# Он не знал о нашем сыне

Марина Белозёрова

Восемь лет назад Аня уехала из чужого города с разбитым сердцем и маленькой тайной под сердцем. Она вычеркнула его имя, сменила номер, научилась быть сильной за двоих и вырастила сына одна — без единой строчки от того, кого когда-то любила больше жизни.Артём Ковалёв стал тем, кем обещал: холодным, богатым, привыкшим покупать всё, что захочет. У него есть компания, репутация и пустая квартира с видом на реку. Только однажды в осеннем парке он видит женщину, которую запретил себе вспоминать. А рядом с ней — четырёхлетний мальчик с его глазами, его упрямой складкой у губ, его именем в детской ладошке.Он не знал. Все эти годы он просто не знал. И теперь у Ани есть три секунды, чтобы решить: солгать ещё раз или впустить в их с сыном мир человека, который однажды уже её предал. Роман о цене молчания и о любви, которая не спрашивает разрешения. 16+

## Глава 1. Золотая листва

Смена кончилась в восемь, и Аня шла домой пешком, потому что автобус ходил раз в двадцать минут, а идти было двадцать пять.

За ночь в дежурную смену было двое: мальчишка с рассеченной бровью и старик с давлением под двести. Мальчишку она держала за плечи, пока доктор шил, и он не плакал, а рассказывал ей про мотоцикл, на котором он вообще-то ездит идеально. Старик все порывался встать и идти домой, потому что там собака. Аня договорилась с соседкой старика по телефону, и он лег.

Такая у нее была работа. Все время кого-то надо было уговорить лечь.

Во дворе седьмого дома сохло на веревках чужое белье, и на лавке у подъезда сидела Лидия Петровна в бордовом пуховике, с термосом, и явно ждала.

— Анечка, ну ты глянь, какая осень. За одну ночь пожелтело.

— За одну ночь, — согласилась Аня.

— Мишенька спал хорошо. Один раз вставал, воды просил. Я ему кашу поставила, разогреешь. — Женщина завинтила крышку. — И еще, ты не серчай, Гоша ему велосипед взял и цепь перебрал. Она у вас с лета висела. Он и колесо подкачал.

— Лидия Петровна. — Аня остановилась на ступеньке. — Ну сколько можно. Я вам за это заплачу.

— Ты мне заплатишь, — фыркнула соседка. — Ты лучше спать иди, на тебе лица нет.

Мишка встретил ее в трусах и одном носке, с ложкой в кулаке, и первым делом сообщил новость государственной важности: цепь больше не слетает.

— Дядя Гоша сказал, что она растянулась, и поставил другую. Он сказал, я могу теперь до самой школы доезжать. Мам, а мы пойдем в парк? Ты обещала в субботу.

Аня посмотрела на кровать, которая звала так, как умеют звать только кровати после суточной смены.

— Пойдем.

Осень в этом году пришла рано и сразу вся, за одну ночь парк из зеленого стал золотым, будто кто-то опрокинул на дорожки ведро расплавленного солнца. Аня застегивала Мишке куртку у самой скамейки, а он крутился, тянулся к луже, в которой плавали кленовые кораблики, и требовал немедленно пустить его туда всего на минуточку.

— Никаких луж, — сказала она строго, но улыбка все равно пробивалась. — Мы гулять пришли, а не купаться.

— Ну ма-ам, — протянул он тем самым голосом, от которого у нее каждый раз что-то мягко проваливалось внутри.

Семь лет, а торгуется как взрослый мужчина. Заходит с трех сторон, оставляет пути к отступлению, никогда не давит в лоб. Весь в отца, мелькнуло привычное, и она, как всегда, тут же прогнала эту мысль.

Восемь лет она умела прогонять эту мысль. Научилась так, что почти не больно.

Уехала тогда из того города за одну ночь, собрав два чемодана и остатки гордости. Сменила работу, номер, круг знакомых, город. Построила жизнь по кирпичику: съемная двушка, школа через два двора, ставка в клинике, подработка на дому и один-единственный человечек, ради которого все это имело смысл.

Первые два года она вздрагивала от черных машин. Потом перестала.

Года три назад она поймала себя на том, что уже не помнит его голос. Помнит слова, помнит, что говорил, а как звучало, не помнит. Она тогда испугалась и целый вечер искала в интернете хоть какое-нибудь видео с ним: интервью, запись с форума, что угодно. Нашла деловую конференцию, где он сидел в президиуме третьим слева и за сорок минут не сказал ни слова.

Она смотрела эти сорок минут целиком, на ускоренной перемотке, как смотрят прогноз погоды в чужом городе.

А потом закрыла ноутбук и полтора года не открывала эту страницу вообще.

Мишка рос быстро и без спроса. Ходить пошел в год и месяц, сразу и уверенно, будто до этого просто не считал нужным. Говорить начал поздно, зато сразу предложениями. В пять лет разобрал будильник и не смог собрать, и три дня ходил обиженный на будильник.

Все, что он делал, Аня складывала в память, как складывают в коробку то, что некому показать.

— Мам, а можно я на самый верх?

— Можно.

Мишка вырвал ладошку и понесся к горке, шурша листьями, звонко смеясь, и Аня пошла следом, придерживая на плече сумку. Она любила эти субботние утра, когда парк почти пустой, когда можно не спешить и просто смотреть, как сын живет: жадно, целиком, без оглядки.

Он забрался наверх с третьей попытки, потому что лестница была мокрая, и встал там, раскинув руки.

— Мам, смотри, какой я высокий!

— Самый высокий на свете, — согласилась она.

От пруда по дорожке шли двое: девочка в розовом комбинезоне и мужчина с двумя стаканами кофе, один из которых был явно не кофе, а горячий шоколад, потому что девочка тянула к нему обе руки.

— Дашка! — заорал Мишка с горки на весь парк.

Дашка задрала голову, помахала и потащила отца к горке, и следующие десять минут Аня стояла рядом с чужим мужчиной и говорила про школу.

Мужчина был обыкновенный, в куртке с рабочей эмблемой, усталый, с обручальным кольцом. Он рассказал, что Дашка не ест ничего, кроме макарон, что в среду родительское собрание и что учительница, по его мнению, слишком много задает. Аня кивала и думала, что вот у этого человека сегодня суббота, и он вывел ребенка гулять, и это для него так обыкновенно, что он даже не замечает.

— Ваш-то в футбол ходит? — спросил он.

— Нет пока. Некому возить.

— А, ну да, — сказал он, и Аня увидела, как он на секунду запнулся, соображая, куда девался отец мальчика, и решил не спрашивать.

Дашка с отцом ушли к пруду кормить уток. Мишка проводил их взглядом и слез с горки.

— Мам.

— Что?

— А папа умеет кататься на велосипеде?

Аня почувствовала, как у нее становится очень ровным лицо. Она давно научилась делать это лицо: спокойное, чуть-чуть занятое, будто вопрос обыкновенный.

— Наверное, умеет. Все умеют.

— А он высокий?

— Высокий.

— Выше дяди Гоши?

— Выше.

Мишка обдумал это, ковыряя носком ботинка лист, вмерзший в асфальт.

— Дашкин папа говорит, что если у мальчика нет папы, значит, папа плохой. Он не мне говорил, он Дашке, а я слышал.

Аня присела на корточки и повернула сына к себе за плечи.

— Слушай меня. Твой папа не плохой. Твой папа просто не знает, что ты есть.

Это была самая честная фраза, которую она произносила за восемь лет, и она произносила ее уже раз двадцать, и каждый раз мальчик спрашивал одно и то же:

— А если бы знал?

— А если бы знал, — сказала Аня, — он бы приехал.

Она говорила это, будучи совершенно уверена, что проверить эти слова не придется никогда.

Мимо прошла женщина с коляской, потом мужчина с двумя таксами, потом пробежала стайка школьников постарше. Обычное утро. Аня достала телефон, посмотрела на экран, где не было ничего, кроме напоминания про Мишкину справку для бассейна, и убрала обратно.

И в эту секунду, подняв голову к сыну, боковым зрением она зацепила фигуру на соседней аллее.

Мужчина в темном пальто, дорогом, это читалось даже издалека по тому, как оно сидело, стоял неподвижно у ограды и смотрел. Не на нее. На Мишку.

Что-то в развороте плеч, в наклоне головы ударило Аню под ребра раньше, чем она позволила себе понять. Она замерла с протянутой к сыну рукой, и золотой парк вокруг вдруг стал очень тихим, будто выключили звук.

Не может быть, сказала она себе. В этом городе живет полмиллиона человек, и у половины темные пальто.

Мужчина шагнул из тени клена на свет.

И Аня перестала дышать.

Восемь лет. Восемь лет она репетировала эту встречу в самых страшных снах и в самых стыдных мечтах, придумывала слова, продумывала лицо, которое сделает: спокойное, чужое, непроницаемое. Она даже знала, что скажет первым. «Здравствуй. Как ты?» Ровно два слова и вопрос из вежливости, после которого разворачиваешься и уходишь.

И вот он стоял в двадцати шагах, живой, настоящий, чуть старше, чуть жестче в лице, но это был он. Артем.

Она забыла все два слова.

Он был выше, чем она помнила, и шире в плечах, и держался иначе: раньше он стоял, чуть сутулясь, будто извиняясь за свой рост, а теперь стоял прямо, как стоят люди, привыкшие, что на них смотрят. Пальто, перчатки в руке, часы, которых у того мальчишки быть не могло. Все, что она о нем читала в те редкие ночи, когда все-таки набирала в поисковике его фамилию, оказалось правдой.

А глаза остались те же.

Он смотрел на ее сына так, будто увидел привидение. Смотрел долго, ощупывая взглядом: волосы, вихор на затылке, посадку головы, то, как мальчик стоит на верхушке горки, расставив ноги. И Аня, глядя на него, вдруг с ужасом поняла, что Мишка сейчас стоит ровно так же, как стоит он сам, с той же прямой спиной, и что этого не спрячешь ни за какой курткой.

Медленно, будто через силу, Артем перевел взгляд на нее.

И в его глазах она прочла тот самый вопрос, которого боялась все эти годы. Вопрос, на который у нее не было безопасного ответа.

Между ними было двадцать шагов, лужа с кленовыми корабликами и восемь лет.

Аня успела подумать сразу о трех вещах.

Первая: у нее в кармане ключи, до выхода из парка сто метров, до остановки еще двести, и если взять Мишку на руки, то она успеет.

Вторая: она не успеет. Он моложе, у него машина, и он уже видел мальчика.

Третья была не мысль, а что-то другое, и Аня загнала ее так глубоко, что почти сумела не заметить: под ребрами у нее болело не от страха.

— Мам? — Мишка съехал с горки, подбежал и обхватил ее ногу. — Ты чего застыла?

Она опустила ладонь на теплую макушку сына.

Артем сделал первый шаг.

## Глава 2. Три секунды

В этот город Артем приехал в четверг, на неделю, из-за котлована.

Квартал на набережной стоял третий месяц: подрядчик сорвал сваи, техзаказчик молчал, местные согласования висели. Он приехал сам, потому что за три года усвоил простое правило: если объект стоит, туда едет собственник, а не письмо.

В субботу утром он вышел из гостиницы пешком, без водителя, потому что в девять была встреча на объекте, а до объекта было двадцать минут через парк, и потому что в машине он за неделю просидел столько, что уже сводило поясницу.

Парк был золотой и почти пустой. Он шел, считая в уме неустойку по договору, и на повороте у детской площадки услышал детский крик:

— Мам, смотри, какой я высокий!

Он поднял голову машинально, как поднимают на любой громкий звук.

На верхушке горки стоял мальчик лет семи и держал равновесие, расставив ноги и раскинув руки. У мальчика был вихор на затылке, который не приглаживался, и Артем всю жизнь знал этот вихор, потому что у него самого точно такой же, и мать в детстве мочила его водой перед школьными фотографиями.

А потом мальчик повернул голову, и Артем увидел свое лицо.

Не похожее. Свое. Тот же наклон бровей, тот же острый подбородок, та же манера щуриться на свет.

Он остановился так резко, что человек, шедший сзади, обошел его, задев плечом. Артем не заметил.

Внизу, у горки, стояла женщина в темной куртке, с сумкой на плече. Она стояла к нему вполоборота, и он узнал ее раньше, чем разглядел лицо, по одному тому, как она держала голову.

