# Попаданка на корабле. Из принцессы в палубную щётку!

Татьяна Веселова

Ася Плещеева шесть лет разбирала претензии в банке, читала романы про попаданок и один раз неосторожно попросила вслух: ну хоть бы разочек меня. Вселенная услышала. Со слухом у неё плохо, а с чувством юмора отлично.Ни шелков, ни дворца, ни мужчины с глазами цвета грозового неба. Пиратская шхуна «Сытая кошка», лужа на палубе, чужая рубаха, косынка и щётка с выжженной буквой «Ю» — она передаётся по наследству, как титул, только хуже. Шесть небритых мужчин, боцман, который командует «левее три раза» и не может объяснить, сколько это, здоровяк, считающий вшей морским бонусом, и крыса, которая на этом корабле по должности старше юнги.У мачты висит табличка: не высовываться, не пахнуть, не влюбляться в капитана, выжить. Четыре правила счастья юнги, пронумерованы по важности — то есть пахнуть тут хуже, чем умереть. К вечеру первого дня Ася нарушит три.Остаётся четвёртое. И капитан, который слишком внимательно читает надписи на чужих ведрах.Приключения, море, грязь и лопата юмора.

## Глава 1. Правила счастья юнги

Первое, что Даша поняла: она стоит на четвереньках. Второе: под ладонями не паркет.

Третье она поняла, когда подняла голову.

Над ней было небо — низкое, серое, с рваными облаками, которые шли слишком быстро. Под небом качались мачты. Много мачт, с обрывками парусов, а между ними натянуты верёвки, и на верёвках висело чьё-то бельё, и бельё это было такого цвета, что Даша сразу решила: трогать не будем.

— Ожила, — сказал кто-то сверху. — Слышь, Кривой, ожила!

Даша села. Это оказалось ошибкой: палуба под ней была не просто грязная, она была скользкая, и Даша поехала вбок, ухватилась за что-то деревянное и удержалась.

Вокруг стояли люди. Человек восемь. Все бородатые — кроме двух, у которых борода не выросла, но старание было видно. Все смотрели на неё с интересом, каким смотрят на выигрыш в лотерею, если лотерея была так себе.

— Здравствуйте, — сказала Даша, потому что ничего умнее в голову не пришло.

Восемь человек переглянулись.

— Вежливая, — заметил здоровяк с татуировками до самой шеи. — Первая вежливая за три года.

— Она в рубахе, — сказал парень в полосатой майке. — Кривой, ты же говорил, они в платьях.

— Я говорил, что бывают в платьях, — отозвался тот, кого называли Кривым: сухой мужичок с одним прищуренным глазом. — А эта в рубахе. Значит, из работящих.

— Я не из работящих, — сказала Даша. — Я из Твери.

Пауза.

— Это где? — спросил здоровяк.

— Это… — Даша посмотрела на мачты, на серое небо, на бельё. — Это далеко.

— Все далеко, — согласился Кривой философски. — Вставай, чего сидишь. Ведро вон.

Даша посмотрела туда, куда он показывал.

У борта стояло деревянное ведро. Рядом с ведром лежала щётка — большая, с жёсткой щетиной, вытертая до блеска с одного края. И то и другое смотрело на неё выжидающе.

— Я не буду мыть палубу, — сказала Даша.

— Это не палуба, — сказал Кривой. — Палуба вон там. Это мостки. Палубу вечером.

— Я вообще ничего не буду мыть! Послушайте, тут какая-то ошибка. Я легла спать в своей квартире, у меня утром зачёт по латыни, и вообще, кто вы такие?

Здоровяк с татуировками присел на бочку и сложил руки.

— Мы, — сказал он с явным удовольствием, — команда «Синей мурены». Я Гром, боцман. Это Кривой, он у нас по припасам. Тот, в майке, — Юська, он молодой и потому дурак. Остальных запомнишь потом.

— А капитан?

Команда как-то вся сразу посмотрела в сторону — на кормовую надстройку, где была дверь, и дверь эта была закрыта.

