# Половина куклы

Ольга Вересаева

У девятилетней Насти из детдома было всё имущество в пакете из «Магнита» и кукла Катя без правой руки. Новые родители купили ей другую, красивую, в коробке с ресницами — она вежливо поблагодарила и ни разу не открыла. Тайна отломанной руки выяснилась весной, когда приёмная мать стирала кукольное платье.

## Половина куклы

Куклу звали Катя, и у неё не было правой руки. Не то чтобы она родилась без руки — нет, рука у неё была, когда-то, когда кукла была новой и стояла в магазине на полке, и кто-то купил, и кто-то подарил, и кто-то играл, и рука была. А потом не было. На плече, там, где рука должна была начинаться, оставался круглый шов, и из шва торчал белый nylonовый пенёк, и пенёк этот был гладкий, обтёртый, как будто его много раз трогали пальцами, и гладили, и держались за него, как за последнее.

Всё остальное имущество Насти Кобелевой, девяти лет, помещалось в пакет из «Магнита» — пакет был большой, белый, с зелёными листьями по бокам, и ручки были завязаны узлом, потому что Настя боялась, что развяжется, и завязывала крепко, двойным узлом, как её учили в группе, когда собирались на прогулку: «вещи держать крепко, узел вязать туго, ничего не бросать». В пакете лежало: две футболки — одна белая, школьная, с пятном от чернил на рукаве, и одна розовая, с бабочкой, которую ей подарила воспитательница Лариса Петровна на день рождения, и которая была уже мала, но Настя не отдавала, потому что подарок; колготки — телесные, со штопкой на левом колене, штопала тоже Лариса Петровна, и штопка была аккуратная, крест-накрест, и Настя знала, что если присмотреться — видно, но не присматривалась; тетрадь в косую линейку — первая часть, прописи, почти исписанная, почерк аккуратный, нажим сильный, буквы выходили за строчку, и учительница писала красным «хорошо» и «старайся», и Настя старайся; и грамота за третье место в конкурсе чтецов. Грамота была формата А4, в файле, потому что без файла помнётся, и Настя знала, что без файла мнётся, потому что видела, как мнутся грамоты у других, и не хотела, чтобы её помялась, и клала в файл, и файл — в пакет, и пакет — в пакет, двойной, потому что один может порваться. Грамота была за стихотворение Сергея Михалкова «А что у вас?», и Настя читала его на сцене, в актовом зале, и в зале были дети и воспитатели, и Настя читала громко, и отчётливо, и с выражением, как учили, и заняла третье место, и первое было у Лизы Кравцовой, которая читала «Мужчина в клетке» и которой было одиннадцать, и у которой были родители, и которая приезжала каждый месяц, и уезжала, и Настя не завидовала, и не ревновала, и ничего не думала, и грамоту — в файл, и файл — в пакет.

А Катю она несла отдельно. Не в пакете. В согнутой руке, прижав к куртке — куртка была осенняя, демисезонная, болоньевая, серо-голубая, с капюшоном на синем подкладе, и на левом кармане была зашита дырка, и зашита грубо, чёрными нитками, и Настя не стеснялась, потому что не знала, что можно стесняться. Она несла Катю прижатой, и Катя висела головой вниз, и ноги её болтались, и платье — синтетическое, голубое, с белым воротником, застиранное до серости — задиралось, и Настя поправляла его свободной рукой, и прижимала крепче, и шла. В машине — она сидела сзади, одна, и социальный педагог Елена Витальевна сидела впереди, и водитель — дядя Коля из автобазы, который вёз их на Кировградскую, и который всю дорогу молчал, и только один раз спросил «морозно сегодня?» — и никто не ответил, и он больше не спрашивал. Настя сидела сзади, и Катя — на коленях, и Настя держала её левой рукой за талию, а правой — за пакет, и пакет стоял на сиденье, и Настя смотрела в окно, и за окном шёл Екатеринбург, мокрый, мартовский, серый, и снег был грязный, и крыши были грязные, и небо было грязное, и всё было грязное, и Настя смотрела, и молчала, и Катя молчала, и Елена Витальевна оглянулась один раз, посмотрела на Настю, и отвернулась, и больше не оборачивалась. В лифте — лифт был грузовой, потому что социальный педагог несла папки с документами, и лифт гудел, и кабина дрожала, и Настя стояла в углу, прижав Катю, и пакет — в другой руке, и лифт остановился на четвёртом этаже, и двери открылись, и Елена Витальевна вышла, и Настя вышла, и они пошли по коридору, и коридор был длинный, и лампы дневного света гудели, и линолеум был жёлтый, с потёртостями, и Настя считала двери: одна, две, три, четыре — четвёртая, и табличка «Семья Гладковых», и Настя остановилась, и Елена Витальевна посмотрела на неё, и Настя сказала «я готова», и Елена Витальевна постучала.