Восемь лет он строил жизнь на том, что она его разлюбила.

Он шагнул из тени клена на свет.

— Аня.

Он произнес ее имя тихо, но она услышала так, будто он крикнул. Голос стал ниже за эти годы, взрослее, но интонация та же, чуть надломленная на последней букве, и от этого надлома у нее предательски задрожали колени.

— Артем, — ответила она ровно. Слишком ровно. Так говорят, когда внутри все летит в пропасть, а снаружи держишь лицо из последних сил.

Мишка выглянул из-за ее ноги, разглядывая незнакомого дядю с открытым детским любопытством. Он не боялся чужих. Он вообще никого не боялся, и это было единственное, что Аня в нем не могла контролировать.

Артем опустил взгляд к нему.

И Аня физически почувствовала, как он считывает: темные волосы, вихор на затылке, серые глаза с зеленью, упрямая складочка у губ, когда мальчик что-то решает. Свое. Он считывал в чужом ребенке свое, и лицо его белело на глазах.

— Сколько ему? — спросил он глухо, не отрывая глаз от сына.

Три секунды.

У нее было ровно три секунды.

Первая секунда: соврать. Сказать «десять». Дети сейчас крупные, кто разберет. Сказать «это племянник, я сестру подменяю». Сказать что угодно, схватить Мишку и уйти, раствориться в золотом парке, как она уже однажды растворилась. Она умела исчезать. Она была в этом мастером: восемь лет ни одной фотографии в сети, ни одной геометки, ни одного старого знакомого в друзьях.

Вторая секунда: он уже видел. Он смотрел на мальчика не как смотрят на чужого ребенка. Он смотрел, как смотрят в зеркало, которое почему-то ниже ростом. И если она сейчас солжет, а он проверит, то она будет не женщиной, которая защищала сына, а женщиной, которая лгала дважды.

Третья секунда была самая подлая.

В третью секунду Аня поняла, что ей хочется сказать правду.

Не потому что честно. Не потому что он имеет право. А потому что восемь лет она таскала эту правду одна, каждый день, вставая в четыре утра, и вдруг появился человек, на которого ее можно переложить, и от одной мысли об этом у нее ослабели руки.

— Артем, не надо, — сказала она вместо этого. — Не здесь.

— Сколько. Ему. Лет. — Каждое слово он клал отдельно, как камень.

— Дядя, а мне семь! — гордо сообщил Мишка. — Восемь будет в декабре, четырнадцатого. Уже скоро.

Тишина, которая настала, была почти осязаемой.

Аня следила за его лицом и видела, как он считает.

Он всегда считал в уме быстро, это было первое, что ее в нем поразило на первом курсе: он складывал счет в столовой раньше кассирши. Сейчас он считал самое простое вычитание в своей жизни, и оно у него сходилось с первого раза.

Семь лет и десять месяцев. Апрель. Тот самый апрель.

Артем медленно присел на корточки, оказавшись с мальчиком лицом к лицу, и Аня видела, как ходят желваки под его скулами, как он борется с чем-то огромным. Он не глядел на нее. Он вообще, кажется, забыл, что она стоит рядом.

— А как тебя зовут? — спросил он, и голос дрогнул на середине.

— Миша. Михаил Артемович, — выговорил сын по слогам свое полное имя, которым ужасно гордился. — Мам, а можно я скажу ему еще фамилию?

— Можно, — сказала Аня чужими губами.

— Соколов.

Аня закрыла глаза.

Вот и все.

Она сама, семь лет назад, сидя в коридоре загса с трехнедельным младенцем на руках, дошла в бланке до графы «отчество» и не смогла солгать хотя бы в этой строке. Женщина в окошке подняла глаза и спросила: «Отца вписываем?» Аня сказала: «Нет». Женщина спросила: «Отчество какое?» И Аня, помолчав, ответила: «Артемович».

Она оставила сыну единственную ниточку к отцу, о котором Мишка не спрашивал первые три года, потому что мама говорила: папа далеко. И вот это «далеко» стояло сейчас на корточках перед его сыном, и по лицу взрослого мужчины текло что-то, чего он сам, кажется, не замечал.

— Михаил Артемович, — повторил он шепотом.

— Ага. А вас как?

— Артем.

Мишка нахмурился. Он посмотрел на мать, потом снова на незнакомого дядю, и Аня видела, как в семилетней голове с грохотом сдвигаются шестеренки.

— Мам, — начал он.

— Миш, погоди.

Артем поднял на нее глаза, и в них больше не было вопроса. Был только оглушенный, обвиняющий, раздавленный смысл: ты знала. Все эти годы ты знала и молчала.

— Восемь лет, — сказал он.

— Артем.

— Я искал тебя, — сказал он тихо, не вставая с корточек, и от того, что он говорил это снизу, слова получались страшнее. — Первые полгода я искал так, что бросил сессию. Я ездил к твоей матери в поселок. Она сказала, что ты уехала к мужчине. Я поверил. Мне было двадцать один, и я поверил женщине, которая смотрела в сторону, пока это говорила.

Аня стояла и молчала, потому что каждое слово, которое она могла сказать, было гранатой, и все они лежали в одном кармане.

Мимо прошли двое с собакой. Женщина обернулась на них, на застывшую троицу возле горки, и пошла быстрее.

— Пойдем, Миш, — Аня взяла сына за руку, — нам пора, солнышко.

— Аня. — Артем выпрямился, и в голосе лязгнул металл, тот самый, которым, наверное, он теперь ломал людей на переговорах. — Ты не уйдешь. Не в этот раз.

— Ты не имеешь права меня держать.

— Не имею. — Он не двинулся с места. — Поэтому я и не держу. Я стою и прошу. Заметь, я прошу, Аня. Я разучился это делать примерно тогда же, когда ты уехала.

— Мам, а мы куда? — Мишка переводил взгляд с одного взрослого на другого, чувствуя недоброе, и нижняя губа его начала подрагивать. — Мам, ты чего плачешь?

Аня провела ладонью по щеке и с удивлением обнаружила, что и правда мокро.

— Не плачу. Это ветер.

— Ветра нет, — сказал Мишка.

Он был прав. Ветра не было, лист висел неподвижно, и лужа с кленовыми корабликами стояла как стеклянная.

— Тут через дорогу кофейня, — сказал Артем. — Двадцать минут. Мальчику какао, тебе что хочешь. Двадцать минут, Аня, и потом ты можешь встать и уйти, и я не пойду следом. Даю слово.

— Твое слово, — сказала она.

— Мое слово, — согласился он. — Другого у меня для тебя нет.

Она сжала ладошку сына крепче.

Между ней и мужчиной, которого она восемь лет вычеркивала из себя, стоял их сын и ждал ответа. Он ждал открыто, задрав голову, потому что для него это был простой вопрос: идем мы куда-то или не идем.

И бежать больше было некуда.

— Двадцать минут, — сказала Аня.

Они пошли к выходу из парка втроем, и это было чудовищно: обыкновенная суббота, обыкновенная аллея, мать, ребенок и мужчина, идущие в кофейню. Со стороны, наверное, красиво.

Мишка шел посередине и говорил.

— А вы на машине приехали?

— На машине.

— А какая?

Артем назвал.

— У нас во дворе такой нет, — сообщил Мишка деловито. — У нас есть «Ларгус» у дяди Славы и «Гранта» у тети Кати с шестого. А вы тут живете?

— Нет. Я работаю. Тут стройка на набережной, я ее строю.

— Тот дом с краном, который не двигается?

Артем на секунду прикрыл глаза.

— Тот самый.

— Он уже месяц не двигается. Мы мимо в бассейн ездим. — Мишка обернулся к матери за подтверждением. — Мам, правда же не двигается?

— Правда, — сказала Аня.

За все восемь лет она ни разу не подумала, что этот кран может иметь к нему отношение. Она проезжала мимо два раза в неделю.

У выхода из парка Артем отстал на два шага и вытащил телефон. Аня слышала за спиной, как он говорит негромко и коротко.

— Паша. Встречу на девять отмени. И на одиннадцать. И вообще на сегодня все отмени, скажи, я перезвоню. — Пауза. — Нет. Не случилось. — Еще пауза, длиннее. — Паша, я сказал: отмени.

Он убрал телефон и догнал их.

Аня не обернулась, но по хрусту листьев за спиной поняла: он идет ровно в двух шагах, не ближе. Как обещал.

Потом Мишка потянул его за рукав, чтобы показать особенно большой каштан, и эти два шага кончились навсегда.

## Глава 3. То, что нельзя вернуть

Кофейня на краю парка называлась «Сахар» и была из тех, где стулья не подходят к столам, а на подоконниках стоят чужие книжки. Они сели у запотевшего окна, за которым продолжал сыпаться золотой лист.

Мишке досталось какао с горой сливок и планшет с мультиками, редкая роскошь, на которую Аня пошла только чтобы выиграть эти несколько минут страшного взрослого разговора. Сын надел наушники и ушел в свой безопасный мир, где ничего непонятного не происходит.

А они остались в своем, где все рушилось.

Артем не притронулся к кофе. Он крутил чашку за ручку, туда-сюда, и Аня помнила эту его привычку: так он делал, когда очень старался не сорваться. В восемнадцать он крутил так пластиковый стаканчик у нее в общаге, когда узнал, что его не взяли на стажировку, о которой он мечтал два года.

— Восемь лет, — сказал он. — Ты уехала за одну ночь. Ни записки, ни звонка. Я думал, ты меня разлюбила. Я поверил в это, Аня. Я построил на этом всю свою жизнь.

— Ты сделал выбор раньше, — тихо сказала она.

— Какой выбор?

— Помнишь тот вечер? Твой отец, кабинет, разговор о наследстве и о том, что «эта девочка не из нашего круга».

Он поднял голову.

— Откуда ты...

— Я стояла за дверью, Артем. Я пришла раньше на сорок минут, мне открыла ваша домработница и сказала подождать в коридоре. Я все слышала. От начала до конца.

Она видела, как это его ударило. Он не знал. Восемь лет он не знал, что она слышала.

А она помнила тот коридор до сих пор: обои с полосой, зеркало в раме, тумбочка с телефоном и щель под дверью кабинета, из которой тянуло сигарами.

Виктор Андреевич говорил спокойно. Он вообще никогда не повышал голоса, это Аня знала по редким семейным обедам, на которые ее приглашали и где ей все время казалось, что ее оценивают, как оценивают подержанную машину: аккуратно, молча, заглядывая под капот.

«Я не говорю, что она плохая, Артем. Я говорю, что она не из нашего круга. Ты женишься на ней в двадцать один, и в двадцать пять у тебя будет двое детей, ипотека и работа за сорок тысяч. Я такого себе не для того двадцать лет ломал хребет. Хочешь ее и дальше, ради бога, никто не запрещает. Но дом, компания и мое имя пойдут только в правильные руки».

И потом была пауза.

Долгая. Аня стояла в коридоре в чужих тапках, держась за тумбочку, и ждала.

Артем не сказал ничего.

— Ты промолчал, — сказала она в кофейне восемь лет спустя. — Я стояла и ждала, что ты скажешь: отец, ты не прав. Или: я сам решу. Или хотя бы что-нибудь. А ты промолчал, и я поняла, что все.

Он вскинул голову.

— Я был мальчишкой, — глухо сказал он. — Я не знал тогда, как спорить с ним. Знаешь, как он работал? Он не запрещал. Он ставил перед фактом и ждал. Кто первый заговорит, тот проиграл. Я молчал, потому что считал секунды, и когда я досчитал до сорока и открыл рот, он уже вышел из кабинета.

— Я этого не видела. Я к тому времени была на лестнице.

— Я собирался, — сказал Артем. — Я на следующее утро шел к тебе сказать, что мне плевать на наследство, на круг, на все. Я всю ночь репетировал. У меня даже цветы были, идиотские, с заправки, потому что в шесть утра больше нигде. А тебя уже не было.

— А я уже знала, что беременна, — сказала Аня, и голос все-таки сорвался. — Не в тот вечер. Через три дня. И я не захотела растить сына там, где он «не из круга». Я выбрала за нас двоих. Может, неправильно. Но я выбрала.

Артем молчал долго.