— Капитан спит, — сказал Гром. — Капитана не будим.

— Никогда, — добавил Юська с чувством.

— И что я тут делаю? — спросила Даша.

Гром пожал плечами.

— То же, что все. Появилась — значит, юнга. У нас так третий год. Кто появился, тот юнга. Правило простое, всем нравится.

— Кому нравится?

— Нам, — честно сказал Гром.

Даша встала. Медленно, держась за фальшборт, потому что палуба под ногами не просто качалась — она ходила, и это было хуже, чем на самом плохом автобусе.

И вот тут она заметила табличку.

Табличка была прибита к мачте, деревянная, с выжженными буквами, и написано на ней было следующее:

ПРАВИЛА СЧАСТЬЯ ЮНГИ

не высовываться

не пахнуть

не влюбляться в капитана

выжить

Все четыре пункта были отмечены галочками. Кто-то, судя по разному цвету краски, отмечал их в разное время.

— Это что? — спросила Даша.

— Правила, — сказал Кривой.

— Я вижу, что правила. Почему галочки уже стоят?

— Потому что предыдущая выполнила, — сказал Кривой. — Молодец была. Три месяца продержалась.

— А потом?

Команда снова переглянулась.

— А потом ушла, — сказал Гром неопределённо.

— Куда ушла?!

— На берег, — сказал Гром. — Ты чего сразу-то. На берег ушла, замуж. Ты о чём подумала?

Даша не стала говорить, о чём подумала.

Она подошла к табличке ближе и перечитала. Четвёртый пункт «выжить» стоял последним, и почему-то это оскорбляло больше остального: как будто выжить было проще, чем не пахнуть.

— Слушайте, — сказала она, обернувшись. — А отсюда можно как-нибудь… обратно?

— В Тверь? — уточнил Юська.

— Хотя бы к берегу.

— К берегу можно, — сказал Гром. — Через шесть дней подойдём к Гнилой Косе, там вода и солонина. Хочешь — высадим.

Даша выдохнула. Впервые за это утро стало легче.

— Отлично, — сказала она. — Шесть дней. Я подожду.

— Подождёшь, — согласился Гром. — С щёткой.

— Что?

— Ну а как ты подождёшь? — искренне удивился он. — Едят у нас все. Работают тоже все. Ты чего думала — шесть дней в гамаке?

Даша посмотрела на ведро. Ведро смотрело на неё.

На боку ведра — она только сейчас разобрала — кто-то нацарапал ножом: «здесь могла бы быть я на коне… но увы».

— Кто это написал? — спросила она.

— Предыдущая, — сказал Кривой. — Она из благородных была. Ругалась красиво.

Даша взяла щётку.

Не потому что согласилась. А потому что поняла простую вещь: она стоит на скользких мостках, на середине неизвестного моря, в чужой рубахе, и единственные люди, которые могут её накормить, — вот эти восемь бородатых, которые прямо сейчас решают, стоит ли с ней вообще разговаривать. Спорить с ними в первое утро было примерно так же умно, как спорить с погодой.

— Где вода? — спросила она.

Гром одобрительно хмыкнул.

— Юська, воды человеку.

Мостки Даша мыла два часа.

За это время она узнала следующее. Что щётку надо вести по доске, а не поперёк, иначе грязь размазывается и работу заставят делать заново. Что вода в ведре кончается быстрее, чем кажется. Что если стоять на четвереньках долго, то потом больно разгибаться, и это ощущение она запомнит на всю жизнь. И что команда «Синей мурены» считает происходящее лучшим развлечением за последний месяц.

Комментировали все.

— Юнга, левее! — кричал Юська с ванты. — Левее три раза!

— Как левее три раза? — не выдержала Даша. — Левее — это одно направление!

— А ты три раза его сделай!

— Юська, — сказал Гром снизу, не поворачивая головы. — Спустись, помоги.

— Так весело же!

— Спустись, помоги, — повторил Гром тем же тоном, и Юська слез.