И всю первую неделю на Кировградской Настя держала Катю так же — прижатой, в согнутой руке, и ложилась спать с ней, и ела с ней, и ходила по квартире, и Катя была единственным, что было из прошлой жизни, и Настя не выпускала.

Ольга Викторовна работала бухгалтером в трамвайном депо — трамвайный парк №3, на ВИЗе, двадцать лет стажа, двадцать лет одних и тех же табелей, одних и тех же проводок, одних и тех же больничных, и отпусков, и премий, и удержаний, и алиментов, и двадцать лет — одна и та же Excel-таблица, только даты менялись, и люди менялись, и Ольга Викторовна не менялась, и ходила на работу в семь сорок, и возвращалась в семнадцать тридцать, и переодевалась, и варила суп, и смотрела «Пусть говорят», и ложилась спать, и на следующий день — то же, и через день — то же, и так двадцать лет, и годами, и десятилетиями, и ничего не менялось, и не должно было меняться, и вдруг — поменялось.

Павел варил трубы. Варил — на Уралхиммаше, в цеху №4, двадцать два года, и трубы были разные, и швы были разные, и маска была одна, и руки были одни — крупные, с мозолями, с ожогами, с татуировкой «Оля» на левом предплечье, которую он набил в девяносто шестом, пьяный, в армии, и которая расплылась, и буквы стали толстыми, и «Оля» стало похоже на «Ола», и Ольга ругалась, и он обещал переделать, и не переделал, и татуировка осталась, и расплылась ещё больше, и стала ещё толще, и была — как всё в их жизни: сделано на скорую руку, и на век, и переделывать — некогда, и некуда, и незачем.

Детей у них не было. Не было — не потому что не хотели, и не потому что не пробовали, и не потому что кто-то был виноват, а потому что — не получилось, и врачи говорили разное, и один сказал «идите, рожайте», и другой сказал «нужно чистка», и третий сказал «ЭКО», и они подумали, и посчитали, и ЭКО стоило как машина, и машина у них была — старая, «девятка», рыжая, с ржавчиной на порогах, и машину продавать — не хотели, и ЭКО — не сделали, и годы шли, иOlga было сорок три, и Павлу сорок шесть, и врачи стали говорить «ну, возраст», и они перестали ходить к врачам, и стали жить, и жить — нормально, и «нормально» было: работа, дом, суп, телевизор, дача по выходным, баня по субботам, и ничего больше, и этого хватало, и не хватало, и они знали что не хватало, и не говорили, и молчали, и молчание было — как труба, которую он варил: снаружи гладкая, а внутри — давление, и давление держит, и держит, и держит, и однажды — лопнет, но пока держит.

А квартира была двухкомнатная, на Кировградской, дом девяносто три, подъезд четвёртый, этаж четвёртый, и окна выходили на трамвайную линию, и ночью было слышно, как трамваи ходят, и звонят на повороте, и Вика — Ольга — привыкла, и спала, и Павел спал, и трамваи были как часы, и часы были как трамваи, и всё шло по расписанию. Квартира была советская, со стенами, которые были тонкие, и с потолками, которые были высокие, и с кухней, которая была шесть квадратов, и с ванной, которая была совмещена с туалетом, и с ковром на стене. Ковёр был большой, бордовый, с орнаментом, турецкий, купленный в девяносто девятом на рынке, за четыре тысячи, и Ольга любила его, и Павел ненавидел, и говорил «сниму», и не снимал, и Ольга говорила «пусть висит», и он висел, и был — как всё: и не нравится, и привычно, и снять — нельзя, потому что под ним стена, которую не клеили, и не красили, и не штукатурили, и если снять ковёр — будет стена, и стена будет страшная, и лучше ковёр, и ковёр висел. И ещё — на подоконнике фиалка, на холодильнике — магнит из Турции (были один раз, в две тысячи седьмом, и больше не были), и на стене в коридоре — календарь с котятами, и фотография свадебная, в рамке, и на фотографии — Ольга в белом, и Павел в чёрном, и оба молодые, и оба не знают, что будет, и что не будет, и что через двадцать лет будут жить на Кировградской, и будут без детей, и будут — одни, и что однажды к ним придёт девочка с куклой без руки, и всё поменяется, и ничего не поменяется, и будет — как было, но с куклой.