За окном пробежала стайка воробьев, Мишка беззвучно смеялся над мультиком и болтал ногой под столом, попадая иногда Ане по колену, и весь этот обычный мир был невыносимо хрупким.

— Он умер три года назад, — сказал Артем. — Ты знала?

— Нет.

— Сердце. Прямо на совещании, посреди фразы. — Он повертел чашку. — Я приехал, когда его уже увезли. Стоял в его кабинете и думал: ну вот, теперь можно. Теперь я наконец могу ему сказать. И понял, что не могу, потому что говорить некому. Знаешь, что самое поганое? Я к тому времени уже был точно как он. Я на его похоронах отвечал на звонки.

Аня смотрела на свои руки. Она не знала, что с этим делать: ей полагалось торжествовать, а внутри было пусто и печально.

Она восемь лет держала Виктора Андреевича в голове живым. Он был у нее главным врагом, тем, к кому она мысленно обращалась в очередях и на ночных сменах, кому доказывала, что справилась, что вырастила, что не пропала. Половина ее упрямства держалась на нем.

Оказалось, что она три года спорит с покойником.

— Как его похоронили? — спросила она зачем-то.

— Дорого, — сказал Артем. — Приехало двести человек, из них плакали трое, и все трое из бухгалтерии.

— Ты украла у меня семь его лет, — сказал наконец Артем, и в голосе не было злости, была только огромная, гулкая боль. — Семь лет и десять месяцев. Я пересчитал три раза, пока мы шли из парка.

— Артем.

— Его первый шаг. Первое слово. Первый класс, первый зуб, первую драку. То, как он называет себя Михаил Артемович и гордится этим. Отчеством человека, которого никогда не видел. — Он положил ладони на стол. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала?

— Понимаю, — прошептала она. — Каждый день понимала.

— И что, ни разу за восемь лет не подошла к телефону?

— Подходила. — Аня подняла глаза. — Три раза набирала твой старый номер, он был отключен. Один раз написала на почту твоей компании, там мне ответил робот. И один раз я стояла у вашего подъезда с коляской, зимой, с воспалением уха у ребенка и сорока рублями. Стояла сорок минут и ушла.

— Почему ушла?

— Потому что я подписала, что не приду, — сказала она.

Он не понял. Она видела, что он не понял, и увидела, как он собирается спросить, и в этот момент испугалась так, что заговорила первой, быстро, о другом.

— Артем, послушай меня. У него нет тебя, но у него есть жизнь. Школа, друзья, кружок робототехники по четвергам, велосипед, соседка, которая его кормит, когда я в ночь. Он не сирота, которого надо спасать. Он нормальный счастливый мальчик, который ест только гречку и не любит, когда трогают его коробку с проводами. Если ты сейчас войдешь и все переставишь, я тебя...

Она не договорила.

— Мне надо позвонить, — сказала она вместо этого и вышла на крыльцо.

Октябрь был сырой и пах мокрым асфальтом. Аня набрала номер, глядя через стекло на своего сына и на своего бывшего, которые сидели по разные стороны стола и молчали, каждый в своем.

— Лидия Петровна. Извините. Вы дома?

— Дома, Анечка. Что стряслось?

— Ничего. — Аня прижала пальцы к переносице. — Можете взять Мишу на пару часов после обеда? Мне надо съездить.

— Так возьму, конечно. Пироги как раз. — Пауза в трубке была короткая, но Аня ее услышала. — Анечка. У тебя голос не тот.

— У меня суточная за спиной.

— Ну-ну, — сказала соседка.

Аня убрала телефон и осталась стоять на крыльце.

Через стекло, чуть искаженное конденсатом, ей было видно, как Мишка что-то говорит, размахивая ложкой. Артем слушал, наклонившись вперед, поставив локти на стол. Потом взял со стола салфетку, свернул ее и что-то показал: кажется, как складывается самолетик, но не обыкновенный, а с задранным носом.

Мишка засмеялся.

У Ани на этом смехе подкосились ноги, и она села на холодную ступеньку, прямо на мокрое, наплевав на джинсы.

Она восемь лет была уверена, что защищает сына. Она собрала эту уверенность из книжек, из чужих историй, из ночных разговоров с самой собой: мальчику лучше без такого отца, мальчик не должен расти там, где его считают ошибкой, я справлюсь, я справляюсь, я справилась.

А сейчас она сидела на ступеньке чужой кофейни и смотрела, как ее сын смеется над бумажным самолетиком.

И впервые за восемь лет ей пришло в голову, что защищала она, может быть, не совсем его.

Она вернулась через минуту, села, взяла остывший чай.

— Он сказал, что вы делали самолетики в общаге, — сообщил Мишка.

— Делали, — сказала Аня.

Артем посмотрел на нее, и в этом взгляде не было ни триумфа, ни укора, ничего такого, к чему она приготовилась. Была только осторожность человека, который несет полную чашку по лестнице.

Артем посмотрел на сына. Долго, жадно, как смотрят на то, что боятся потерять снова. Мишка как раз задрал голову и сдувал с губы сливки.

— Я не буду отнимать его у тебя, — сказал он тихо. — Я не такой, как мой отец.

— Все так говорят.

— Знаю. — Он полез во внутренний карман пальто и достал визитку. Дорогая плотная бумага, тисненые буквы. Другой человек, не тот мальчишка. Положил на стол между ними и подвинул к ней двумя пальцами. — Тут два номера. Второй, от руки, личный, его знают четыре человека. Звони в любое время суток, включая три часа ночи. Особенно в три часа ночи.

Аня посмотрела на карточку и не взяла.

— Но и уйти я больше не смогу, Аня, — сказал он. — Слышишь? Теперь, когда я знаю, не смогу. Ни за что.

Она молчала. Визитка лежала на липкой столешнице между сахарницей и чужим стаканом, и Аня отчетливо понимала, что стоит ей протянуть руку, и в жизни, которую она восемь лет собирала по кирпичику, появится трещина, а трещины в ее опыте всегда шли до самого низа.

Она протянула руку и взяла визитку.

И в эту секунду Мишка стянул наушники, повернулся к ним и, глядя на чужого дядю с прилипшими к губе сливками, вдруг спросил звонко, на всю кофейню, тем самым голосом, от которого у обоих взрослых разом остановилось сердце:

— Мам, а это мой папа, да?

## Глава 4. Чужая кровь

Вопрос повис в воздухе, как взведенный курок. Мишка смотрел на Артема с той детской прямотой, которая не знает полутонов: только «да» или «нет», только черное или белое.

Аня замерла. Чашка в ее руке дрогнула, горячий чай плеснул на пальцы, но она не почувствовала боли.

— Миш, — начала она, и голос предательски сел.

— Да, — перебил ее Артем, и слово упало между ними тяжело и окончательно.

Он смотрел сыну прямо в глаза, в свои глаза, только светлее, с золотыми крапинками, которые достались Мишке от мамы.

— Да, я твой папа.

Аня медленно поставила чашку.

Он сделал это через нее. За полсекунды до того, как она успела бы сказать что угодно другое: «это мамин знакомый», «мы потом поговорим», «доедай». Он не спросил. Он решил один, за них двоих, и вот так, с одного слова, началась их новая совместная жизнь, в которой ее опять никто не спросил.

Она запомнила эту секунду надолго.

Мишка не улыбнулся. Он нахмурился, сдвинув брови точь-в-точь как отец, и спросил деловито:

— А почему ты раньше не приходил?

— Потому что я не знал, что ты есть, — ответил Артем честно. — Я очень долго искал вашу маму, но не нашел. А сегодня встретил случайно.

— Врешь, — спокойно сказал Мишка. — Если бы искал, нашел бы. У нас в классе есть Дашка, у нее папа на севере работает вахтой, по три месяца, и все равно приезжает. А ты даже не знал. Значит, не искал.

Аня прикусила губу.

Семь лет, и вот он, характер Ковалевых уже прорезался: аналитический ум, железная логика и полное неприятие неудобной правды.

Артем медленно выдохнул. Этот маленький человек в вязаном свитере с оленями только что разобрал его по косточкам одной фразой.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Я должен был искать лучше. Прости меня.

— Ладно, — сказал Мишка.

И это «ладно» вышло у него такое легкое, будто он только что простил соседа по парте за сломанную линейку.

Он подумал секунду, слез со стула, подошел к Артему и внимательно оглядел его: пальто, часы на запястье, гладко выбритое лицо. Потом протянул руку и тронул холодный металл.

— Красивые. Дорогие, да?

— Дорогие. — Артем повернул запястье, чтобы мальчику было видно. — Они не мои. То есть теперь мои, а раньше были моего отца. Он их носил тридцать лет.

— А где он?

— Умер.

— А. — Мишка кивнул, принимая информацию к сведению, и вернулся к главному: — У нас в классе говорили, что у меня нет папы. А я говорил, что есть, просто он далеко. Я не врал, получается.

— Не врал, — голос Артема дрогнул.

— А ты с нами жить будешь? — деловито поинтересовался Мишка.

Аня наконец вмешалась:

— Миш, давай не сейчас. Садись, допивай какао. Нам скоро к тете Лиде.

— Кто такая тетя Лида? — спросил Артем, и спросил быстро, как спрашивают о том, что уже записали в блокнот.

— Соседка с четвертого этажа.

— Она сидит с ним?

— Она с ним сидит, когда я в ночь, — сказала Аня. — Три года. Кормит, водит в школу, лечит горло. Ты хочешь спросить, почему не бабушка?

— Хочу.

— Потому что моя мать приезжает из области два раза в год, на день рождения и на Новый год, и мы с ней разговариваем как соседки в очереди. Восемь лет назад твой отец заплатил моим родителям, чтобы те уговорили меня уехать. Мама взяла. Отец взял. Они починили крышу и купили брату машину.

Артем смотрел на нее, и лицо у него делалось все более неподвижным.

— Сколько? — спросил он.

— Что сколько?

— Сколько им дали?

— Какая разница.

— Большая, — сказал Артем. — Я хочу знать цифру, за которую меня продали в розницу.

— Мам, я в туалет, — объявил Мишка и убежал в дальний угол, где горела зеленая табличка.

И как только за ним закрылась дверь, Аня поднялась.

— Не смей.

— Что не сметь?

— Не смей делать вид, что тебя тут кто-то продал. — Она говорила тихо, чтобы не слышали за соседним столиком, и от этого каждое слово било точнее. — Ты был единственный, кого никто не трогал. У тебя был институт, стипендия и папа с кабинетом. А я имела право знать, что меня вышвырнут из твоей жизни, как мусор? Я имела право остаться одна в девятнадцать лет с животом, без денег и без жилья?

— Аня...

— Твоя мать не позвонила мне ни разу. — Она уже не могла остановиться. — Ни одного раза, Артем. Я ей... — Аня осеклась, будто споткнулась, и договорила иначе: — Она знала мой адрес в общаге. Она бывала у нас. И не позвонила.

Мишка вышел из туалета, вытирая руки о штаны, и остановился.

Он никогда не видел мать такой: дрожащей, белой как мел, сжимающей край стола так, что побелели костяшки.

Артем поднялся, шагнул к ней, но она отшатнулась.

— Не надо.

— Аня, я не знал. — Он говорил медленно, глядя ей в лицо. — Клянусь тебе памятью отца, я не знал ни про деньги, ни про разговор с твоими родителями. Я думал, ты ушла сама. Что нашла кого-то другого. Что я тебе был не нужен.

Она зажмурилась.

Восемь лет, и вот он стоит рядом, красивый, чужой, и говорит то, о чем она мечтала услышать все это время. Мечтала так, что придумала себе целый сценарий: он приходит, он узнает, он говорит именно эти слова, и все становится на место.

Но мечты разбились о быт. О бессонные ночи с младенцем, о температуру под сорок в чужом городе, о скудные чеки из супермаркета, о тот февраль, когда она две недели ела макароны без всего, чтобы купить Мишке ботинки.

Слова пришли на восемь лет позже, и ботинки они уже не отменяли.

— Поздно, — сказала она глухо. — Слишком поздно, Артем.

— Мам, — подал голос Мишка, и оба взрослых обернулись.

Мальчик стоял между ними, нахмуренный, серьезный не по годам.

— Мам, а папа хочет с нами дружить?