Он и правда помог: принёс второе ведро и показал, как отжимать тряпку одной рукой, чтобы вторая держалась за что-нибудь. Даша сказала спасибо. Юська смутился и ушёл обратно на ванту, откуда снова начал кричать, но уже без энтузиазма.

К полудню мостки блестели. Даша сидела на бочке, разглядывала свои руки — на правой ладони наливались два пузыря — и думала, что латынь, пожалуй, была не так плоха.

Рядом села кошка. Не кошка — крыса, крупная, серая, и она посмотрела на Дашу с тем же выражением, с каким смотрела вся команда: с интересом и без сочувствия.

— Привет, — сказала Даша.

Крыса подумала и ушла.

— Юнга, — окликнул её Кривой. — Есть будешь?

Есть Даша будет, решила она. Есть Даша будет обязательно.

А потом, вечером, когда стемнеет и все разойдутся, она найдёт эту табличку, возьмёт нож и допишет пятый пункт. Что-нибудь вроде: «не привыкать».

Потому что шесть дней — это шесть дней, а привыкать нельзя. Стоит привыкнуть, и Гнилая Коса пройдёт мимо, а ты останешься с щёткой, ведром и надписью, которую нацарапает следующая.

Кормовая дверь скрипнула.

Команда на палубе сделала одну вещь, которую Даша не поняла: восемь человек одновременно занялись делом. Не спеша, но слитно, как будто у них включился один общий рефлекс. Юська уполз выше по ванте. Кривой присел к бочкам. Гром поднял с палубы канат, который до этого не мешал никому.

Даша обернулась.

Из двери вышел человек. Молодой, в тёмном, без бороды — единственный без бороды на всём корабле, если не считать Юську с его старанием. Он не смотрел ни на кого. Он посмотрел на мостки, потом на Дашу, потом снова на мостки.

— Чисто, — сказал он.

И ушёл обратно.

Дверь закрылась.

Даша стояла с щёткой в руке, и в голове у неё почему-то очень отчётливо, как строчка из чужого письма, всплыл третий пункт с таблички.

## Глава 2. Пятый пункт

Спать юнге полагалось в трюме, в гамаке, который висел между двумя балками на высоте примерно Дашиного носа.

Забраться в гамак оказалось отдельной наукой. Даша потратила на нее двадцать минут и три падения, причем на третьем снизу раздались аплодисменты, потому что Юська, оказывается, все это время сидел в темноте на бочке и ждал.

— Ты давно тут? — спросила Даша с пола.

— С самого начала.

— И не помог.

— Так интересно же.

Она все-таки залезла. Гамак качнулся, обнял ее со всех сторон, как мешок, и неожиданно оказался удобным. Где-то над головой скрипело дерево. Корабль дышал: доски постанывали, вода за бортом шелестела, и в этом было что-то до странного успокаивающее.

— Юська.

— Чего?

— А предыдущая юнга правда замуж вышла?

Молчание длилось секунды на две дольше, чем нужно.

— Гром сказал замуж, значит замуж, — ответил Юська и ушел.

Даша уставилась в темноту.

Ночью ей приснился зачет по латыни. Она стояла перед преподавателем, а вместо спряжений отвечала правила счастья юнги, и преподаватель ставил галочки. На четвертом пункте он поднял голову и спросил: а вы уверены, что выжить это самое простое? Даша хотела ответить, но тут ей на грудь села крыса.

Она проснулась. Крыса действительно сидела. Не на груди, на краю гамака, и смотрела на нее с тем же вежливым равнодушием.

— Знаешь, — сказала Даша шепотом, — у меня для тебя плохая новость. Я тут временно.

Крыса подумала и не ушла.

Утро началось с того, что кто-то саданул по балке чем-то тяжелым.

— Юнга! Подъем!

Даша попыталась встать и выяснила, что за ночь ее тело перестало быть ее телом. Спина не разгибалась. Ладони с двумя пузырями превратились в две ладони с двумя лопнувшими пузырями. Колени сообщили, что вчерашние два часа на четвереньках они не забудут никогда.

