# Опись имущества

Ольга Вересаева

Валера прилетел из Сургута делить отцовскую квартиру и был готов к скандалу — сестра Оля не разговаривала с ним одиннадцать лет. Они разобрали шкафы, поругались из-за сервиза и уже почти всё поделили, когда из-под линолеума в маленькой комнате показался край жестяной коробки.

## Опись имущества

Квартира на Гагарина, 14 стояла нетопленая с февраля, и в ней держался тот особый холод, который бывает только в жилье без хозяина: не морозный, а сырой, липнущий к рукам.

Валера приехал из Сургута в четверг. Оля — из соседнего Волжского, на «Ладе» мужа, привезла с собой картонные коробки из-под бананов и рулон скотча.

Они не виделись одиннадцать лет. Последний раз — на похоронах матери, когда Валера сказал, что Оля довела её своими вечными жалобами, а Оля сказала, что Валера появляется раз в пятилетку и лучше бы вообще не появлялся. С тех пор — только эсэмэски на Новый год, и то не каждый.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

Он был толстый, лысеющий, в дорогой куртке. Ей было сорок восемь, крашеная в тёмный, с усталым лицом.

Отец, Николай Иванович, умер в феврале, восьмидесяти двух лет, во сне. Восемь лет до этого он жил один и никого к себе особо не пускал: у Оли своя семья, у Валеры вахта. Раз в неделю Оля привозила продукты, ставила в холодильник, спрашивала, как давление, слышала «нормально» и уезжала.

Они начали с кухни. Посуда, кастрюли, чугунная сковорода, гора мельхиоровых вилок в целлофане. Валера сказал: «Выкидываем». Оля сказала: «Я заберу». Он пожал плечами.

Потом дошли до серванта, и там был сервиз — тот самый, «Мадонна», с золотом, который мать берегла и доставала три раза в жизни.

— Это мне, — сказала Оля.

— С чего это?

— С того, что ты его в жизни в руках не держал.

— И ты не держала.

— Я его мыла. Каждую весну мыла, все двадцать две чашки. А ты в Сургуте деньги делал.

— Я эти деньги вам сюда слал.

— Ты их слал, чтобы не приезжать.

Они постояли, тяжело дыша, друг напротив друга, посреди холодной комнаты, где пахло пылью и старым лаком.

— Забирай, — сказал Валера. — Подавись.

К вечеру поделили почти всё. Квартиру решили продавать, деньги пополам, тут спорить было не о чем. Телевизор Оле, инструменты Валере, книги — на помойку, потому что кому сейчас нужен Дюма в двенадцати томах.

В маленькой комнате, где Валера жил школьником, линолеум вздулся у батареи. Он поддел его ногой — просто так, от раздражения. Под линолеумом была газета семьдесят девятого года, а под газетой — вырезанный в доске квадрат, и в квадрате лежала жестяная коробка из-под печенья.

— Оль. Иди сюда.

Они открыли её на подоконнике, вдвоём.

Денег там не было. Внутри лежали бумаги, свёрнутые вчетверо, и сверху — тетрадный лист, исписанный отцовским почерком, ровным, с наклоном, канцелярским.

«Опись имущества. Составлено Тимофеевым Н. И. 12 марта 2019 г.»

Дальше шёл список. Не вещей.

«1. Ольга. Приезжает по четвергам. Привозит творог, хотя я его не ем, но говорю, что ем, чтобы она приезжала.

2. Валерий. Звонит на день рождения и на Новый год. Голос усталый. Работает много. Не спрашиваю про деньги, чтобы не думал, что я из-за этого.

3. Внук Артём. Был два раза. Хороший парень, стеснительный.

4. Ольга и Валерий не разговаривают одиннадцатый год. Виноват я. Надо было в девяносто седьмом не молчать, когда мать делила их на умного и удобную. Промолчал. Теперь поздно.»

Оля читала вслух и на четвёртом пункте перестала.

Ниже, другим числом, другой пастой:

«Добавляю 4 ноября 2021 г. Оля сегодня сказала, что Валера прислал ей на день рождения деньги через её мужа, чтобы она не знала от кого. Она знает. Я не сказал ему, что она знает, и ей не сказал, что он знает, что она знает. Пусть сами.»

И ещё ниже, уже кривее, — февраль двадцать шестого, за неделю до смерти:

«Если найдёте это вместе — значит, разбираете квартиру вместе. Уже хорошо. Больше мне ничего не надо, я старый и жадный до малого.»

В комнате было слышно, как в стояке гудит вода у соседей сверху.

Валера сел на подоконник, тяжело, тот скрипнул. Оля стояла с листком, держа его на отлёте, будто он мог обжечь.

— Он про деньги знал, — сказал Валера.

— Он всё знал, — сказала Оля. — Он молчал только.

— Ага. Семейное.

Она вдруг коротко засмеялась — некрасиво, всхлипом.

Под листком в коробке лежали ещё бумаги: квитанции о переводах, которые Валера слал в двухтысячных, все, за одиннадцать лет, сложенные по годам. И Олины записки, которые она оставляла на холодильнике: «Пап, суп в кастрюле, разогрей на маленьком». Штук сорок таких записок, некоторые уже выцвели.

Он собирал их. Каждую.

— Слушай, — сказал Валера. — Я в гостинице поселился. На Ленина.

— Ну.

— Может, к тебе? На диван. Один вечер.

Оля посмотрела на него, потом на коробку, потом в окно, где над девятиэтажкой напротив висело мутное апрельское небо.

— Артём в армии, — сказала она. — Комната свободная.

— Ага.

Они ещё час собирали вещи, молча. Сервиз Оля упаковала в старые газеты, каждую чашку отдельно. Одну — с отбитой ручкой, склеенной ещё матерью, — подвинула к Валериной сумке.

Он увидел и не сказал ничего. Просто сунул её сверху, между свитером и зарядкой.

Машину грузили уже в темноте, под фонарём, из которого сыпалась мелкая морось. Валера держал коробку снизу, Оля сверху, и они, как в детстве, некрасиво, боком протискивались в подъездную дверь, и она всё время била Валеру по локтю.