Аня открыла рот и не нашла ответа.

— Хочу, — ответил за нее Артем, опускаясь перед сыном на корточки. — Очень хочу.

Мишка посмотрел на мать, потом на отца, потом снова на мать. Он думал долго, секунд пять, и Аня видела, как у него работает лицо, и понимала, что сейчас решится многое.

И он принял решение:

— Тогда давай завтра пойдем в зоопарк. Там есть белый медведь, ему дают мясо, и он встает на задние лапы, как человек. В двенадцать. Я хочу показать.

— Миш... — начала Аня.

— Мам, ну он же не видел.

— Я приеду за вами в десять, — перебил ее Артем, глядя ей в глаза. — Напиши адрес.

И в этом «напиши адрес» было столько непроизнесенных обещаний и угроз, столько стальной мужской решимости, что Аня вдруг поняла: она может запретить ему видеться с сыном через суд, может сменить город, может сделать что угодно, но этот человек больше не отпустит их. Никогда.

Она могла бы соврать и написать чужой дом.

Она посмотрела на сына, который уже прыгал на одной ноге от нетерпения, и поняла, что не соврет, и что дело не в Артеме, а в этой прыгающей ноге.

Она молча взяла салфетку, нацарапала ручкой адрес. Протянула, не глядя.

Артем взял салфетку, сложил ее аккуратно вчетверо и убрал во внутренний карман, туда, где билось сердце.

— До завтра, Михаил Артемович, — сказал он сыну.

И Мишка вдруг расплылся в такой ослепительной улыбке, что у Ани перехватило горло.

— До завтра, пап!

Они вышли на улицу вдвоем, мать и сын. Мишка обернулся, помахал рукой. Артем стоял у стеклянной двери кофейни, сжимая в кармане салфетку с адресом, и смотрел, как они уходят.

Всю дорогу до дома Мишка молчал, что было на него совершенно не похоже. Уже во дворе, у самого подъезда, он остановился и сказал:

— Мам. А ты не думай, я все понял.

— Что ты понял? — насторожилась Аня.

— Что ты не виновата. — Он поддал ногой каштан. — Ты же не знала, где он живет. Вы просто потерялись. Так бывает, у нас в классе у Кирилла родители потерялись, и он теперь живет два дня тут, пять там.

Аня присела и обняла сына, чтобы он не видел ее лица.

— Так бывает, — сказала она в его шапку.

Дома она собрала сыну пакет с пижамой и книжкой, отвела его на четвертый этаж и сдала на руки Лидии Петровне, у которой на кухне действительно пахло пирогами так, что закружилась голова.

— Ты надолго? — спросила соседка.

— На два часа.

— Врешь ведь.

— Вру, — согласилась Аня.

Она вернулась к себе, заперла дверь и в пустой квартире, где еще стояла невымытая с утра кастрюля, села на пол в коридоре.

Потом встала, притащила из кухни табуретку, поставила ее под антресоль и залезла.

Коробка из-под зимних сапог лежала в самой глубине, за пылесосом и старым чемоданом, и на нее сверху за годы наросло всякое: пакет с пакетами, елочные шары, свернутый коврик.

Аня разгребла все это и положила ладонь на картонную крышку.

Восемь лет она знала, что коробка тут. Каждый раз, доставая елочные шары, она чувствовала ее локтем.

Внутри лежали бирка из роддома, две ленты, свидетельство о рождении в файле и серая картонная папка на завязках, которую она с той сентябрьской ночи не открывала ни разу.

Она постояла на табуретке, держа ладонь на коробке.

Потом убрала руку, задвинула коврик на место, закрыла антресоль и слезла.

Ничего не изменилось, сказала она себе. Он придет завтра в десять, они сходят в зоопарк, он умилится, поиграет в отца недели две, а потом у него будет объект, совет директоров, новая женщина и другой город. Так бывает у мужчин, а у нее в понедельник смена.

Она вымыла кастрюлю, сварила гречку и легла в четыре часа дня, потому что за сутки не спала ни минуты. Провалилась мгновенно, как проваливаются люди, у которых организм давно живет по своим правилам.

Разбудила ее Лидия Петровна: позвонила в дверь и сообщила, что Мишенька уснул у нее на диване прямо в носках, и пусть спит, чего таскать ребенка по этажам на ночь глядя.

Аня посмотрела на часы. Половина седьмого вечера. Впереди был целый пустой вечер, какого у нее не случалось года четыре.

Она не знала, что через полчаса ей позвонит женщина с приятным официальным голосом и скажет слово «опека».

А в это время в трехстах метрах от кофейни Артем сидел в машине и смотрел на телефон.

Он открыл контакты и промотал до буквы «М». Номер был на месте. Он не набирал его восемь лет и не удалял тоже, и раз в год, обычно на майские, палец сам останавливался над этой строкой.

Артем нажал вызов.

Ответили после третьего гудка, и голос был тот же, только тише и старше.

— Тема?

— Мам, — сказал он. — Нам нужно поговорить. Я подъеду через час.

## Глава 5. Восемь лет тишины

Сто километров он прошел за пятьдесят минут и еще двадцать искал место во дворе, где не парковался восемь лет.

Двор был тот же. Те же четыре тополя, та же коробка для белья, тот же гараж-ракушка, который стоял тут еще при его детстве и уже тогда считался незаконным. Артем вышел из машины и несколько секунд стоял у подъезда старой хрущевки, глядя на облупившуюся краску и проржавевшие козырьки балконов.

Он мог бы купить этот дом целиком, снести и построить на его месте что-то приличное. Он даже считал однажды, для интереса: расселение, снос, пятно застройки. Цифры сходились.

Но внутри этого дома жила его мать.

Лифт не работал, потому что лифта здесь никогда и не было. Четвертый этаж. Он поднимался медленно, считая пролеты: восемь пролетов, как восемь лет, которые он сюда не приезжал.

Стены выкрасили в другой цвет. Почтовые ящики поменяли на новые. На третьем этаже пахло жареным луком, и Артем вдруг вспомнил, что в детстве это был запах воскресенья.

Дверь открыли сразу, будто его ждали у глазка.

Мать постарела. Сильнее, чем он мог предположить.

Он думал об этом всю дорогу, готовился, представлял. Не помогло. Седина, новые морщины, потухший взгляд, руки в коричневых пятнах. Она стояла на пороге в старом халате и сжимала край двери так, будто собиралась захлопнуть ее перед сыном.

— Заходи, — сказала она тихо.

В квартире пахло лекарствами и одиночеством. Ковер на стене висел тот же, с оленями. На столе стояла чашка остывшего чая, рядом раскрытая пачка корвалола и блистер от чего-то сердечного, из которого выдавлено было больше половины.

Артем сел на табуретку, которая жалобно скрипнула под его весом.

Он собирался начать издалека. Он всю дорогу выстраивал разговор: сначала спросить про здоровье, потом про соседей, потом уже.

— Ты знала, — сказал он без предисловий. — Ты знала, что у меня есть сын.

Мать отвернулась к окну. Ее плечи дрогнули.

— Знала.

— И молчала?

— А что я должна была сделать, Тема? — Она обернулась, и в ее глазах блестели слезы. — Ты уехал, строил свою империю. Она исчезла. Я искала ее, честно. Пыталась узнать хоть что-то. А потом... через год пришло письмо.

Артем вскочил:

— Какое письмо? Где оно?

Мать подошла к старому серванту, тому самому, где за стеклом стояли рюмки, которые никогда не доставали, открыла нижний ящик и долго рылась в бумагах: квитанции, открытки, старые рецепты. Наконец протянула пожелтевший конверт.

Артем выхватил его, развернул дрожащими руками.

Почерк Ани. Мелкий, торопливый, будто она боялась не успеть.

«Здравствуйте, Елена Сергеевна. Я не знаю, как сказать. У нас родился сын. Миша. Я не прошу помощи, я справлюсь сама. Но я подумала, вы имеете право знать. Артему не говорите, пожалуйста. Он строит новую жизнь, я не хочу быть для него обузой. Я люблю его, поэтому отпускаю. Прощайте. Аня».

Артем перечитал письмо дважды.

На третий раз его руки сжались в кулаки, и он скомкал листок.

— Ты не отдала мне это письмо восемь лет!

— Я думала, ты забудешь, — всхлипнула мать. — Ты был таким молодым, таким злым. А она написала «отпускаю». Я решила, что так будет лучше.

— Лучше? — Артем ударил кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула и опрокинулась, разливая холодный чай. — Ты лишила меня восьми лет жизни моего сына! Ты слышишь? Восьми лет!

— Я боялась, — сказала мать.

— Чего?!

— Что ты ее найдешь и бросишь институт. — Она закрыла лицо руками. — Ты был таким талантливым, у тебя была стипендия, гранты. А она девчонка из общаги, без связей, без денег, с ребенком на руках. Я думала, она тебя тянет вниз.

— Это была моя жизнь! — заорал он. — Моя женщина! Мой ребенок! Как ты посмела решать за меня?!

В комнату заглянула соседка, тетя Зина с нижнего этажа, у которой был ключ на случай, если Елене Сергеевне станет плохо. Увидела разъяренного Артема, съежившуюся мать и поспешно закрыла дверь.

Мать села на диван и стала подбирать со стола пролитый чай тряпкой, медленно, круговыми движениями, и от этой хозяйственной аккуратности у Артема помутнело в глазах.

— Мам. Прекрати вытирать.

Она положила тряпку.

— Я тебе сейчас скажу, — начала она, — и ты меня возненавидишь окончательно, а мне уже все равно, потому что хуже не будет. Ты знаешь, сколько мне было, когда твой отец ушел?

— Тридцать четыре.

— Тридцать четыре. С тобой на руках, с этой квартирой и с работой на почте. — Она смотрела прямо перед собой. — Он ушел не к женщине, Тема, ты все не так помнишь. Он ушел к делу. Женщина появилась через год, а сначала было дело, и он мне честно сказал: Лена, ты не потянешь ту жизнь, которая у меня будет. И ушел, и оказался прав, я бы не потянула.

— И ты не взяла у него ни копейки.

— Ни копейки. — Мать усмехнулась, и в этой усмешке на секунду проглянула та, молодая. — Гордая была. Гордость это хорошо, пока у ребенка есть ботинки. Ты не помнишь, ты маленький был, а я помню, как считала на молоко.

Она замолчала.

— И вот приходит письмо от девочки, — сказала она наконец. — И в этом письме та же гордость, буква в букву. «Я справлюсь сама, я его отпускаю». И я, дура старая, прочитала и увидела в ней себя. И решила: пускай уж лучше она одна, чем оба вы вниз.

Артем сидел, опустив голову, и смотрел на скомканный листок в кулаке.

— Ты не себя увидела, — сказал он. — Ты отца сыграла. Слово в слово. Он решил за тебя, что ты не потянешь. Ты решила за меня, что я не потяну.

Мать беззвучно заплакала.

— Я ездила туда один раз, — сказала она. — Четыре года назад. Узнала город по штемпелю на конверте, а адрес не узнала, там только город стоял. Ходила, как дура, у школ. Один раз видела женщину с мальчиком, издали, и мне показалось, что это они, и я пошла следом два квартала.

Артем поднял голову.

— И?

— И не подошла. — Она вытерла лицо ладонью. — Побоялась, что это они. И побоялась, что не они.

— Мам. Ты помнишь то утро?

— Какое утро?

— Когда я приехал сюда с цветами.

Мать закрыла глаза.

Он помнил его посекундно, хотя восемь лет старательно не вспоминал. Апрель, шесть часов, он не спал ночь, потому что репетировал разговор с отцом. Букет с заправки, из тех, что стоят у кассы рядом с омывайкой: три хризантемы в целлофане с блестками. Он приехал к общаге, а вахтерша не пустила его на этаж и сказала, что Соколова просила ни к кому не выходить и вообще ее нет.

И тогда он приехал сюда, потому что больше ехать было некуда.

Он сидел вот на этой самой табуретке, с этим букетом, и говорил, что не понимает, что ничего не понимает, что он же собирался сегодня все решить. А мать варила ему кофе, гладила по голове и говорила: значит, не любила, сынок. Значит, нашла себе кого-то. Такие всегда находят.