Настю им отдали в марте. После четырёх месяцев бумаг — справки из поликлиники, справки из МВД, справки из налоговой, характеристика с работы, характеристика с места жительства, выписка из домовой книги, копия финансового лицевого счёта, медицинское заключение, и ещё, и ещё, и ещё, и каждая бумажка — в двух экземплярах, и каждая — с печатью, и каждая — в срок, и если срок пропущен — начинай сначала, и они начинали, и собирали, и носили, и стояли в очередях, и Ольга плакала в машине, на парковке у опеки, и Павел сидел рядом и не знал, что сказать, и говорил «ну, Олюх, ну ладно», и это «ну ладно» не помогало, и не должно было помочь, но он говорил, потому что больше ничего не умел. После комиссий — комиссия была пять человек, и пять человек сидели за столом, и пять человек смотрели, и пять человек задавали вопросы: «почему вы хотите взять ребёнка?», «как вы будете справляться?», «а если не получится?», «а если ребёнок болен?», «а если муж уйдёт?», и Ольга отвечала, и Павел молчал, и один из пяти, пожилой, в очках, сказал: «Павел, а вы что молчите?», и Павел сказал: «я варю трубы», и комиссия засмеялась, и Ольга не засмеялась, и Павел не засмеялся, и им одобрили. После курсов — курсы были по субботам, три месяца, и на курсах женщина-психолог, Наталья Сергеевна, с короткой стрижкой и с серёжками-гвоздиками, говорила слово «адаптация» так часто, что оно перестало что-нибудь значить. «Адаптация — это процесс. Адаптация — это время. Адаптация — это терпение. Адаптация — это любовь. Адаптация — это границы. Адаптация — это рутинa». Адаптация, адаптация, адаптация. Ольга после третьего занятия сказала Павлу: «Если она ещё раз скажет "адаптация", я встану и уйду». Не ушла. Сидела. Слушала. Записывала в тетрадку. «Адаптация». И ещё: «не ждите благодарности», и ещё: «ребёнок может не принять», и ещё: «будет плохо, потом хорошо, потом опять плохо», и Ольга слушала, и записывала, и не верила, и верила, и боялась, и шла домой, и Павел спрашивал: «Ну как?», и она говорила: «Адаптация», — и они оба молчали.

Настя оказалась удобной. Удобной — до жути. До того, что Ольга не знала, хорошо это или плохо, и Наталья Сергеевна говорила: «если ребёнок слишком удобный — это тревожный знак», и Ольга думала: «что значит слишком?», и не знала, и наблюдала, и Настя была — удобная. Здоровалась. Здоровалась — утром, когда выходила из комнаты, и говорила «здравствуйте», и не «доброе утро», и не «привет», а «здравствуйте», — как в детдоме, где здоровались с воспитателями, и где «здравствуйте» было не приветствие, а отчёт: я встал, я здесь, я готов. Мыла за собой чашку. Мыла — сразу, как только выпивала, и мыла с мылом, и вытирала, и ставила на место, и чашка стояла ровно, ручкой вправо, и Ольга думала, что так её не учили — значит, учили в детдоме, и учили хорошо, и Настя делала так, как учили, и делала — каждый раз, и без напоминания, и без понукания, и это было удобно, и это было страшно. Говорила «спасибо, я сыта» и уходила из-за стола, когда ещё не доели. Уходила — тихо, вставала, говорила «спасибо, я сыта», и уходила, и Ольга смотрела ей вслед, и Павел смотрел, и оба не знали, что делать, и продолжали есть, и есть не хотелось, и они доедали, и мыли посуду, и молчали.

Ольга находила потом под матрасом сушки и половину сосиски, завёрнутую в салфетку. Сушки — две, три, иногда четыре, и сосиска — в салфетке, и салфетка — бумажная, и завёрнута аккуратно, и под matрасом, и Ольга доставала, и смотрела, и выбрасывала, и ничего не говорила. Ничего — потому что не знала, что сказать. Наталья Сергеевна говорила: «не критикуйте, не спрашивайте, не давите», и Ольга не критиковала, и не спрашивала, и не давила, и выбрасывала сушки, и выбрасывала сосиски, и находила новые, и выбрасывала, и так — каждый день, и каждый день — сушки, и сосиски, и салфетка, и под матрас, и Ольга думала: она прячет. Прячет, потому что не верит. Прячет, потому что завтра может не быть. Прячет, потому что в детдоме — не было, и нужно было — прятать, и она прятала, и Ольга выбрасывала, и Настя прятала снова, и это был круг, и круг не разрывался, и Ольга не знала, как разорвать, и не рвала, и ждала.