— Я не могу, — честно сказала она в потолок.

— Можешь, — сказал потолок голосом Грома. — Все могут. Первое утро у всех такое.

— А второе?

— Второе хуже.

Он не соврал, но это выяснилось только назавтра.

На палубе было холодно и очень светло. Море вокруг оказалось не серым, как вчера, а зеленовато-синим, живым, в мелких белых барашках до самого края, и Даша на секунду забыла про спину.

Красиво было так, что становилось обидно.

— Насмотрелась? — спросил Гром. — Держи.

Он вручил ей ведро. Не вчерашнее. Другое, побольше.

— Что на этот раз?

— Картошка.

— В смысле?

— В смысле чистить. Кривой один не успевает, а команда с утра голодная. Голодная команда, юнга, это хуже шторма.

Чистить картошку Даша умела. Это оказалось первым за двое суток, что она умела, и от этого стало почти хорошо.

Она села на бочку рядом с Кривым, взяла нож и работала молча минут десять. Кривой поглядывал на нее одним прищуренным глазом и тоже молчал. Потом сказал:

— Ровно снимаешь. Тонко.

— У меня бабушка ругалась, если толсто.

— Правильная бабушка. — Кривой кинул очищенную картофелину в котел. — Значит, дома готовила?

— Дома. И на работе иногда. Я в банке работала.

— Это где деньги?

— Это где на деньги жалуются.

Кривой подумал.

— Тяжелая работа, — заключил он с уважением.

За два часа над ведром Даша узнала больше, чем за весь предыдущий день.

Что корабль называется «Синяя мурена», хотя раньше назывался иначе, и старое название на корме закрашено, и спрашивать про это не стоит.

Что боцман Гром на самом деле не Гром, а Григорий, но третий год отзывается только на Грома и, кажется, сам уже привык.

Что Юське семнадцать, что он третий сын рыбака с северного берега и что дураком его называют исключительно для порядка, потому что он единственный на корабле умеет читать карту.

И что капитана зовут Ренн.

— Просто Ренн?

— Просто Ренн, — сказал Кривой. — Фамилию не спрашивай.

— А почему?

— Потому что не спрашивай.

Даша срезала очередную кожуру.

— Кривой, а что с предыдущей юнгой?

Нож у Кривого не дрогнул. Он аккуратно доскоблил картофелину, бросил в котел и только потом ответил.

— Слушай, — сказал он. — Ты хорошая девка, я вижу. Поэтому скажу один раз. Тут, на воде, есть вещи, которые не рассказывают не потому, что тайна. А потому что от рассказа никому не легчает. Понимаешь?

— Не очень.

— И хорошо, что не очень.

Он встал, поднял котел и понес его на камбуз, а Даша осталась сидеть с ножом в руке и понимать, что понимает как раз слишком хорошо.

К обеду выяснилось, что на корабле у нее есть должность, и должность эта ниже крысы.

Крысу звали Адмирал. Адмирал жил на «Синей мурене» дольше половины команды, съедал в день положенную ему горсть сухарей и по неписаному закону не подлежал никаким работам.

— То есть он ничего не делает, — уточнила Даша.

— Он тут дольше, — объяснил Юська так, будто это все объясняло.

— Я тоже когда-нибудь буду тут дольше.

— Тогда и будешь ничего не делать, — согласился Юська. — Лет через восемь.

Восемь лет. Даша посмотрела на горизонт, где ничего не было, и мысленно поставила себе первую засечку: шесть дней. Уже пять с половиной.

После обеда Гром отправил ее наверх.

Не на самый верх, а на нижнюю площадку у мачты, куда вела веревочная лестница, и с площадки надо было передать наверх свернутый парус. Ничего сложного. Лестница качалась, площадка качалась, море внизу качалось, и все это качалось не в такт.

Даша поднялась на четыре ступени и остановилась.

— Не могу, — сказала она вниз.

— Можешь, — сказал Гром.

— Я боюсь высоты.

— Правильно боишься. Кто не боится, тот падает.