— Ты мне тогда сказала: такие всегда находят, — произнес Артем. — Я на этой фразе восемь лет прожил. Я по этой фразе баб выбирал. Я по ней людей на работу нанимал.

— Я не знала еще, — быстро сказала мать. — Письмо пришло много позже, следующей зимой, я тебе не врала тогда, я правда не знала.

— Ты не врала тогда, — согласился он. — Ты просто уже все за меня решила. Письмо ничего не изменило, оно просто дало тебе бумажку.

Он встал и подошел к окну. Во дворе мальчишки гоняли мяч между тополей, и один орал на другого за неправильно назначенный штрафной.

— У него твой вихор, — сказал Артем, не оборачиваясь. — Тот самый, который ты мне мочила перед фотографиями.

За спиной стало очень тихо.

— Тема.

— Его зовут Михаил Артемович. Ему семь лет. Он ест только гречку и не боится чужих. Он сегодня сказал мне «врешь» и был прав.

Мать опустилась на колени прямо на вытертый палас.

— Прости меня, сынок. Я каждый день молилась, чтобы ты узнал. Но время шло, и я уже не могла признаться. Думала, ты возненавидишь меня навсегда.

Артем смотрел на мать, стоящую на коленях, и чувствовал, как внутри все переворачивается.

Он хотел кричать, крушить мебель, уйти и хлопнуть дверью так, чтобы посыпалась штукатурка. Он хотел сказать ей то единственное, что убило бы наверняка: что она сделала с чужим ребенком ровно то, что с ней сделал отец.

Но вместо этого он поднял мать с пола, отвел на диван и посадил.

— Не надо на коленях, — сказал он глухо. — У тебя суставы.

— Тема...

— Я приеду завтра. Мы поговорим еще. Но сейчас мне нужно это переварить, и я тебе сейчас наговорю такого, чего потом не отменишь.

Он вышел в подъезд, прикрыв за собой дверь. Прислонился лбом к холодной стене и стоял так минуту, сжимая в руке измятое письмо.

Потом расправил его на колене, сложил вчетверо и убрал в карман.

В кармане завибрировал телефон. Артем взглянул на экран: незнакомый номер. Ответил машинально.

— Артем Викторович Ковалев? — спросил незнакомый женский голос, приятный и официальный. — Вас беспокоят из отдела опеки и попечительства. Мы получили заявление о том, что в семье гражданки Соколовой Анны Дмитриевны может находиться ребенок, чьи права...

— Что? — перебил Артем, чувствуя, как леденеет спина. — Какое заявление? От кого?

— Заявление анонимное, — ответил голос. — Но для проведения проверки нам необходимо ваше содействие. Вы указаны как предполагаемый отец.

Он остановился на площадке между третьим и вторым.

Он узнал о существовании сына девять часов назад. Он не сказал об этом никому, кроме матери, пять минут назад. Аня не говорила никому восемь лет.

— Кто? — почти выкрикнул Артем. — Кто это сделал?

Тишина. А потом короткие гудки.

Артем перезвонил. Номер был недоступен.

Он сбежал по лестнице через две ступеньки, выскочил во двор, распугав мальчишек с мячом, завел мотор. Машина сорвалась с места, оставляя за собой запах горелой резины.

В голове билась одна мысль: кто-то хочет отобрать у него сына. И этот кто-то знает про них все, включая то, чего девять часов назад не знал сам Артем.

## Глава 6. Точка невозврата

Стрелка на спидометре перевалила за сто пятьдесят, но Артему казалось, что машина стоит на месте.

Трасса летела навстречу мокрая, черная, в оранжевых заплатах фонарей у постов, и в голове один за другим вспыхивали кадры: письмо в руках матери, ее колени на вытертом паласе, чужой приятный голос в трубке, слова «предполагаемый отец».

Кто-то знал.

Он перебирал варианты на скорости сто пятьдесят, как перебирал бы риски по контракту. Мать? Исключено, она девять часов назад узнала, что он вообще в курсе, и она не в том состоянии. Родин? Родин не знал ничего. Юрист? Юрист тем более. Водитель, охрана, секретарь: он никому не говорил.

Оставалась Аня. И это было бы самым простым объяснением, если бы Аня восемь лет не делала ровно противоположного.

На восьмидесятом километре он нажал вызов на руле.

— Паша. Не спишь?

— Уже нет, — сказал Родин голосом человека, который спал.

— Записывай. Номер я тебе сброшу, он уже отключен, нужен владелец, точка регистрации, все входящие связи, какие достанешь. Дальше: отдел опеки, узнай, есть ли у них живое заявление по Соколовой Анне Дмитриевне. Дальше: адрес, я сброшу, нужна вся выписка по дому, кто когда прописан, кто снимает, кто собственник. И по соседям тоже.

— Артем Викторович, — осторожно сказал Родин. — Это по работе или это не по работе?

— Это не по работе.

Пауза.

— Тогда я перезвоню утром с домашнего компьютера, — сказал Родин. — С рабочего такое не лезут.

За восемь лет Артем нанял и уволил человек триста и научился с первого разговора понимать, кто из них будет копать, а кто будет объяснять, почему копать нельзя. Родин был из первых, и это был единственный человек в его жизни, кому он мог позвонить в одиннадцатом часу и не объяснять зачем.

— Паша.

— Да?

— У меня сын, — сказал Артем. — Семь лет. Я узнал утром.

В трубке помолчали.

— Поздравляю, — сказал Родин. — Тогда я не буду ждать утра.

Он сбросил газ у поста ДПС на въезде в город, и тут телефон зажужжал на панели.

Незнакомый номер.

— Ковалев.

— Артем.

Он чуть не съехал на обочину.

Голос был ровный, но в нем дрожала тонкая струна, и он узнал бы этот голос из тысячи, даже если бы прошло не восемь лет, а сорок.

— Аня.

— Это ты отправил заявление в опеку?

— Что?

— Мне полчаса назад звонила женщина. Представилась отделом опеки, сказала, что поступило заявление, что будет проверка, что мне надо подготовить документы на ребенка. — Она говорила быстро и очень четко, как говорят люди на грани. — Артем, это ты?

— Нет. Конечно, нет.

— А кто?

— Я не знаю. Мне позвонили сорок минут назад с того же спектакля, только мне сказали, что я предполагаемый отец. — Он перестроился в правый ряд и сбавил до девяноста. — Аня, слушай меня внимательно. Номер, с которого тебе звонили, сейчас недоступен?

Пауза. Он услышал, как на том конце нажимают, потом гудки в динамике, потом голос:

— Недоступен.

— И у меня.

В трубке стало тихо. Где-то рядом с Аней шумела вода, и он представил, как она стоит у кухонной раковины, прижав телефон плечом к уху, как стояла когда-то в комнате с фикусом.

— Кто, кроме тебя, знает, что у меня есть сын? — сказала она. — Кто знает, что он твой?

— Мать знает. Со вчерашнего дня знаю я. Восемь лет знала ты. Больше никого.

— Значит, кто-то четвертый.

— Аня. Мне нужно тебя увидеть. Прямо сейчас.

— Нет.

— Я не отстану. Это не про нас. Это про его безопасность. Если кто-то решил влезть в вашу жизнь...

— В нашу жизнь? — горько усмехнулась она. — Артем, у меня своя жизнь. У меня сын. И я не собираюсь превращать его в мишень из-за твоих... — она запнулась. — Из-за того, что было восемь лет назад.

— Он уже мишень, — сказал Артем. — Ты это понимаешь? Кто-то знает про него то, чего вчера не знал даже я. Значит, за вами смотрели. Не сегодня начали.

Молчание. Долгое, тягучее.

А потом Аня выдохнула так, будто падала в ледяную воду.

— Сквер у детской библиотеки. Через час. — Пауза. — И, Артем. Если это ловушка, я тебя убью.

— Это не ловушка. Клянусь.

Она сбросила.

Аня положила телефон на стол и минуту стояла, глядя на него.

Потом пошла в ванную, включила воду и вымыла голову, чего делать было совершенно незачем, и поняла это уже под струей, и все равно домыла до конца, потому что руки хотели что-то делать.

Она оделась. Сняла с крючка ключи. Поднялась на четвертый этаж.

— Лидия Петровна, я на час. Пусть у вас поспит.

— Да куда ж ты на ночь глядя.

— На час.

Соседка стояла в дверях, придерживая халат у горла, и смотрела на нее странно: внимательно, будто прикидывала что-то.

— Анечка. Ты в милицию собралась?

— Нет. С чего вы взяли?

— Да так, — сказала Лидия Петровна. — Лицо у тебя.

Артем доехал за сорок минут.

Сквер был пуст. Фонари бросали на скамейки длинные желтые пятна, листья шуршали под ногами, и где-то за деревьями глухо шумела дорога. Он стоял у старого клена, разглядывая асфальт, будто там могли быть ответы, и курил первую сигарету за четыре года, купленную на заправке вместе с бензином.

Аня появилась со стороны аллеи. Стремительная, в короткой куртке, с мокрыми волосами, торчащими из-под шапки.

За восемь лет она почти не изменилась: те же острые скулы, тот же упрямый подбородок. Только глаза стали глубже. Тяжелее.

— Говори, — сказала она, остановившись в нескольких шагах.

— Заявление, по их словам, анонимное. Позвонили из опеки, назвали меня предполагаемым отцом, попросили содействия. Через минуту номер сдох. — Он бросил сигарету и затоптал. — И еще. Аня. Я знаю, почему мать не связалась с тобой ни разу.

Она напряглась.

— Почему?

— Потому что она получила твое письмо и спрятала его в сервант. — Артем достал из кармана расправленный листок и протянул. — Вот это. Она хранила его восемь лет между открытками.

Аня взяла свое письмо и, не читая, узнала.

Она помнила, как писала его: в общей кухне, ночью, на подоконнике, потому что в комнате спал ребенок, и как переписывала три раза, потому что первые два получались слишком жалкими.

— Она знала, — сказала Аня.

— Она знала.

— И ты... — Аня подняла глаза. — А ты не знал?

— Я не знал.

Аня сделала шаг назад, будто ее ударили.

Восемь лет она держалась на одном простом убеждении, как на костыле: он знает и не пришел. Он получил письмо, прочитал и решил, что ему не надо. Это было больно, но на этом можно было стоять. Это позволяло вставать в четыре утра и не спрашивать себя лишнего.

Костыль вынули.

— Восемь лет, — прошептала она. — Восемь лет я думала, что ты бросил нас. Что ты прочитал и промолчал. Я даже придумала, что ты женился.

— Я не женился.

— А я держала сына на руках и говорила ему, что папа далеко. — Голос ее сорвался. — А ты даже не знал, что он существует.

— Теперь знаю. И я не оставлю вас.

— Не надо. Не надо обещаний, которые ты не сможешь сдержать.

— Аня.

Он шагнул к ней, и она не отступила.

Впервые за восемь лет они стояли так близко, что он слышал ее дыхание и чувствовал запах ее шампуня, дешевого, яблочного, тот же самый, что и тогда, и от этого совпадения у него на секунду отказали все заготовленные слова.

Он видел, как она борется со слезами. Изо всех сил, стиснув кулаки в карманах.

— Кто-то знает мой адрес, — глухо сказала она. — Знает, что у меня есть ребенок. Знает, что он твой. Это не твоя мама, она бы не стала. И не ты. Тогда кто?

— Я думал, ты знаешь.

— Я никому не говорила. Ни одной живой душе. Я восемь лет живу так, будто за мной следят.

Она осеклась на этой фразе сама.

В кармане Артема снова завибрировал телефон.

Он вытащил его, уже предчувствуя нехорошее. Незнакомый номер, но на этот раз сообщение.

«Не ищи меня, Ковалев. Но знай: сын это не твой трофей. И если ты подойдешь к ним ближе, чем на шаг, завтра же соберешь его игрушки с асфальта. Я нашел его раньше тебя. Угадай, где».

Артем поднял глаза на Аню. Она читала с экрана, наклонившись, и лицо ее превращалось в маску изо льда.

— Оставайся здесь, — сказал он, сжимая телефон. — Я вызову охрану к вашему дому. Сейчас же.

— Артем, стой. Ты не понимаешь.

— Что?

— Ты не знаешь, откуда он все знает. — Она закусила губу. — А я, кажется, догадываюсь. И если я права, то дело не в опеке. И не в безопасности сына.