Ночью Настя не плакала. Не плакала — никогда, ни разу, и Ольга вставала в два, в три, в четыре — проверить, и Настя лежала на боку с открытыми глазами, лицом к стене, и держала Катю за единственную руку. Держала — левой рукой, и Катя лежала рядом, на подушке, и Настя держала её за левую руку, и правая рука Кати — отсутствовала, и на её месте был шов, и пенёк, и пустота, и Настя держала — за то, что было. И глаза были открыты, и не плакала, и не спала, и лежала, и Ольга стояла в дверях, и смотрела, и не входила, и уходила, и ложилась, и Павел спал, и Павел не знал, и Ольга не говорила, и Настя не спала, и Катя не спала, и ночь шла, и трамваи звенели, и было — тихо.

В апреле поехали в «Детский мир» на Ленина. Поехали — в субботу, утром, и Ольга надела платье, и Павел надел рубашку, и оба — как на праздник, и ехали в машине, и молчали, и Ольга думала: «что купить?», и Павел думал: «сколько стоит?», и оба не знали, и оба боялись, и оба — хотели, и не знали, чего хотят, и приехали, и «Детский мир» был большой, и светло, и игрушек — много, и Ольга растерялась, и Павел растерялся, и Настя не растерялась — Настя шла рядом, и держала Катю, и смотрела по сторонам, и лицо у неё было такое, как будто она в магазине не первый раз, и как будто всё это — не для неё, и как будто она — проводник, и показывает Ольге и Павлу, как ходить по магазину, и не задерживаться, и не трогать, и идти дальше.

Ольга выбрала куклу в коробке с целлофановым окошком. Кукла была красивая — крупная, с волосами, которые можно расчёсывать, и с ресницами, и с розовыми губами, и три платья — голубое, розовое и белое, и туфли на липучке, и сумочка, и коробка была большая, и тяжёлая, и стоила тысяча девятьсот, и Ольга взяла, и понесла, и Павел посмотрел на цену и не сказал ничего, и заплатил, и Ольга несла коробку, и Настя шла рядом, и не просила, и не смотрела, и не тянула руки, и шла, и Катя — в согнутой руке, прижатая к куртке, и Ольга видела, и не понимала, и не спрашивала.

— Это тебе, — сказала Ольга, и протянула коробку, и Настя взяла, и посмотрела, и коробка была тяжёлая, и Настя держала её обеими руками — Катю она прижала к боку, локтем, и держала коробку, и смотрела на куклу через целлофан, и кукла смотрела на неё — из коробки, из-под плёнки, с ресницами и с розовыми губами, и с двумя руками, и с двумя ногами, и целая.

— Спасибо большое, — сказала Настя очень ровно.

Ровно. Без радости. Без удивления. Без «ой». Без «правда?». Без «мне?». Ровно, как в детдоме говорят «спасибо» воспитателю, когда дают конфету, и конфету берут, и говорят «спасибо», и не улыбаются, и уходят, и конфету — в карман, и карман — глубокий, и конфета лежит, и лежит, и не едят, потому что не конфета важна, а — что дали, и что не забыли, и что — заметили.

Коробку она поставила на полку. Поставила — в комнате, на полку, рядом со школьными учебниками, и не открыла ни разу. Ни разу — ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю, ни через две. Коробка стояла, и целлофан был цел, и кукла смотрела из-под плёнки, и три платья лежали рядом, и туфли на липучке, и сумочка, и ничего не тронуто, и ничего не открыто, и Ольга заходила в комнату — убрать, поправить, — и видела коробку, и выходила, и не трогала.

Ольга потом два вечера курила на балконе. Курила — чего не делала восемь лет. Бросила — в две тысячи шестнадцатом, первого января, и не курила, и не хотела, и было — нормально, и вот — закурила. Сигареты были Павла, «Кент», и Ольга нашла пачку в бардачке машины, и взяла одну, и вышла на балкон, и закурила, и затянулась, и дым был горький, и горло перхало, и Ольга кашляла, и курила, и смотрела на трамвайную линию, и на фонари, и на снег, который шёл, и думала: «почему? Почему она не открыла? Почему — «спасибо большое»? Почему — ровно? Почему — не радуется? Почему — кукла без руки, и та — ближе, чем кукла в коробке? Почему?» И не находила ответа, и курила, и кашляла, и курила, и Павел вышел, и постоял, и не сказал «ты куришь», и не сказал «брось», и стоял рядом, и молчал, и оба смотрели на трамваи, и трамваи звенели, и снег шёл, и было — холодно, и Ольга курила, и не знала, что делать, и не знала, что думать, и не знала — ничего.

А в мае, стирая, она нашла. Стирала — в машинке, и машинка стирала, и Ольга вытаскивала, и развешивала, и наткнулась на кукольное платье. Платье — Катино, голубое, с белым воротником, застиранное, и Ольга хотела бросить его в машинку, но платье было тяжёлое, тяжелее, чем должно быть, и Ольга потрогала, и в подоле, в шве, что-то было. Что-то твёрдое, маленькое. Она распорола — суровая нитка, и нитка была крепкая, и ножом, и нитка поддалась, и из подола выпал уголок бумаги. Клетчатый, оторванный, от тетрадки в клетку, и на нём — детскими печатными буквами, не прописными, а печатными, как пишут дети, которые ещё не умеют писать, но умеют печатать: МИША. И цифры — 7. И ещё цифры, неразборчивые, и потом выяснилось — номер группы.