— Это не помогает!

— А я не помогаю, — согласился Гром. — Я объясняю.

Она поднялась. Не потому что перестала бояться, а потому что снизу смотрели восемь человек, и ей до отвращения не хотелось быть той, которая не смогла. Ступень, вторая, третья. Руки держались за веревку так, что лопнувшие пузыри взвыли и заткнулись. На площадке она встала на колени и вцепилась в мачту обеими руками.

— Парус, юнга! — крикнули сверху.

Даша отцепила одну руку. Потом вторую. Подняла тяжелый жесткий сверток, передала вверх, и кто-то в вышине сказал спасибо, и это было первое спасибо за двое суток.

А потом она посмотрела вокруг.

Море отсюда было совсем другое. Оно было не плоское. Оно шло длинными пологими валами до самого края мира, и по этим валам двигалась тень от облака, и Даша вдруг поняла, что стоит на высоте четырехэтажного дома над водой, где нет ни дна, ни берега, ни одной знакомой вещи, и почему-то не плачет.

Она спустилась. На последней ступени ноги сложились, и ее поймал Гром.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты юнга.

— А до этого кто была?

— До этого ты была недоразумение с щеткой.

Вечером она нашла табличку.

Стемнело рано, палуба опустела, из камбуза тянуло дымом и вареной картошкой. Даша достала нож, который Кривой так и не забрал, и присела у мачты.

Табличка была старая. Буквы выжжены глубоко, галочки нацарапаны поверх, разной рукой и разной глубины. Даша провела пальцем по четвертому пункту.

Выжить.

Она подумала, что напишет пятым пунктом «не привыкать», как и собиралась. Подняла нож.

И не написала.

Потому что вместо этого рука сама пошла к первому пункту, и Даша, сама не понимая зачем, аккуратно поставила рядом с ним свою галочку. Не высовывалась она сегодня ровно ноль раз, но галочка почему-то показалась честной.

— Это считается за признание, — сказал голос сзади.

Даша дернулась и уронила нож.

У кормовой надстройки стоял капитан. Молодой, темный, без бороды, и вид у него был такой, будто он стоит тут уже давно и не собирался обнаруживать себя, но передумал.

— Я не признавалась, — сказала Даша, поднимая нож. — Я просто...

— Вы поставили галочку в чужом списке.

— Он общий.

— Он не общий. — Ренн подошел ближе и посмотрел на табличку. — Он передается.

— Как щетка?

Что-то в его лице сдвинулось. Не улыбка, но соседняя область.

— Как щетка, — согласился он. — Вы заметили букву?

— На щетке? Заметила. Ю.

— Юнга. Это не имя. Это должность. — Он повернулся к ней. — Гром сказал, вы просились на берег.

— Через шесть дней. Гнилая Коса. — Даша сглотнула. — Уже через пять.

— Через пять, — подтвердил капитан. — Я помню.

Он помолчал.

— Я вам одну вещь скажу, и вы не поверите, но потом вспомните. За три года у меня было четыре юнги. Все четверо в первый день просились на берег. Все четверо доходили до Гнилой Косы.

— И?

— И трое остались.

Даша посмотрела на него снизу вверх.

— А четвертая?

Капитан Ренн отвел взгляд на море, где ничего не было видно, кроме темноты и белых полос на воде.

— А четвертая сошла, — сказал он. — И это была единственная, за кого я не переживал.

Он ушел. Дверь закрылась.

Даша осталась сидеть у мачты с ножом в руке, и очень медленно, где-то на уровне желудка, до нее доходило, что вопрос про предыдущую юнгу она задавала не тем людям и не так.

Наверху, на ванте, кто-то завозился.

— Юська? — позвала она. — Ты опять там сидишь?

— С самого начала, — отозвалась темнота.

— И слышал.

— Ага.

— И не помог.

— Так интересно же, — сказал Юська, но голос у него был совсем не веселый.

А утром на горизонте появился парус.