— А в чем?

— Это месть. Мне. — Она сказала это очень тихо. — За то, что я сделала восемь лет назад, когда уезжала.

Артем открыл рот, чтобы спросить.

Телефон дрогнул снова.

Второе сообщение, с фотографией. На снимке была детская площадка во дворе, та самая, у дома Ани, и маленькая фигурка в красной куртке на качелях, снятая сверху и чуть сбоку.

Аня выхватила у него телефон.

— Это мой сын, — выдохнула она. — Это сегодня. Это его сегодняшняя куртка, я ее утром на батарею вешала.

Она развернулась и побежала.

Артем догнал ее у машины, рванул на себя водительскую дверь.

— Садись, я быстрее.

— Он снимал моего ребенка! Сверху! Он был над нами!

— Аня. Садись.

Она села, хлопнула дверцей и тут же схватилась за телефон, набирая номер Лидии Петровны. Гудки шли долго, один, второй, третий, четвертый.

— Не берет.

— Она спит, — сказал Артем, выруливая со стоянки. — Одиннадцатый час.

— Она никогда не спит раньше двенадцати. Она сериалы смотрит.

Машина вылетела на проспект, проскочив желтый.

Аня сидела, вцепившись в ремень, и повторяла набор, снова и снова, и в зеркале заднего вида остался пустой сквер с фонарями и черным кленом.

На седьмом гудке трубку взяли.

— Анечка? — Голос у соседки был сонный и совершенно спокойный. — Ты чего трезвонишь, я в ванной была. Спит твой, спит. Носками ко мне на подушку. Ты когда придешь-то?

## Глава 7. Тот, кто смотрит сверху

Во двор седьмого дома они влетели в двадцать минут двенадцатого.

Артем бросил машину поперек парковки, не заглушив мотор. Они выскочили одновременно, и холодный октябрьский ветер ударил в лицо, принеся запах мокрых листьев и выхлопа.

Детская площадка была пуста. Качели медленно раскачивались сами по себе, поскрипывая, и от этого звука у Ани перехватило дыхание.

Она задрала голову.

Дом напротив был девятиэтажный, длинный, с темной коробкой лифтовой надстройки на крыше. Отсюда, снизу, крыша казалась близкой, будто до нее можно докинуть камнем.

— Не смотри туда, — сказал Артем. — Если он там, он поймет, что мы поняли.

— Пусть понимает.

Они поднялись на четвертый этаж, и Аня позвонила в дверь тремя короткими, как звонила всегда.

Лидия Петровна открыла в халате, с полотенцем на голове.

— Ну наконец-то. Я уж думала, ты до утра.

— Где он?

— Да спит, спит, чего ты. Проходи, только тихо.

Аня прошла в комнату. Мишка спал на диване поперек, свесив руку, в носках, накрытый пледом с котами, и телевизор рядом бормотал что-то про садовые растения на минимальной громкости.

Она села на корточки и приложила ладонь к его лбу, как делают все матери, даже когда точно знают, что температуры нет.

— Он днем гулял? — спросила она, не оборачиваясь.

— Гулял. Часа в четыре вывела на площадку, чего дома-то сидеть. Покачался, с мальчишками побегал.

— Кто-нибудь чужой был во дворе?

— Анечка. — Лидия Петровна стояла в дверях, вытирая полотенцем волосы. — Кто во дворе-то чужой бывает? Все свои.

Артем стоял в прихожей, не проходя дальше.

Он разглядывал квартиру, и Аня, обернувшись, увидела его лицо: то самое, деловое, с которым он, наверное, ходил по объектам. Он смотрел на обои, на календарь с котенком, на два зонта в углу, на мужские ботинки сорок третьего размера, стоявшие у стены, под вешалкой.

— У вас гости? — спросил он.

— Сын приезжает иногда, — сказала Лидия Петровна.

— Часто?

— Как получится. — Она перестала вытирать волосы. — А вы, простите, кто будете?

— Артем. Отец Миши.

Женщина смотрела на него секунды три.

— Ну слава богу, — сказала она наконец. — Мальчику отец нужен. Анечка, забирай его, я тебе плед дам, у тебя такого нету.

Мишку он нес вниз сам, на руках, один пролет, и мальчик, не просыпаясь, обхватил его за шею и повернул голову, и Артем шел по чужой обшарпанной лестнице, боясь дышать.

В квартире Ани он сгрузил мальчика на кровать у окна, разул и постоял, глядя.

— Иди на кухню, — тихо сказала Аня. — Я сейчас.

На кухне он не сел. Он подошел к окну и отвел занавеску.

С третьего этажа площадка была видна как на ладони: качели, песочница, три лавки, фонарь. И девятиэтажка напротив, ее темная крыша, парапет.

Он снова достал телефон и открыл фотографию.

— Смотри, — сказал он, когда Аня вошла. — Точка съемки. Угол градусов сорок, сверху и слева. С третьего этажа так не снимешь, и с пятого не снимешь. Тут только крыша.

Аня взяла телефон и посмотрела.

— Или окно верхнего этажа, — сказала она.

— Или окно верхнего этажа, — согласился он. — Но там нет балконов на эту сторону, я смотрел, когда заезжали. Значит, крыша или чердак. Это профессионально сделано, Аня. Он не подкрадывался с телефоном. Он занял точку и ждал.

Аня поставила чайник, потому что не знала, куда деть руки.

— Расскажи мне про соседку, — сказал Артем.

— Что рассказать.

— Все. Когда появилась, откуда узнала твой номер, как вышло, что она сидит с ребенком.

Аня достала две чашки. Одну поставила, вторую подержала в руке и поставила тоже.

— Я переехала сюда три года назад, — сказала она. — В первый же день, я еще коробки не разобрала, звонок в дверь. Стоит женщина с пирогом. Говорит: я Лидия Петровна, с четвертого, увидела, что молодая с ребенком заселяется, вот, испекла. Дала свой номер, сказала, если что нужно, обращайтесь.

— А твой номер?

— Я сама дала. — Аня посмотрела на него. — Артем, я сама дала ей номер. Она мне пирог принесла, а я ей номер.

— Дальше.

— Дальше она стала помогать. Сначала по мелочи, потом больше. Через месяц уже забирала Мишку из сада, а когда он пошел в школу, стала водить и встречать. Ни разу не взяла денег. Ни разу. Я ей то продукты, то что, а она обижается.

Артем молчал.

— Не смотри на меня так, — сказала Аня. — Я знаю, как это звучит. Я знаю, что нормальные люди так не делают. Но, Артем, я была одна с ребенком в чужом городе, я работала сутками, у меня не было денег на няню, и мне очень нужно было, чтобы это оказалось правдой. Я так хотела, чтобы это была просто добрая старуха, что не задала ни одного вопроса за три года.

— И у нее в прихожей мужские ботинки сорок третьего размера, — сказал Артем.

— Ну и что? У нее сын.

— Как зовут сына?

Аня открыла рот и остановилась.

— Гоша, — сказала она. — Мишка зовет его дядей Гошей. Он приезжает, чинит ей кран. Он Мишке велосипед починил вчера.

— Ты его видела?

— Конечно, видела. На лестнице. Здоровались.

— Как он выглядит?

Аня закрыла глаза, вспоминая, и с ужасом поняла, что не помнит.

Мужчина. Обыкновенный. В рабочей куртке. Худой, кажется. Она проходила мимо него, наверное, раз двести за три года, кивала, говорила «здрасьте» и не смотрела в лицо, потому что смотреть в лицо соседям некогда, потому что вечно опаздываешь, потому что на руках пакеты, а в голове расписание.

— Не помню, — сказала она.

Чайник закипел и щелкнул.

Аня разлила кипяток по чашкам, забыв положить заварку, и сама этого не заметила.

— Один раз он со мной говорил, — сказала она вдруг. — Не «здрасьте», а по-настоящему. Прошлой зимой. Я стояла у подъезда, у меня пакет порвался, картошка по всему льду. Он собрал, донес до квартиры. И на пороге сказал: вы бы поспали, Анна Дмитриевна.

Артем поставил чашку.

— Как?

— Анна Дмитриевна.

— Ты представлялась ему по отчеству?

— Артем, я вообще никому здесь не представляюсь по отчеству. — Она смотрела в стену. — Меня по отчеству зовут в двух местах: на работе и в школе на собрании. Соседям я Аня. Три года Аня.

Она села.

— Я тогда даже обрадовалась, — сказала она. — Подумала: надо же, какой вежливый. Отчество мое запомнил.

Артем встал и подошел к двери. Проверил, заперта ли на оба замка, потом повернул еще и вертушку.

— Значит, так, — сказал Артем. — Сегодня вы ночуете здесь, я останусь в машине под окнами. Завтра...

— Ты не останешься в машине.

— Останусь.

— Артем, — сказала она. — Завтра в десять мы едем в зоопарк, потому что ты обещал ребенку. Не сегодня. Сегодня ты поедешь в свою гостиницу, потому что ты не спал сутки и у тебя лицо, как у покойника.

Он посмотрел на нее долго.

— Ты сказала в сквере, что догадываешься, кто это. И что это месть тебе.

Аня отвернулась к плите.

— Аня.

— Не сегодня.

— То есть ты знаешь, кто снимает моего сына с крыши, и говоришь мне «не сегодня»?

— Я не знаю, кто снимает. — Она развернулась. — Я знаю, что восемь лет назад я сделала одну вещь, за которую человеку может быть очень больно. И я не буду про это говорить в двенадцать ночи на кухне, где за стенкой спит ребенок. Дай мне два дня.

— Два дня.

— Да.

Артем медленно кивнул. Он взял со стола ключи от машины, покрутил в пальцах, положил обратно.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Сегодня утром я был человеком, который все про себя понимает. У меня был график до апреля. А к ночи выяснилось, что моя мать восемь лет держала меня в дураках, что за моим сыном три года кто-то ходит с фотоаппаратом, и что его мать знает, за что, но скажет мне через два дня. Прекрасный день.

— Артем.

— Нет, ты не думай, я не жалуюсь. — Он взял ключи снова. — Я просто впервые за восемь лет не понимаю, что делать дальше. Отвык.

Он вышел в прихожую.

— Пап?

Мишка стоял в дверях комнаты, заспанный, в одном носке, и щурился на свет.

— Пап, ты уже уходишь?

Артем застыл с ключами в руке.

— Ухожу. Ты спи.

— А завтра в десять?

— В десять.

— Точно?

Артем присел на корточки, и мальчик подошел, ткнулся ему лбом в плечо, сонный и теплый.

— Точно, — сказал Артем.

— Хорошо. — Мишка зевнул. — А мама говорила, что ты сильный и смелый. Я всем в классе говорил, а они не верили.

Дверь за Артемом закрылась негромко, но в ночной тишине подъезда это прозвучало как выстрел.

Аня подошла к окну.

Во дворе он уже садился в машину. Но прежде чем захлопнуть дверцу, он поднял голову и посмотрел не на ее окно и не на площадку, а чуть выше и в сторону: на крышу девятиэтажки напротив.

Там, на фоне неба, на секунду обозначился силуэт. Человек стоял у парапета, и в руке у него что-то было.

Потом силуэт пропал.

Аня прижалась лбом к холодному стеклу.

— Господи, — прошептала она. — Он там стоит. Он стоит там прямо сейчас.

Машина Артема выехала со двора.

А на телефоне Ани, который она оставила в прихожей на тумбочке, вспыхнул экран.

Она не видела. Но Миша, проходя мимо в туалет, остановился, наклонился и прочитал вслух, по складам, как читал все, что попадалось на глаза с тех пор, как научился:

— «Я заберу вас обоих. Когда тебе станет легче думать, что все закончилось».

Аня обернулась слишком поздно.

Мальчик смотрел на экран, и лицо его было белым, как известь.

— Мам, — выдохнул он. — А почему этот дядя пишет «вас обоих»? Это про нас с тобой?

## Глава 8. Белый медведь

В четыре утра Аня перестала притворяться, что спит. Она вышла на кухню, поставила чайник и села к окну, подтянув колени к груди, как делала в общаге восемь лет назад, когда думать было страшно, а деться некуда.

