# Пока в доме кто-то есть

Мила Горбунова

Вера работает в аварийной службе: две смены в неделю, четыре района, сумка с тестером и связка ключей весом с гантель. Ночные вызовы — это выбитые пробки, залитые щитки и пьяные жильцы, которые сами вкрутили «жучок» вместо предохранителя. Ничего такого, к чему нельзя привыкнуть. Пока в одиннадцать сорок не звонит женщина и не говорит: у нас свет не выключается. Адрес — Садовая, шесть. Дом расселили в марте. Кабель обрезан, акт подписан, жильцов нет. Но когда Вера подъезжает к дому, свет горит во всех окнах, штукатурка в подъезде тёплая, а индикаторная отвёртка показывает фазу там, где фазы быть не может. В доме осталась одна жилица — Анна Петровна из четырнадцатой квартиры, восемьдесят два года, дочь в Норильске, ехать некуда. Она не выходит из квартиры четвёртый месяц. И, кажется, свет держится именно на ней. Её покойный муж тридцать один год отработал на подстанции и говорил: свет — это не то, что бежит по проводам. Свет — это когда кто-то дома. Как выйдет последний, дом станет просто коробкой. Лампы в подъезде начали лопаться. Уже три за сутки. И Вере предстоит понять, что она чинит на самом деле: проводку, чужое одиночество или собственную привычку не смотреть на мигающие фонари — с тех пор, как полгода назад её впервые вызвали в дом номер шесть. Городское фэнтези без плащей и артефактов. Про обычную женщину с отвёрткой, про дом, который не хочет умирать, и про то, что держит стены, когда из них ушли все.

## Глава 1. Свет не выключается

Диспетчерская пахла остывшим кофе и мокрой штукатуркой. Вера сняла куртку, повесила на гвоздь у окна и посмотрела на доску вызовов — три адреса, все в старом фонде, все с пометкой «повторно».

— Опять Садовая, — сказала она вслух.

Никто не ответил. Смена начиналась в одиннадцать вечера, и до полуночи в конторе всегда было пусто: Игнат уезжал на своей раздолбанной «Ниве» за сигаретами и возвращался только к первому вызову, а больше в ночную никто не выходил. Аварийная служба на четыре района, два человека, один тестер и связка ключей, которая весила как гантель.

Вера налила себе кипятка, бросила пакетик, дождалась, пока вода станет коричневой. За окном моросило. Фонарь напротив мигал в такт чему-то своему, и она поймала себя на том, что считает вспышки. Раз, два, три, пауза. Раз, два, три, пауза.

Так мигают не лампы. Так мигает то, что хочет, чтобы его заметили.

Она отвернулась.

Полгода назад Вера сказала бы, что это перегоревший дроссель. Полгода назад она вообще не смотрела на фонари. Работала электриком в ЖЭКе, снимала однушку у метро, по субботам ходила к матери и слушала, как та рассказывает про соседку, у которой дочь уже вторым беременна, а Вере тридцать один и хоть бы что.

Потом был дом номер шесть по Садовой. И после него смотреть на фонари стало трудно.

Телефон зазвонил в одиннадцать сорок.

— Аварийная, — сказала Вера.

В трубке дышали. Не молчали — именно дышали, коротко и часто, как дышит человек, который бежал по лестнице и теперь стоит, прижавшись спиной к двери.

— Слушаю вас.

— У нас свет, — сказал женский голос. Молодой, лет двадцати пяти. — У нас свет не выключается.

Вера пододвинула к себе журнал и сняла колпачок с ручки.

— Адрес?

— Садовая, шесть.

Ручка остановилась над строкой. Вера посмотрела на неё сверху, будто это чужая рука, и увидела, что кончик пера подрагивает.

— В этом доме нет жильцов, — сказала она ровно. — Дом расселён в марте.

— Я знаю, — ответил голос. — Я тут не живу. Я тут работаю.

— Кем?

Пауза.

— Приходите, — сказала женщина. — Пожалуйста. Он не выключается уже четвёртый час, и я не знаю, сколько ещё продержусь.

И повесила трубку.

Игнат вернулся в без десяти двенадцать, принёс запах табака и дождя.

— Куда едем?

— Садовая, шесть.

Он остановился в дверях, не сняв капюшона. С капюшона капало на линолеум.

— Вер.

— Что.

— Там же никого.

— Там кто-то есть, — сказала она и начала собирать сумку. Тестер, индикаторная отвёртка, фонарь, изолента, запасные пробки, которые давно никому не нужны, но она всё равно возила их с собой, потому что так делал отец. — Я поеду одна, если хочешь.

— Дурная ты.

Он всё-таки пошёл заводить машину.

Ехали молча. Город в это время суток становился длинным и мокрым, светофоры мигали жёлтым, и Вера смотрела в боковое стекло на витрины, где отражалась не она, а кто-то похожий, с более тяжёлым лицом.