МИША. Группа 7. И всё. Больше — ничего. Ни «я люблю», ни «не забудь», ни «найди меня». Только — МИША. Группа 7.

Ольга стояла на кухне, с платьем в одной руке и с бумажкой в другой, и не двигалась. Стояла и смотрела. И понимала — не всё, не сразу, а начала понимать, и понимание было как холодная вода, которая льётся за воротник, и медленно, и страшно, и не остановить.

Настя сначала сказала, что не знает. Не знает — кто такой Миша, и что за бумажка, и откуда, и зачем. Сказала — ровно, как говорила «спасибо, я сыта», и Ольга смотрела на неё, и Настя смотрела в пол, и молчала, и Ольга молчала, и было — тихо, и трамваи звенели, и часы тикали, и тишина была — длинная, и тяжелая, и Настя не выдержала. Не выдержала — потому что не умеет врать, и не умеет прятать, и прячет сушки под матрас, но правду — не умеет, и не может, и не хочет, и правда — вышла.

Потом села на пол у батареи, обняла колени и стала говорить быстро, глотая, и Ольга не перебивала, только сползла по стене и села рядом. Села — на пол, на кухне, рядом с батареей, и батарея была тёплая, и майская, и Ольга сидела на полу, и Настя сидела на полу, и между ними — полметра, и полметра были как пропасть, и как мост, и Ольга не переходила, и Настя не переходила, и обе сидели, и Настя говорила.

Миша был брат. Младший. Ему было три, ей семь, и их развели. Развели — не сразу, сначала был детдом, и они были вместе, в одной группе, и Настя была старшая, и Настя была — за него. За него — значит, одевала, и кормила, и укладывала, и он звал «Настя», и не «сестра», и не «Настюха», а «Настя», и Настя откликалась, и Миша был — её, и она была — его, и они были — вместе, и вместе — нормально, и вместе — можно, и вместе — не страшно. А потом — разводили. Маленьких берут быстрее — это все знают, и все говорят, и воспитатели говорят, и психолог говорит, и директор говорит, и все говорят: «маленьких берут быстрее, а больших — позже, и ты не волнуйся, и ты не плачь, и ты — большая». Большая. Семь лет. Большая. И её показывали — семейным парам, и парам — не нравилась, и парам — нужен был младенец, или toddler, или мальчик, или девочка, но — не семь, и не девять, и не с братом, и не — её. И её показывали, и не брали, и показывали, и не брали, и она знала — не брали, и знала — почему, и «почему» было: девять — это уже поздно, и девять — это уже привычки, и девять — это уже характер, и девять — это уже — не удобно, и не удобно — значит, не нужно, и не нужно — значит, не возьмут, и не брали. А Мишу — взяли. Мишу взяли быстро, и Миша был — три, и три — это удобно, и три — это легко, и три — это — не помнит, и не помнит — это хорошо, и все говорят, что хорошо, и Настя не говорила, и молчала, и знала, что — не хорошо.

Перед тем как за ним приехали, она отломала кукле руку. Отломала — сама, с хрустом, о край кровати. Кровать была железная, советская, с прутьями, и край был острый, и Катя была пластмассовая, и рука — пластмассовая, и Настя взяла Катю, и руку — за край кровати, и нажала, и хрустнуло, и рука — отломилась, и пенёк остался, и рука — в руке, и Настя смотрела на руку, и на пенёк, и ничего не чувствовала, и чувствовала — всё, и отломала, и сунула Мише в карман комбинезона. Комбинезон был синий, с медвежонком на спине, и карман был боковой, на молнии, и Настя расстегнула молнию, и положила руку, и застегнула, и Миша не видел, и Миша играл, и не знал, и Настя знала, и молчала.

— Ему говорили, ты маленький, забудешь, — объясняла Настя, глядя в пол. Голос был тихий, и быстрый, и слова шли одно за другим, и не было пауз, и не было запятых, и Настя говорила так, как будто если остановится — то не сможет начать снова, и нужно — всё, и сразу, и до конца. — Воспитательница говорила, и психолог говорил, и все говорили: маленький, забудет, не помнит, это хорошо. А я подумала: руку не забудет. У всех кукол две. А у нашей — одна тут, одна там. Мы бы нашлись.