Двор внизу лежал пустой и мокрый. Качели у торца не двигались. Она смотрела на них минут двадцать, пока не поняла, что ждет: если сейчас кто-то выйдет из темноты и сядет на них, она хотя бы увидит его лицо.

Никто не вышел.

В половине девятого в коридоре зашлепали босые пятки, и Мишка возник в дверях кухни, взъерошенный, в пижаме с ракетами.

— Мам. А сколько сейчас?

— Половина девятого.

— А папа приедет в десять?

Она поставила чашку. Вот оно. Всю ночь она перебирала слова, которыми объяснит, что взрослые иногда говорят и не делают, что вчера дядя Артем ушел сердитый и, может быть, не вернется, и что от этого никто не умирает, потому что у них с Мишкой все хорошо и без него.

— Миш, я не знаю, — сказала она. — Он вчера сильно расстроился.

— Из-за меня?

— Нет. — Она притянула его к себе, ткнулась носом в макушку. От него пахло сном и вчерашним компотом. — Точно не из-за тебя.

— Тогда приедет, — сказал Мишка спокойно и полез в холодильник за йогуртом. — Он же обещал.

В девять сорок он уже сидел одетый в прихожей на табуретке, в куртке и шапке, с рюкзаком, в который сам сложил фонарик, машинку и половину пачки печенья, потому что мало ли. Аня чистила зубы и слушала, как он там ерзает.

В девять пятьдесят три под окнами хлопнула дверца машины.

Мишка слетел с табуретки и прилип к глазку, потом отскочил, вернулся, снова прилип.

— Мам, он идет.

Артем поднялся на третий этаж и остановился перед дверью, будто ему еще требовалось решить. Аня открыла раньше, чем он позвонил.

Он выглядел плохо. Не помятым, нет, костюм на нем сидел как всегда, и пальто было то же самое. Плохо было в лице: серая кожа под глазами, воспаленные белки, складка у рта, которая за ночь стала глубже на палец.

— Я не спал, — сказал он вместо приветствия.

— Вижу.

— Я не буду извиняться за вчерашнее. — Он посмотрел ей в глаза. — Я был зол и имел право. Но я обещал ребенку зоопарк.

— Пап, привет! — Мишка выкатился из-за ее спины и обхватил его ногу, как обхватывал вчера ее. — Я взял фонарик. Там в павильоне с крокодилами темно, я помню.

Артем застыл. Он смотрел вниз, на макушку сына, прижавшуюся к его дорогому пальто, и Аня увидела, как у него дернулось горло.

— Правильно взял, — сказал он.

Всю дорогу Мишка не закрывал рта. Он рассказал про Дашку, у которой папа космонавт, про то, что в их классе есть аквариум с одной рыбой, потому что вторую съели, про то, что снег обещали на той неделе, но обманули. Артем отвечал коротко и по существу, ни разу не сказав «угу» или «интересно», и Аня поймала себя на том, что слушает не сына, а его.

Он разговаривал с семилетним человеком как с человеком. Не сюсюкал, не заискивал, не покупал. Спросил, почему рыбу не заменили, и Мишка объяснил, что учительница сказала: нельзя подсаживать новую, пока не выяснили, кто съел.

— Разумно, — сказал Артем. — Сначала находишь того, кто ест, потом заселяешь.

Аня отвернулась к окну.

Зоопарк в воскресенье кишел детьми. Мишка тащил их за руки, оба, левой Аню, правой Артема, и на поворотах повисал между ними, поджав ноги, и оба взрослых машинально держали крепче, чтобы не уронить. Так они прошли мимо волков, мимо совятника, мимо очереди в контактный дворик, и Аня старалась не думать о том, как это со стороны выглядит.

Белый медведь был в дальнем конце, в бетонном каньоне с бассейном грязноватой воды. Мишка добежал до ограждения первым и застрял там намертво.

— Вон он! Вон он лежит! Мам, смотри, он огромный!

Медведь и правда был огромный, желтоватый, с черными подушечками лап, и лежал на боку с полным равнодушием к семнадцати детям, которые звали его хором.

— Он не встанет, — сказал кто-то из родителей рядом. — Мы полчаса ждем.

— Встанет, — сказал Мишка твердо. — Ему в двенадцать мясо дают. Он тогда встает на задние лапы, как человек.

Аня посмотрела на часы. Двенадцати не было.

Они ждали. Мишка висел на поручне, Артем стоял рядом, засунув руки в карманы, а Аня стояла с другой стороны от сына, и между ними было ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы не касаться.

— Я вчера съездил к матери еще раз, — сказал Артем, не поворачивая головы. — Ночью.

— И?

— Писем было три. Не одно. Первое ты отправила простым, второе и третье заказными, с уведомлением. — Он произнес это ровно, как читал бы отчет. — Она расписывалась в уведомлениях моей фамилией. Почтальонша не смотрела, кто именно. Ковалева и Ковалева.

Аня закрыла глаза. Она помнила, как ходила на почту с Мишкой в слинге, как считала мелочь на конверт, как расписывалась в бланке и спрашивала, точно ли дойдет.

— Значит, дошли, — сказала она.

— Дошли. Все три. Она держала их в серванте, между старыми открытками. Восемь лет. — Он помолчал. — Я забрал.

— Зачем?

— Пока не знаю. — Он посмотрел на нее в первый раз за этот разговор. — Аня, я вчера сказал, что меня держали в дураках. Я имел в виду мать. Не тебя. Но ты услышала про себя, и я не стал поправлять, потому что мне хотелось, чтобы тебе тоже было больно. Вот за это извиняюсь.

Медведь вдруг перевернулся, встал на все четыре и медленно двинулся к решетке, где уже гремело ведро.

— Мам! Мам, началось!

Зверь поднялся. Он вставал долго, тяжело, разворачивая себя из горизонтали в вертикаль, и в какой-то момент оказался выше человека, стоявшего с ведром, выше на полтора роста, огромный и белый на фоне серого бетона. Мишка завизжал от восторга вместе с семнадцатью детьми.

— Видел? Пап, ты видел?

— Видел, — сказал Артем.

Аня скосила на него глаза и увидела, что он смотрит не на медведя. Он смотрел на сына, на его открытый рот, на его руки, вцепившиеся в поручень, и лицо у него было такое, будто ему показывают то, чего он никогда больше не сможет развидеть.

— Артем.

— Что?

— Ничего. — Она сглотнула. — Просто ты стоишь.

Мясо кончилось, медведь опустился на четыре лапы и побрел в воду, дети стали рассасываться. Мишка потребовал крокодилов, и они пошли к павильону.

Возле входа в павильон, на скамейке под кленом, сидела женщина в бордовом пуховике и вязаной шапке с помпоном, и на коленях у нее стоял термос.

— Баба Лида! — заорал Мишка и рванул к ней.

Аня остановилась так резко, что Артем налетел на нее плечом.

Женщина поднялась навстречу мальчику, обняла, поймала за шапку, поправила.

— Мишенька. А я тут внучку жду, а она не идет. Ты озяб, поди. Держи, у меня какао.

— Лидия Петровна. — Аня подошла и услышала свой собственный голос как чужой. Слишком тонкий. — Вы здесь как?

— Так я же говорю, внучку жду. — Тетя Лида улыбалась хорошо, домашне, у нее была правильная старушечья улыбка, от которой в горле теплеет. — Дочка обещала привезти, а сама, видно, проспала. Ну и слава богу, что вас встретила. Мишенька, ты пей, пей, оно горячее.

Мишка пил какао из крышки термоса, задирая локоть, и Аня смотрела на этот локоть и думала о том, что этой женщине три года открывала дверь своей квартиры.

— Здравствуйте, — сказал Артем.

Тетя Лида подняла на него глаза. Улыбка не сползла, нет, она осталась ровно та же, домашняя, но что-то в лице сдвинулось на четверть градуса, как сдвигается картина, если задеть ее краем плеча.

— Здравствуйте, — сказала она. — А вы, стало быть, папа.

— Стало быть.

— Ну и хорошо. Мальчику отец нужен. — Она завинтила крышку, встала, отряхнула пуховик. — Пойду я, Анечка. Раз не едет, чего сидеть, холодно. Ты Мишеньку в среду приведешь? У меня пироги будут.

— Посмотрим, — сказала Аня.

Женщина ушла по аллее, немолодая, в бордовом, с термосом под мышкой, и Мишка махал ей вслед, пока она не свернула.

Артем не двинулся с места. Он смотрел ей вслед так же долго.

— Она знала, что мы здесь, — сказал он наконец.

— Она сказала, внучка.

— У нее нет внучки, Аня.

Он достал телефон и повернул к ней экраном. Там был скриншот, официальная выписка, мелкий шрифт, но одна строка была выделена желтым.

— Вчера ночью Родин пробил номер, с которого пришли сообщения. Номер оформлен на пенсионерку. Демина Лидия Петровна, шестьдесят второго года. И второй момент: в опеку никакого анонимного заявления не поступало. Мне звонили не оттуда. Это была игра.

Аня стояла и смотрела на желтую строку, и внутри у нее очень медленно, как лед на реке в апреле, начинало трещать и расходиться.

Демина.

— Что? — Артем шагнул ближе. — Ты побелела. Что?

— Ничего.

— Аня.

— Крокодилы! — заорал Мишка от дверей павильона. — Вы идете или нет?

Она пошла к сыну, и весь павильон, темный, влажный, с зеленой подсветкой аквариумов, с фонариком в Мишкиных руках, шарящим по стеклам, она простояла с одной мыслью, которую восемь лет держала запертой в коробке из-под сапог на антресолях.

Демин.

Игорь Леонидович Демин, двадцати шести лет, в сером костюме не по погоде, приезжал к ней трижды. В первый раз с конвертом, от которого она отказалась. Во второй раз с бумагами. В третий раз просто так, ночью, к общежитию, и сказал у подъезда: «Анна, вы можете не подписывать. Я вам это как человек говорю, не как юрист».

А она подписала.

Домой они вернулись в четвертом часу. Мишка уснул в машине, и Артем донес его до квартиры на руках, и Аня шла сзади и смотрела, как чужой человек несет ее спящего сына по ее лестнице, и не знала, что она при этом чувствует.

Он положил мальчика на кровать у окна, не раздевая, только разул. Постоял.

— Я поеду, — сказал он. — Родин с утра будет копать Демину. К вечеру у меня будет все: где живет, кто в семье, откуда деньги.

— Не надо копать, — сказала Аня.

— Что?

— Не надо копать. Я скажу тебе сама. — Она говорила очень тихо, чтобы не разбудить Мишку, и от этого голос выходил ровным, почти спокойным. — Только не сегодня. Завтра. Приезжай завтра в семь вечера, я поменяюсь сменой.

Артем долго смотрел на нее.

— Это то самое? — спросил он. — То, что ты сделала восемь лет назад?

— Да.

Он кивнул, надел перчатки, вышел. На лестнице загорелась и щелкнула лампочка на датчике.

Аня заперла дверь на оба замка, послушала, как внизу хлопнула подъездная дверь, и пошла в комнату. Мишка спал, подложив кулак под щеку, и половина печенья из его рюкзака рассыпалась по полу.

Она подставила табуретку, открыла антресоль, вытащила коробку из-под зимних сапог. Внутри лежали Мишкина бирка из роддома, две ленты, свидетельство о рождении в файле и серая картонная папка на завязках.

Аня развязала тесемки, села прямо на пол и разложила на коленях восемь страниц, которые не открывала ни разу с той ночи.

«Соглашение о выплате единовременной компенсации и о неразглашении».

Ее подпись стояла на каждой странице внизу справа, кривая, детская, с петлей на конце. И на последней странице, под ее подписью, стояла вторая, которой она в ту ночь не заметила, потому что плакала и хотела только одного: чтобы этот человек в сером костюме поскорее ушел.

«Юрисконсульт В. А. Ковалева И. Л. Демин».

А под подписью, поперек типографской строки, синей пастой, чужим торопливым почерком было дописано от руки:

«П. 7 исключен по требованию юрисконсульта. Право отца на общение с ребенком неотчуждаемо».

## Глава 9. Двести тысяч

Мишку она увела к соседке снизу, к Свете из четвертого подъезда, у которой сын того же возраста и вечная приставка. Мальчишки заорали от радости, дверь закрылась, и Аня осталась на лестнице одна, с картонной папкой под мышкой.