Дом номер шесть стоял в глубине двора, за тремя тополями. Четыре этажа, обшарпанный кирпич, крыльцо с выкрошенными ступенями. На дверях подъезда висел замок, но дужка была перекушена и просто вставлена обратно — так, чтобы издали казалось, что заперто.

И во всех окнах горел свет.

Игнат заглушил двигатель. Дворники остановились на середине.

— Дом отключен от сети, — сказал он. — Я сам акт подписывал. Кабель обрезан в марте.

— Я знаю.

— Так откуда свет?

Вера не ответила. Она смотрела на второй этаж, на третье окно слева.

Там, за грязным стеклом, стояла женщина.

Она не шевелилась и не махала. Просто стояла и ждала, сложив руки на груди, как ждут врача или мастера, — с тем усталым терпением, которое появляется у людей, если ждать приходится долго.

— Ты её видишь? — тихо спросила Вера.

Игнат прищурился.

— Кого?

Вера взяла сумку и вышла из машины.

В подъезде пахло не так, как должно пахнуть в расселённом доме. Не пылью, не голубями, не сыростью. Пахло горячей проводкой — тем самым запахом раскалённой изоляции, который электрик узнаёт раньше, чем успевает подумать. Так пахнет за секунды до пожара.

Вера включила фонарь и подняла его к потолку.

Лампочка на площадке горела. Обычная лампа накаливания в жестяном плафоне, засиженная мухами. Только патрон был вырван из потолка и висел на скрутке, а провода уходили не вверх, к щиту, а вниз — в стену, в трещину между кирпичами, куда никакой монтажник не стал бы их прятать.

Она провела пальцем по стене рядом с трещиной. Штукатурка была тёплой.

— Второй этаж, — сказал сверху женский голос. — Только держитесь за перила, там третья ступенька проваливается.

Женщину звали Оля. Она сидела на подоконнике в пустой квартире, поджав под себя ноги, и держала на коленях школьную тетрадь в клетку. Ей было лет двадцать пять, волосы собраны в неаккуратный узел, на запястье — резинка для волос и красная нитка. Под глазами лежали тени, какие бывают не от бессонницы, а от чего-то, что идёт изнутри.

В комнате не было мебели. Только подоконник, тетрадь и лампочка под потолком, которая горела ровно, спокойно и совершенно невозможно.

— Вы электрик? — спросила Оля.

— Аварийная служба.

— Хорошо. — Она кивнула, будто отметила галочку. — Значит, вы умеете отключать.

Вера поставила сумку на пол.

— Дом обесточен. Кабель обрезан. Электричества здесь быть не может.

— Я в курсе, — сказала Оля. — Я его и обрезала.

Пауза вышла долгой. Внизу хлопнула дверь подъезда: Игнат, видимо, всё-таки решил не сидеть в машине.

— Вы понимаете, что говорите?

— Понимаю лучше вас. — Оля посмотрела на лампочку. — Дом не подключён к городу. Дом подключён к жильцам. Пока в нём кто-то остаётся, свет горит. Это не электричество, это... — она поискала слово и не нашла. — Присутствие. Оно светится. И греет. Вы же чувствуете, что стены тёплые?

Вера чувствовала. Она чувствовала это с той минуты, как переступила порог, и всё это время старательно объясняла себе, что в марте дом просто не успел остыть, хотя стоял июнь.

— Здесь никого нет, — сказала она. — Расселили в марте, я видела списки.

— Двадцать девять квартир, — согласилась Оля. — Двадцать восемь выехали.

— А двадцать девятая?

Оля подняла тетрадь и показала. Страница была разлинована в две колонки. Слева — фамилии, справа — даты. Некоторые фамилии зачёркнуты. Внизу, отдельно, обведённое кружком: «Соколова А. П., кв. 14».

— Анна Петровна не выехала, — сказала Оля. — Ей восемьдесят два, и ей некуда. Дочь в Норильске, ордер выписали на маневренный фонд в Заречье, а туда автобус ходит два раза в день. Она сказала: я тут сорок лет, я тут и останусь. И осталась.

— В расселённом доме?

— В своём доме, — поправила Оля. — Она из него не выходит. Совсем. Четвёртый месяц.

Вера открыла рот и закрыла.

— Свет держится на ней, — сказала Оля тихо. — Я поняла это не сразу. Сначала думала, где-то остался ввод, искала. Потом заметила: когда она спит, лампы притухают. Когда ей плохо — мигают. Вчера ей стало совсем плохо, и с тех пор свет не выключается вообще. Ни на секунду. Как будто она изо всех сил держится и боится закрыть глаза.

Она посмотрела на Веру снизу вверх.

— Я не электрик. Я социальный работник. Я четыре месяца прихожу сюда каждый день, потому что больше никто не приходит. И я не знаю, что делать, когда дом начнёт гореть по-настоящему.

Квартира четырнадцать была на третьем этаже, и дверь в неё оказалась не заперта.

Анна Петровна лежала на диване под двумя одеялами, хотя в комнате стояла духота. Маленькая, сухая, с седыми волосами, забранными гребнем. На тумбочке — стакан с водой, блистер таблеток, круглые очки и фотография в рамке: мужчина в форме железнодорожника, снятый вполоборота, смеётся.