## Глава 3. Чужой парус

Она стояла на баке, вцепившись в ванты, и смотрела на серую точку, которая росла, обретала очертания, а потом и характер. Парус был не такой, как у «Сытой кошки» — не брюхатый, не ленивый, а острый, низкий, злой. Он шёл прямо на них, наперерез ветра, уверенно и без единой лишней петли.

— А кто это? — спросила Даша вслух, хотя никого рядом не было.

— Это «Червивый зуб», — ответил голос сверху.

Она задрала голову. Юська сидел на перекладине, свесив ноги, и жевал травинку, которой на море взяться было неоткуда, — он вообще вечно жевал что-то, чего не было.

— И это плохо? — осторожно поинтересовалась Даша.

— Это как раз очень по-разному, — сказал Юська и сплюнул. — Зависит от того, что им от нас надо. Серёжке, например, иногда просто скучно.

— Серёжка?

— Капитан «Червивого зуба». Старый знакомый. — Юська почесал нос. — Хорошая вроде кличка? В детстве его так звали, вот и прилипло. Не смогли отодрать. Так и рыбачит Серёжкой.

На палубе началось движение. Гром, который на самом деле был не Громом, а маленьким сухим матросом с вечно недовольным лицом, выволок из трюма пару бочонков и принялся укладывать их вдоль борта в какой-то странный порядок. Двое других, чьих имён Даша до сих пор не выучила и поэтому мысленно звала Блондин и Лысый, натягивали верёвки.

— Это оборона? — спросила Даша.

— Это уборка, — вздохнул Юська. — Серёжка не любит, когда у них бардак. Примется учить жизни. А учит он долго и поучительно.

— Так они друзья?

— Родня, — сказал Юська. — Двоюродные.

Даша переварила это. Пиратская шхуна с командой, у которой есть двоюродные братья с кличками Серёжка, — в романах, которые она разбирала в банке по вечерам, такого не описывали. Там были только глаза цвета грозового неба и бархатный голос с хрипотцой. Тут же пахло смолой, рыбой и вообще довольно отчётливо потом.

«Червивый зуб» подошёл ближе. Теперь было видно, что он сидит в воде низко, гружёный, а на носу у него приколочена не фигура, а настоящий коровий череп с выкрашенными в красный рогами. Даша с трудом удержалась от комментария про дизайн интерьера.

С борта на борт перебросили доску. По ней, не глядя под ноги, лёгкой и совершенно спокойной походкой прошёл человек — высокий, широкий, в расстёгнутой до середины груди рубахе, с бородой, в которую, кажется, было вплетено несколько бусин. Он соскочил на палубу «Сытой кошки» раньше, чем доска успела перестать качаться.

— Ренн! — заорал он так, что у Даши заложило уши. — А я думал, ты утоп их где-нибудь!

Из кормовой надстройки, не торопясь, вышел капитан. В руке у него была кружка. Он сделал глоток, потом только поднял глаза.

— Серёжка, — кивнул он.

— Не Серёжка я, а Серж! — обиделся гость, но без особой злости. — Сколько раз говорить! Заладили: Серёжка, Серёжка...

— У нас на корабле четыре человека, которые тебя с детства зовут Серёжкой, — спокойно заметил Ренн. — Привыкай.

Даша прижалась к вантам, надеясь сделаться незаметной, как это у неё обычно получалось с точностью до наоборот. И действительно — Серёжка обернулся, окинул её взглядом с головы до ног, и брови у него полезли на лоб.

— О, а это что за свежее? — Он подошёл ближе, и Даша почувствовала, что он выше даже Ренна. — Юнга? Новая? А где Юлька?

Тишина сделалась такой плотной, что её можно было резать. Даже чайки, до этого оравшие где-то высоко, замолчали.

Ренн медленно поставил кружку на крышку люка. Очень медленно. Взгляд у него сделался такой, каким, наверное, смотрят туда, где недавно было что-то важное, а теперь нет.

— Юлька, — повторил Серёжка, уже тише, и Даша вдруг поняла, что он спрашивает не про юнгу, а про человека. — Так это она была, да? В тот раз?..

