# Пирог с яблоками, тетрадь в клетку

Людмила Тихонова

Двадцать два года Люба ходила в чужую квартиру на улице Кирова — сначала за деньги, потом просто так. Она знала эту старуху лучше, чем собственную мать. И только на девятый день после похорон нашлась тетрадь, которую Тамара Петровна прятала в морозилке.

## Пирог с яблоками, тетрадь в клетку

Тамара Петровна умирала долго и неудобно, как жила.

Люба приходила к ней с две тысячи третьего года. Тогда её взяли на два часа в день: подмести, сходить в аптеку, разогреть суп. Платила дочь, Ирина, из Москвы, переводила на карту первого числа, всегда вовремя, всегда без слов. Первые полгода Тамара Петровна называла Любу «женщина» и следила, не ворует ли она сахар.

Потом Люба осталась на четыре часа. Потом на весь день. Потом переводы стали приходить пятого, десятого, никогда. Ирина писала: «Люб, туго сейчас, вы уж как-нибудь». Люба отвечала: «Ничего». Так и осталось — ничего.

Белгородская область, Бирюч, улица Кирова, дом с зелёной облупленной верандой. Люба поднималась на второй этаж, отпирала своим ключом и с порога слышала запах: валокордин, старая шерсть, вываренная курица. Зимой добавлялся запах горячей пыли от батареи, летом — тополиного пуха, который набивался в сетку на окне и висел там седыми клочьями.

— Люба, это ты? — кричала Тамара Петровна из комнаты.

— А кто ещё.

— Мало ли кто. Ходят всякие.

Последние четыре года старуха уже не вставала. Люба переворачивала её, мыла, стригла жёлтые твёрдые ногти маленькими ножницами, которые купила специально, за сто двадцать рублей, в киоске у автовокзала. Тамара Петровна ругалась, что холодно, что вода мокрая, что Люба скребёт как трактор. Иногда молчала полдня, а потом вдруг говорила:

— У тебя руки тёплые. У Ирки ледяные были всегда.

Любе было пятьдесят четыре. Своя мать у неё умерла в девяносто восьмом, быстро, в больнице, и Люба тогда не успела приехать из Воронежа — не было денег на билет, а автобус шёл через Алексеевку с пересадкой. Она об этом никогда никому не говорила, но каждый раз, поправляя Тамаре Петровне подушку, немного расплачивалась.

Пирог она пекла по субботам.

Это началось случайно, году в две тысячи девятом. Тамара Петровна вдруг захотела «шарлотку, как раньше». Люба напекла — обыкновенную, из трёх яиц и стакана муки. Старуха попробовала и скривилась.

— Не то. У меня туда сметана шла. И корка сверху хрустящая.

— Так расскажите.

— Обойдёшься.

И два месяца молчала. А в феврале, когда за окном мёл косой снег и в подъезде отключили свет, вдруг продиктовала. Люба записала на первом попавшемся — на обороте квитанции за воду. Потом переписала в тетрадку в клетку, которую купила в «Магните» за девятнадцать рублей.

Яблоки антоновка, четыре штуки, крупно. Сметана двадцатипроцентная, полстакана. Сахар не полный стакан, а без двух пальцев сверху. Соль на кончике. И главное — форму мазать не маслом, а маргарином, тогда низ отходит.

Пирог получился. Тамара Петровна съела кусок, помолчала и сказала:

— Ну вот. Хоть что-то.

С тех пор каждую субботу Люба пекла. Даже когда старуха уже почти не ела и только держала кусок в руке, нюхала его и клала обратно на блюдце. Даже в тот последний март, когда в квартире стоял тяжёлый запах и Люба открывала форточку по десять раз на дню.

Умерла Тамара Петровна четвёртого апреля, в пятом часу утра. Люба ночевала в кресле, проснулась от того, что стало тихо — перестало сипеть.

Ирина приехала на похороны, пробыла три дня. Была вежливая, усталая, в хорошем пальто. Сказала: «Люба, спасибо вам огромное, вы святой человек» — и Люба поняла, что денег не будет и разговора о квартире тоже не будет. Она и не рассчитывала. Она вообще ни на что за эти годы не научилась рассчитывать.

На девятый день Люба пришла в пустую квартиру мыть полы — Ирина попросила, перед тем как выставлять на продажу. Открыла морозилку, чтобы выбросить старый лёд, и нашла там пакет. В пакете, между двух пачек давно испортившегося масла, лежала тетрадь. Общая, в дерматиновой обложке.

Люба вытерла руки о халат и села на табуретку.

Почерк был крупный, разъезжающийся, старушечий — так Тамара Петровна писала последние лет пять, когда ещё могла держать ручку. Страницы были исписаны неровно, местами по одной строчке.

«Пирог. Яблоки лучше с базара, у Нинки крайний ряд, она не подмешивает.»

«Пирог. Если Люба придёт в понедельник, значит у неё дома опять неладно. Не спрашивать.»

«Пирог. Она сегодня плакала в ванной, думала я не слышу. Я слышу всё, я не глухая, я старая.»

«Пирог. Ирке не звонить. Пусть живёт.»

«Пирог. Люба, если это читаешь — я знала, что ты найдёшь. Ты одна в морозилку лазаешь.»

Дальше шли ещё страницы, но Люба до них не добралась в тот день. Она сидела на табуретке у распахнутой морозилки, из которой тянуло холодом на голые ноги, и держала тетрадь на весу, чтобы не закапать.

На последней исписанной странице, уже совсем расползающимися буквами, было:

«Пирог. Форму бери мою, чугунную. У тебя тонкая, у тебя горит.»

Люба домыла полы, повесила тряпку на батарею и ушла в половине девятого. Чугунную форму она забрала — Ирина всё равно велела выкинуть посуду.

В субботу она поставила тесто у себя, в однушке на Пролетарской. Антоновки на рынке уже не было, апрель, взяла симиренко, кислые. Маргарин нашёлся в холодильнике, початый.

Пирог вышел сухой сверху и чуть подгорелый с одного бока — плита у неё грела неровно, слева сильнее. Люба отрезала кусок, села за стол у окна и стала есть, глядя, как во дворе мужик в спортивных штанах пытается завести старую «Ниву». Мотор схватывался и глох, схватывался и глох.

Чай остыл. Люба этого не заметила.