Мы бы нашлись. Одна рука — тут, одна — там, и если встретятся — совпадёт, и если совпадёт — значит, ours, и если ours — значит, мы, и если мы — значит, вместе, и Настя думала так, в семь лет, и думала — правильно, и думала — как ребёнок, и думала — как взрослая, и отломала руку, и сунула в карман, и ждала. Ждала — что Миша вырастет, и вспомнит, и придёт, и рука — совпадёт, и они — найдутся. И ждала два года. И не дождалась. И не ждала больше. И Катя — без руки, и Миша — с рукой, и между ними — город, и опека, и «мы не имеем права», и комнаты, и группы, и воспитатели, и — жизнь.

Ольга сидела на полу и не двигалась. Не двигалась — потому что если двинется, то заплачет, и если заплачет — Настя испугается, и если испугается — закроется, и если закроется — больше не скажет, и нужно — не плакать, и нужно — слушать, и нужно — сидеть, и Ольга сидела, и не плакала, и слушала, и батарея была тёплая, и пол был холодный, и Настя говорила, и Ольга — молчала, и молчание было — правильное, и нужное, и единственное, что можно было.

Искали до июля. Июнь прошёл — в звонках, и в поездках, и в очередях, и в «мы не имеем права разглашать», и в «обратитесь по месту жительства», и в «запрос подайте письменно», и в «срок рассмотрения — тридцать дней», и Ольга звонила, и ездила, и подавала, и ждала, и Павел молчал, и Павел не ездил, и Павел — варил трубы, и приходил домой, и спрашивал: «Ну?», и Ольга говорила: «Ждём», — и Павел кивал, и садился ужинать, и больше не спрашивал. Опека — «мы не имеем права давать контактные данные приёмной семьи без их согласия». Запросы — в Каменск, в Первоуральск, в Серов, и нигде, и никто, и «такого ребёнка нет в базе», и «возможно, фамилия изменена», и «возможно, усыновлён», и «возможно — всё, что угодно». И Ольга звонила, и звонила, и одна знакомая из другого отдела — Лариса, которая работала в министерстве, и с которой Ольга вместе училась в техникуме — позвонила и сказала: «Оль, есть Гладковы, Каменск-Уральский, улица Алюминиевая, взяли мальчика из детдома два года назад, из вашей группы, но я вам этого не говорила». И Ольга положила трубку, и стояла, и смотрела на стену, и на стене — календарь с котятами, и котята были рыжие, и июнь, и Ольга набрала номер. И номер — звонил, и звонил, и женщина взяла трубку.

Женщина в трубке долго молчала. Долго — секунд десять, или двадцать, или год, и Ольга ждала, и слушала дыхание, и дыхание было ровное, и женщина думала, и Ольга не повторяла, и не спрашивала, и ждала, и женщина сказала: приезжайте. Приезжайте, только не в воскресенье, у нас в воскресенье бассейн. И Ольга сказала: «Хорошо, в субботу», — и женщина сказала: «В субботу», — и положила трубку, и Ольга стояла, и не двигалась, и трамваи звенели, и Павел был на работе, и Настя была в школе, и Ольга стояла на кухне, и держала трубку, и трубка гудела — короткими, ровными гудками, и Ольга слушала, и не вешала, и гудки были как сердце, и сердце — билось.

Ехали на «Ларгусе». «Ларгус» был Павла — рабочий, с инструментами в багажнике, и с песком на ковриках, и с запахом сварки в салоне, и Павел вычистил — пылесосом, и протёр — влажной тряпкой, и положил на заднее сиденье — плед, и плед был чистый, и Ольга видела, и не говорила, и знала, что Павел — молчит, и Павел — делает, и это его способ, и способ — правильный. Три часа. С термосом и пирожками, которые никто не ел. Ольга пекла — с утра, в пять, и пекла — с мясом, и с капустой, и с яйцом, и испекла — двадцать штук, и сложила в контейнер, и контейнер — в пакет, и пакет — в машину, и пироги — никто не ел, и Ольга — не ела, и Павел — не ел, и Настя — не ела, и термос — стоял, и пироги — стояли, и все — не ели, и не могли, и не хотели.

Настя всю дорогу сидела с Катей на коленях и смотрела в окно. Катя — в левой руке, прижатая к куртке, и Настя смотрела в окно, и за окном — Екатеринбург, и потом — Берёзовский, и потом — поле, и лес, и посёлки, и заводские трубы, и реки, и мосты, и дорога, и дорога, и дорога. И Настя смотрела, и молчала, и Катя молчала, и Ольга сидела впереди, и оборачивалась, и Настя не оборачивалась, и Ольга — обратно, и Павел вёл, и дворники — два взмаха, и дорога, и три часа — три часа, и три часа были как три года, и как тридцать лет, и как — вся жизнь.