Под потолком горела люстра на три рожка. Один рожок был пустой.

— Здравствуйте, — сказала Вера.

Старуха открыла глаза. Взгляд у неё был ясный, совсем не больной.

— Из ЖЭКа?

— Из аварийной.

— Значит, всё-таки заметили. — Анна Петровна усмехнулась одной стороной рта. — Я думала, вы раньше приедете. Свет-то я включила ещё в мае.

Вера села на корточки у дивана, чтобы быть на одном уровне с её лицом.

— Анна Петровна, дом отключён от сети.

— Знаю, милая.

— Тогда откуда свет?

Старуха помолчала. Где-то в глубине квартиры капал кран — размеренно, по капле в две секунды.

— А ты сама как думаешь? — спросила она наконец.

— Я думаю, что это невозможно.

— И правильно думаешь. — Анна Петровна повернула голову к окну. — Мой Гриша тридцать один год отработал на подстанции. Он говорил: свет — это не то, что по проводам бежит. Свет — это когда кто-то дома. Пока в доме кто-то есть, дом живой. Как выйдет последний — всё, коробка. Кирпич. Хоть подключай, хоть не подключай.

Она перевела взгляд на Веру, и в этом взгляде было что-то очень трезвое.

— Двадцать восемь семей уехали. А я осталась. И дом за меня держится, потому что больше не за кого. Только я устала, девочка. Мне восемьдесят два, и я четвёртый месяц держу на себе четыре этажа.

Лампочки в люстре дрогнули. Не мигнули — именно дрогнули, будто где-то далеко провисла нитка.

Вера поймала себя на том, что смотрит на пустой рожок.

— Почему одна лампа не вкручена?

— Перегорела в марте, — сказала Анна Петровна. — В тот день, когда съехали Мироновы из восьмой. Я тогда и поняла, как это работает.

Внизу, на улице, взвыла сигнализация чужой машины и тут же смолкла.

— Я вас не выгоню, — сказала Вера. — Я приехала не за этим.

— А за чем?

Вера открыла сумку, достала индикаторную отвёртку и, сама не зная зачем, коснулась жалом розетки у плинтуса.

Неоновый глазок внутри отвёртки вспыхнул.

В обесточенном доме, в квартире без ввода, отвёртка показала фазу.

И одновременно с этим где-то на первом этаже с сухим щелчком лопнула лампа.

Они спустились втроём — Вера впереди, Оля за ней, Игнат замыкающим, и на его лице было выражение человека, который очень хочет объяснить всё случившееся скачком напряжения и не может.

На площадке первого этажа под ногами хрустело стекло. Плафон разлетелся весь, до последнего осколка, а патрон почернел и оплавился. Провода, уходившие в трещину, теперь были видны лучше: две скрутки, чёрная и белая, и обе шли вниз, к фундаменту.

— Так не монтируют, — сказал Игнат.

— Так вообще не монтируют, — согласилась Вера.

Она присела и посветила фонарём в трещину. За кирпичом, в глубине, что-то тускло блеснуло — не медь, а тёмное, покрытое налётом.

Латунная табличка. Такие когда-то прикручивали к дверям: «Соколовы».

Только эта была вмурована в стену. И провода уходили прямо к ней, обвивая крепёж, как корни обвивают камень.

— Оля, — сказала Вера, не оборачиваясь. — Сколько ламп в доме?

— Не знаю. Сорок, наверное. Может, пятьдесят.

— Сколько уже лопнуло?

Пауза.

— Эта третья, — сказала Оля. — За последние сутки.

Вера выпрямилась и посмотрела наверх, в лестничный пролёт, где на каждой площадке ровно горел свет.

Она подумала о том, что фонарь напротив конторы мигал сегодня в три вспышки. Что штукатурка была тёплой. Что отвёртка показала фазу там, где фазы нет и быть не может. И что где-то наверху лежит женщина восьмидесяти двух лет и держит на себе четыре этажа, потому что больше некому.

— Игнат, — сказала она. — Позвони в диспетчерскую и скажи, что мы на Садовой до утра.

— Вер, ты чего? У нас ещё два адреса.

— Скажи, что здесь авария.

Он посмотрел на неё, потом на трещину в стене, потом на осколки под ногами. И достал телефон.

Вера снова присела у стены и приложила ладонь к штукатурке рядом с табличкой.

Стена была не тёплой. Стена была горячей — так, что руку хотелось отдёрнуть.

А под ладонью, глубоко, за кирпичом, что-то мерно и часто билось.

Раз, два, три, пауза.

Раз, два, три, пауза.

Так, как мигал фонарь у конторы. Так, как дышала в трубку Оля. Так, как бьётся сердце человека, который уже очень долго бежал вверх по лестнице и больше не может остановиться.

Вера отняла руку и посмотрела на свою ладонь.

На коже, чёткий и красный, как ожог от клейма, отпечатался номер дома.

Шесть.