надо идти спать, но не шла. Было что-то в этом балконе, в этом ноябрьском воздухе, в этом человеке, который не задавал лишних вопросов и не пытался сделать вид, что знает, как мне помочь.

Дима бы уже спросил, что со мной, и объяснил бы, почему мне не нужно так переживать. Он умел это — объяснять мне мои же чувства. Говорил: «Ты преувеличиваешь», «Ты слишком близко к сердцу», «Ты просто устала». Я привыкла к этому так, что почти перестала понимать, что чувствую на самом деле.

— Ты раньше жила в Питере? — спросил Артём.

— Нет. Из Москвы.

Он кивнул. Не спросил зачем. Не спросил почему в ноябре и с чемоданом к подруге.

— Тебе не интересно? — не удержалась я.

Он посмотрел на меня. Спокойно, без удивления.

— Интересно. Но ты скажешь, когда захочешь. — Пауза. — Или не скажешь.

Что-то сжалось у меня в горле. Неожиданно и почти больно — как бывает, когда долго держишь и вдруг отпускаешь. Я смотрела на него и думала: кто так делает? Кто вот так просто сидит рядом и не требует ничего взамен?

— Я застала парня с перепиской, — сказала я. Голос получился ровный. — Три тысячи сообщений. Мы были помолвлены.

Артём ничего не сказал. Только взял другой аккорд — чуть темнее, чуть тяжелее. Как будто музыка согласилась за него.

— Ты злишься? — спросил он через минуту.

Я подумала.

— Не знаю ещё. Сейчас больше... тихо. Пусто.

— Злость придёт, — сказал он. — Это нормально.

— Ты знаешь по опыту?

— Это твой последний вопрос на сегодня.

Но он ответил — помолчав секунду, ответил:

— Да.

И больше мы об этом не говорили. Сидели ещё полчаса — он играл, Профессор в конце концов решил, что я всё-таки достойна его внимания, и устроился у меня на краю пледа. За это время я выдохнула что-то, что держала, кажется, последние сутки.

Когда я пошла обратно через балконную решётку — Артём придержал её рукой, молча, просто чтобы не болталась, — я уже почти в дверях остановилась и сказала:

— Спокойной ночи.

— Ночи, — ответил он.

И когда я уже закрывала дверь, услышала, как он снова начал играть. Другую мелодию — ту светлую, которую я слышала первой ночью. Незаконченную. Но на этот раз она звучала иначе — будто кто-то нашёл следующий аккорд.

Я уснула в четыре. И не видела снов про Диму.

Утром на коврике у нашей двери стоял стакан с кофе — ещё горячим — и записка на клочке бумаги: «Правило балкона не действует в лифте. Спрашивай сколько хочешь.»

Я стояла в коридоре с этим стаканом и думала, что впервые за сутки мне хочется улыбнуться. Не из вежливости. По-настоящему.

Телефон завибрировал. Незнакомый московский номер.

Я посмотрела на него секунду. Потом убрала в карман и пошла на кухню — пить кофе, пока горячий.