Каменск-Уральский. Улица Алюминиевая. Дом — кирпичный, пятиэтажка, и подъезд — чистый, и на стенах — рисунками детей, и лифт — работал, и на четвёртом этаже — дверь, и за дверью — шаги, и дверь открылась.

Елена. Гладкова Елена Александровна. Худая, высокая, в очках, с короткой стрижкой, в фартуке — видно, что готовила, и готовила — много, и на столе — скатерть, и вафельный торт, и вазочка с конфетами, и чайник — кипит, и всё — как праздник, и не праздник, и — встреча.

Мише было пять. Он вышел в прихожую в носках с машинками — носки были синие, с красными машинками, и машинки были «Молния Маккуин», и Миша любил «Молнию Маккуина», и смотрел мультик, и знал наизусть, и машины были — жизнь. Он вышел, и посмотрел на них снизу вверх — маленький, светлый, стриженый, с царапиной на коленке, и в футболке с динозавром, и посмотрел, и ушёл за ногу приёмной матери. За ногу — как за стену, и нога была — стена, и Миша стоял за ногой, и не выходил, и выглядывал — одним глазом, и глаз был голубой, и испуганный, и не узнавал. Он не узнал. Он вообще ничего не помнил: ни детдома, ни группы, ни сестры, — не помнил, и это было хорошо, все так говорили, что это хорошо, что маленькие не помнят, что это — благо, что это — защита, что это — правильно. Все так говорили. И Настя стояла, и смотрела на мальчика в носках с машинками, и мальчик не помнил, и Настя — помнила. Помнила — всё. И как одевала, и как кормила, и как укладывала, и как он звал «Настя», и как она откликалась, и как отломала руку, и как сунула в карман, и как его — увезли, и как она стояла у окна, и смотрела, и как уехала машина, и как — не вернулась.

Настя сказала:

— Здравствуйте.

Так, как в детдоме говорят гостям с подарками. Так — как говорила воспитателям, когда те приходили с проверкой, и как говорила спонсорам, когда те приносили сладости, и как говорила всем, кто приходил, и смотрел, и уходил, и не забирал. «Здравствуйте». Ровно. Без интонации. Без «привет». Без «Миша». Без «я твоя сестра». Без «ты меня помнишь?». Просто — «здравствуйте». Как чужой. Как — гость. Как — тот, кто пришёл, и уйдёт, и ничего не изменится.

Ольга услышала это «здравствуйте» и поняла, что будет помнить его до конца жизни. Не потому что было — страшно. Не потому что было — жалко. А потому что в этом «здравствуйте» было — всё. Вся Настя. Вся её жизнь. Все два года без брата. Все «показывали и не брали». Все сушки под матрасом. Все ночи с открытыми глазами. Все — «спасибо, я сыта». Всё — в одном слове. «Здравствуйте». И Ольга стояла, и слушала, и знала, что будет помнить, и помнила.

Сидели на кухне. Пили чай с вафельным тортом. Торт был магазинный, «Мирел», и вафли хрустели, и крем был масляный, и Ольга ела, и не чувствовала вкуса, и Павел ел, и не чувствовал, и Настя — не ела, и сидела, и держала Катю на коленях, и Катя — без руки, и Настя — без выражения, и Миша сидел на стуле — вылез из-за ноги, и сел, и ел торт, и крем — на пальцах, и на футболке с динозавром, и не смотрел на Настю, и смотрел на торт, и ел. Гладкова, Елена, рассказывала — про садик, и про то, что Миша боится фена, и что фена боится с тех пор, как в садике девочка высушила ему волосы, и он закричал, и с тех пор — боится, и сушат — полотенцем, и что он ходит в бассейн по воскресеньям, и что любит макароны с сыром, и что не любит кашу, и что — слова, и слова, и слова, и слова — про Мишу, и Миша — живой, и Миша — здесь, и Миша — растёт, и Миша — не помнит, и — помнит ли? и — что помнит? и — что не помнит? и Ольга слушала, и кивала, и Павел слушал, и кивал, и Настя — слушала, и не кивала, и Катя — без руки, и на плече — пенёк, и пустота.

И уже в дверях, когда обувались и было совсем невыносимо — невыносимо, потому что Миша стоял в коридоре, и не смотрел, и ждал, когда они уйдут, и ему было — неинтересно, и ему было — всё равно, и он хотел — в комнату, к машинкам, и не хотел — здесь, в коридоре, с чужими, и «чужие» — это было правильно, и это было — как должно быть, и Настя это знала, и принимала, и не принимала, и стояла, и молчала, — и уже в дверях мальчик вдруг убежал в комнату. Убежал — быстро, и Елена сказала: «Миша, куда ты?», и он не ответил, и убежал, и было слышно, как он рылся — в чём-то, и гремел, и возвращался. Приволок — жестяную коробку из-под печенья. Коробка была круглая, с виноградом на крышке, и внутри — крышки от бутылок, и машинки без колёс, и брелок — ключик, и шнурок, и фантик, и — рука.