Блондин за моей спиной перестал натягивать верёвку. Лысый опустил руки.

— А ты разве не знал? — спросил Ренн ровным, совершенно ничего не выражающим голосом.

Серёжка смотрел на него и медленно, очень медленно, начинал понимать. Лицо у него менялось так, будто считали счёт, и результат всё время выходил не тот.

— Я думал... — начал он и осекся. — Я думал, вы передали её на «Пеструху», как договаривались. Мне сказали...

— Кто сказал? — Ренн шагнул к нему, глядя снизу вверх, но от этого шага гостю, кажется, стало тесно на палубе. — Кто тебе сказал, Серёжка?

Даша вжалась в ванты. У неё за спиной, наверху, бесшумно слез Юська и теперь стоял рядом с ней, глядя на двоих капитанов.

— Два месяца назад, — тихо сказал он. — Юлька ушла на берег на «Пеструхе». Сама напросилась, тосковала очень. И не вернулась. А «Пеструха» пришла в порт пустая, с одним полумёртвым штурманом, который бредил про какую-то сеть и про то, что в ней было.

— Про сеть? — переспросил Серёжка, и голос у него сел. — Сеть... Какая сеть?

Ренн молчал. Он стоял, опустив голову, и по тому, как сжались его пальцы на кружке, было видно, что он держит себя из последних сил.

Тишина. Море дышало, плескалось, но тишина от этого становилась только глуше.

А потом Серёжка повернулся, посмотрел на своё судно, где на корме кто-то нетерпеливо махал руками, и сказал странное:

— А я-то думал, почему наш груз во столько раз дороже дороги. И почему маршрут такой, что с него не возвращаются.

Даша стояла среди этих незнакомых людей и вдруг поняла, что попала не на приключение, а в середину чужой войны, которая началась задолго до неё и велась без всяких правил. И что её, щётку с буквой «Ю», сюда притащили не случайно.

— Ренн, — сказал Серёжка, глядя ему в глаза. — А твой новый юнга... Как её зовут?

Ренн не ответил. Он смотрел на Дашу — долго, изучающе, как смотрят на лезвие, когда решают, резать им или прятать.

И тут с «Червивого зуба» донёсся крик.

— Парус! — орали оттуда. — Ещё два! С северо-запада, прямо на нас!

Серёжка обернулся. Даша увидела, как по его лицу скользнула тень, и это была не та тень, что случается от облаков.

— Быстро на борт! — рявкнул Ренн, и в голосе его впервые за всё время слышалась настоящая, живая сталь. — Снимаемся! Серёжка, за мной, живо!

— Это они, — сказал Серёжка, глядя на те точки, что вырастали из-за горизонта. — Три корабля. Не торопятся, идут строем, как на войну.

— Кто они? — спросила Даша, и голос у неё сорвался.

Ренн перехватил её взгляд — холодный, чужой, и в нём она не увидела ничего из тех бархатных обещаний, что были в её романах. Только расчёт. Только взвешивание. Только вопрос, стоит ли он того, чтобы брать с собой лишний груз.

— Ты же хотела на берег, — сказал он. — Через пять дней. Так вот, — он кивнул на горизонт, — либо мы доживём до берега, либо они решат за нас, где твой берег.

Он повернулся, и Даша увидела, как на фоне серого неба три новые точки становятся больше. Впереди, чуть оторвавшись от остальных, шёл средний корабль, и на его мачте, там, где положено быть флагу, что-то белое и выцветшее хлопало на ветру.

— Юська, — тихо сказала Даша, не отрывая взгляда от этого белого пятна. — Что это за флаг?

Юська помолчал. А потом сказал так тихо, что она едва расслышала сквозь ветер:

— Это не флаг, Даша. Это рубаха. Женская, длинная. Их носят на рее, когда ищут ту, что ушла и не вернулась.

И Даша почувствовала, как по спине у неё пробежал холод, потому что рубаха на дальнем корабле была такого же цвета, как та, что была на ней самой.