Пластмассовая рука. Серая от рук и времени. От времени — и от тех, кто держал. Маленькая, детская, с пальцами, и пальцы — растопырены, и цвет — был розовый, а стал — серый, и серый — от рук, и от пота, и от сна, и от тех двух лет, что рука — спала с мальчиком, и мальчик — держал, и держал — крепко, и рука — была.

Он вынул оттуда пластмассовую руку и держал — в кулаке, и не протягивал, и не показывал, и держал, и рука была — его, и он — не отдавал.

— Это моя рука, — сказал он строго. Строго — как говорят дети, когда — всерьёз, и когда — не шутят, и когда — важно. — Не отдам.

— Он с ней спит, — тихо сказала Елена. Голос был тихий, и careful, и в голосе было — извинение, и удивление, и вопрос. — Мы не знали — откуда. Думали, из садика притащил. У него много всякого... собирает.

Настя присела на корточки. Медленно — как приседают к ребёнку, и как к зверю, и как к чему-то, что может испугаться и убежать. Присела, и Катя — в одной руке, и Катя — без руки, и пенёк, и пустота. И Настя взяла Катю, и приложила руку к плечу — рука к пеньку, и пластмасс к пластмассу, и — щелчок. Щелчок — как замок, как ключ, как — совпало. Та вошла со щелчком, как и должна была. Как и должна была — два года назад, в детдоме, на кровати, с хрустом. И — совпало. И — рука — на месте. И Катя — целая. Обе руки. Обе ноги. И — целая.

Настя подержала куклу целую. Обеими руками, с обеими руками. Подержала — секунду, или две, или вечность, и в этой вечности — всё: и детдом, и группа, и Миша, и «Настя», и комбинезон, и карман, и хруст, и два года, и сушки, и ночи, и «здравствуйте», и — всё. И — отдала. Отдала — брату. Протянyла, и Миша взял, и взял — Катю, целую, с двумя руками, и держал, и не понимал, и понимал, и — не отдам, и — отдали, и — не нужно было отдавать, и — нужно.

— Пусть у тебя вся будет, — сказала она. — Мне девять.

Мне девять. Мне — девять, и я — большая. Мне — девять, и я — выдержу. Мне — девять, и кукла — не нужна, и нужна, и — не нужна, и — пусть у тебя. Пусть — вся. Пусть — целая. Пусть — с двумя руками. А я — с одной. А я — без. А я — девять. А я — большая. А я — — выдержу.

Елена стояла в дверях и не двигалась. Не двигалась — потому что если двинется, то заплачет, и если заплачет — Миша испугается, и если испугается — закроется, и нельзя, и — не сейчас. И Ольга стояла, и не двигалась, и Павел стоял, и не двигался, и все стояли, и не двигались, и Миша держал Катю — целую, с двумя руками, и не понимал, и понимал, и Настя стояла — без Кати, с пустой рукой, и рука была — пустая, и пустая — было — всё.

Обратно ехали в темноте. За Богдановичем пошёл дождь — мелкий, косой, и дворники скрипели на левой стороне, и скрип был — ровный, и монотонный, и как метроном, и как сердце. Павел молчал и вёл. Вёл — ровно, и крепко, и руки — десять и два, и дорога — мокрая, и фары — жёлтые, и встречные — слепят, и Павел щурился, и вёл, и молчал. Ольга сидела впереди, и смотрела в зеркало — зеркало заднего вида, и в зеркале — затылок Насти, и затылок — неподвижный, и Настя не поворачивалась от окна, и окно — мокрое, и за окном — темнота, и капли, и ничего. Ольга смотрела в зеркало и не знала, что говорить, и не сказала ничего. Ничего — потому что не было слов, и не нужно было слов, и слова — были бы лишние, и слова — были бы неправильные, и правильно — молчать, и молчать, и ехать, и дворники — скрип, и дорога — мокрая, и тёмно, и — молчать.

Настя не поворачивалась от окна. Не поворачивалась — и молчала, и сидела, и руки — на коленях, и руки — пустые, и без Кати, и без — руки, и без — всего. И молчала. И окно — мокрое, и за окном — темнота, и дождь, и Богданович, и посёлки, и поля, и — ничего, и — всё.

— А та, в коробке, — спросила она. Спросила — не оборачиваясь, и голос был тихий, и ровный, и — без интонации, и — с интонацией, и в голосе было — всё, и в голосе бы