Артем приехал в семь ноль пять. Она поставила чайник, потому что руки требовали работы, и выложила папку на кухонный стол между двумя чашками.

— Читай.

Он снял пальто, повесил на спинку стула, сел. Развязал тесемки. Аня отвернулась к плите и стала смотреть, как на дне чайника собираются и отрываются пузырьки.

Он читал долго. Восемь страниц, а он читал минут двенадцать, и за все это время не издал ни звука, только один раз перевернул лист назад, сверяясь.

— Соглашение от девятого сентября, — сказал он наконец. Голос был ровный, деловой, юридический, и от этого страшнее, чем если бы он кричал. — Двести тысяч рублей единовременно. Обязательство не уведомлять Ковалева Артема Викторовича о факте рождения ребенка. Обязательство не заявлять требований о содержании. Обязательство не вступать в контакт с членами семьи.

— Да.

— Ты подписала это на седьмом месяце.

— На седьмом.

— И взяла деньги.

Аня повернулась.

— Взяла.

Он поднял на нее глаза, и она увидела в них ровно то, чего боялась восемь лет и что было хуже любой ненависти. Он смотрел на нее как на документ, в котором нашел ошибку.

— Расскажи, — сказал он.

И она рассказала. Стоя у плиты, скрестив руки, глядя в пол.

Как в тот вечер за дверью кабинета она услышала «не из нашего круга» и как он промолчал. Как ушла и до утра просидела на вокзале, потому что в общагу нельзя было, там бы спросили. Как через неделю выяснилось, что она беременна, а еще через две к общежитию подъехала черная машина, и оттуда вышел молодой мужчина в сером костюме, слишком тонком для апреля, и сказал: «Анна Дмитриевна? Я от Виктора Андреевича».

— Я за одну ночь собрала два чемодана и исчезла. Для тебя. — Она усмехнулась в пол. — А из города я никуда не делась, мне некуда было деться. Я еще полгода прожила в шести кварталах от твоего дома. Сначала в общаге, потом, когда выселили, у девчонки с курса, в комнате с фикусом. Ты искал меня по всей стране, а я по субботам ходила в магазин на твоей же улице, только по другой стороне.

— Я послала его. В первый раз я послала его прямо на улице, при вахтерше. Он не обиделся. Сказал, что зайдет позже.

Как ей позвонила мать и плакала в трубку, что приезжали люди и дали денег на крышу и на брата, и что надо же понимать, Анечка, кто мы и кто они. Как ее выселяли из общежития, потому что она бросила институт после второго курса и права на койку больше не имела. Как она обошла восемь мест с животом и нигде не взяли, а в девятом взяли и через день уволили.

— И тогда он приехал в третий раз. Ночью. Стоял у подъезда и ждал, пока я выйду с мусором. И сказал: Анна, вы можете не подписывать, я вам это как человек говорю, не как юрист.

— И ты подписала.

— И я подписала. — Она наконец подняла голову. — Мне было девятнадцать, я весила пятьдесят два килограмма вместе с животом, и мне некуда было идти. За эти двести тысяч я родила, сняла комнату на полгода и купила коляску. На них Мишка прожил свой первый год. А на второй я уже сама, санитаркой в ночь и в колледж вечерами. Хочешь, я тебе верну? У меня нет двухсот. У меня есть сорок одна на карте и ноутбук.

Артем встал. Он прошел два шага до окна, уперся кулаками в подоконник и стоял так, спиной.

— Дело не в деньгах.

— Я знаю.

— Ты в кофейне говорила мне, что выбрала за нас двоих. Что не хотела растить сына там, где он не из круга. Это была красивая версия, Аня. Гордая. Я в нее почти поверил. — Он развернулся. — А правда в том, что мой отец купил тебя за двести тысяч, и я стоил ровно двести тысяч. Меня продали, и мне даже не сообщили цену.

— Да.

— Не соглашайся! — Он ударил ладонью по подоконнику, и стекло звякнуло. — Спорь со мной, скажи, что все было не так!

— Все было так, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы я выкрутилась, а я не буду. Я восемь лет вставала в четыре утра и выкручивалась. Здесь не буду.

Он взял пальто. Аня смотрела, как он его надевает, и молчала, потому что все, что можно было сказать, стояло на столе в серой папке.

У двери он остановился.

— Последняя страница, — сказал он, не оборачиваясь. — Внизу приписка от руки. Пункт семь исключен по требованию юрисконсульта. Право отца на общение с ребенком неотчуждаемо. Ты знала, что там это написано?

— Нет.

— Значит, юрист моего отца в договоре, который писал мой отец, своей рукой оставил мне лазейку. И расписался под ней. — Артем помолчал. — Это не поступок наемного человека, Аня. Это поступок человека, который потом за это платит.

Дверь закрылась. Аня постояла, потом села на пол у батареи, там же, где сидела вчера с папкой, и заплакала, наконец, беззвучно, как научилась плакать за годы жизни в одной комнате со спящим ребенком.

Комиссия пришла во вторник в девять сорок.

Их было двое: инспектор отдела опеки Наталья Борисовна Гущина, женщина лет пятидесяти с усталым добрым лицом и папкой-планшетом, и молоденькая практикантка, которая все время поправляла шарф.

— Здравствуйте, Анна Дмитриевна. У нас поступило заявление. Мы обязаны проверить условия. Это займет минут сорок, вы не волнуйтесь.

Аня не волновалась. Аня сняла с плиты кашу, вымыла руки и сорок минут отвечала на вопросы ровным голосом медсестры, которая объясняет родственникам, что будет дальше.

Гущина смотрела холодильник. Гущина смотрела Мишкину кровать, письменный стол, стопку тетрадей, лекарства в аптечке. Гущина спросила, где спит ребенок, и Аня показала кровать у окна и диван у стены, потому что детской в этой квартире не было: комнату они делили пополам, мальчик у окна, она на диване.

— То есть отдельной детской нет.

— Нет.

— Ваш график?

— Сутки через двое. Плюс два дневных выхода на дому.

— То есть ночью ребенок остается один?

— Ночью с ним соседка. Лидия Петровна, с четвертого этажа.

Гущина подняла глаза от планшета.

— Оформлено?

— Что оформлено?

— Договоренность. Она родственница?

— Нет.

— Опекунство, доверенность, что-нибудь?

— Она соседка, — сказала Аня. — Она три года его кормит и водит в школу.

Ручка Гущиной поехала по бумаге, и Аня, стоя над ней, увидела вверх ногами свою жизнь, разобранную на строки: жилье съемное, доход ниже прожиточного на двоих, ночные отсутствия матери, ребенок под присмотром постороннего лица без оформленных полномочий.

— Наталья Борисовна. — Аня села напротив. — Скажите прямо. Насколько это плохо?

Гущина вздохнула и отложила ручку.

— Само по себе не смертельно. Так живет полстраны. — Она посмотрела Ане в глаза. — Плохо другое. Заявление подано не анонимно, как обычно бывает у соседей-скандалистов. Оно подано лицом, которое указывает, что фактически осуществляет уход за ребенком последние три года и готово это подтвердить. С фотографиями. С чеками на продукты и одежду. С расписанием.

Аня почувствовала, как у нее холодеют пальцы.

— Кто?

— Я не имею права. — Гущина закрыла планшет. — Но я не имею права и молчать, когда мать так смотрит. Анна Дмитриевна, вы сейчас же оформляйте все, что можно оформить. Меняйте график. Если есть отец, пусть отец появится в документах, а не в разговорах. Комиссия соберется в четверг. У вас два дня.

Они ушли. Аня заперла дверь, прислонилась к ней спиной и очень тихо, одними губами, сказала слово, которое при Мишке никогда не говорила.

Семен Палыч жил на другом конце города, в гаражном кооперативе, где половина боксов давно стала мастерскими, а другая половина складами картошки. Артем нашел его по старому телефону в записной книжке отца, которую три года не открывал.

Старик возился с «Волгой» на яме, вылез, вытер руки ветошью, посмотрел долго.

— Похож, — сказал он. — На покойника похож стал. Раньше не был.

— Спасибо.

— Это не комплимент, Тема. Заходи.

В подсобке пахло бензином и растворимым кофе. Семен Палыч поставил чайник на плитку, сел на верстак.

— Про Демина, значит.

— Откуда знаете?

— А больше не про что. Восемь лет никого не было, и вдруг сын приехал. Стало быть, всплыло. — Он полез в угол, где на полке стояли коробки из-под обуви, и снял вторую сверху. — Виктор Андреевич меня возил, а я, соответственно, слышал. Много слышал. Он этого не боялся, потому что я, по его мнению, мебель.

Он поставил коробку на верстак.

— Я на всякий случай кой-чего откладывал. Не для шантажа, боже упаси. Для страховки. У нас с ним разговор был раз: он мне сказал, я тебя, Сеня, посажу, если понадобится. Я и подстелил.

Артем открыл коробку.

Внутри лежали ксерокопии. Приказ об увольнении Демина И. Л. по статье. Заявление в отдел полиции от лица компании о присвоении денежных средств в особо крупном размере. Служебная записка с резолюцией отца, четыре слова, косым знакомым почерком: «Довести до приговора. В. К.».

И расписка.

«Я, Соколова Анна Дмитриевна, получила от Демина Игоря Леонидовича денежные средства в сумме двести тысяч рублей».

Дата. Подпись. Та самая, кривая, с петлей.

Артем держал листок и чувствовал, как у него в голове со щелчком встают на место все восемь лет.

— Он их из кассы не брал, — сказал Семен Палыч, отхлебывая кофе. — Ему их Виктор Андреевич выдал наличными и велел передать девочке под расписку. Все чин по чину. А потом парень зачем-то в договоре свою отсебятину написал, я не знаю какую, но Виктор Андреевич три дня орал так, что я в машине слышал через два этажа. И через неделю выяснилось, что денег в кассе нет, а есть расписка, где парень их вроде как себе взял.

— Он получил четыре года.

— Три с половиной отсидел, — уточнил старик. — Вышел, я узнавал. Мать у него в этом городе. Он сюда и подался, куда ему.

Артем медленно поднял голову.

— В какой в этом?

— Ну в этот. — Семен Палыч ткнул пальцем в стену. — Демина Лидия Петровна, дом на Пролетарской. Сын у ней один, Игорь. Ты чего побелел-то?

Артем уже выходил, на ходу нашаривая телефон.

Аня не брала. Гудки шли ровно, длинно, и на восьмом включился автоответчик клиники: абонент временно недоступен. Среда, дневная смена, телефон в шкафчике.

Он набрал номер Мишкиной кнопочной трубки. Тот взял сразу, с полным ртом.

— Алло!

— Миш. Это Артем. Ты где?

— В машине! — Мальчик прожевал. — Пап, а ты знал, что голуби умеют домой прилетать за сто километров? Мне дядя Гоша рассказал. У него их сорок штук, и они все с кольцами на лапах.

Артем остановился посреди гаражного проезда.

— Какой дядя Гоша?

— Ну бабы-Лидин. Который мне велик чинил. Мы к нему на дачу поехали, у бабы Лиды пироги, а он голубей выпустит, я никогда не видел, как их выпускают.

— Миша. Дай трубку Лидии Петровне.

— Не могу, она за рулем. Пап, ты приезжай тоже! Тут поворот на Красный Бор и потом еще долго по грунтовке.

В трубке зашуршало, женский голос сказал что-то неразборчивое и ласковое, и связь оборвалась.

## Глава 10. Красный Бор

Аня выскочила из дверей клиники в халате, накинув куртку прямо поверх, и на бегу отбивалась от старшей сестры, которая шла следом по крыльцу и говорила про график, про подмену, про то, что так не делается.

— Лариса Юрьевна, у меня ребенка увезли.

— Куда увезли? Кто?

— Не знаю.

Она села в машину, и Артем тронулся раньше, чем захлопнулась дверца.

Первые двадцать километров они молчали. Потом Артем, не отрывая глаз от дороги, кивнул на заднее сиденье.

— Коробка. Открой.

Аня перегнулась, вытащила картонную обувную коробку, поставила на колени. Приказ. Заявление в полицию. Служебная записка с четырьмя словами наискось: «Довести до приговора. В. К.». И ксерокопия листка в клеточку, вырванного из тетради, с ее собственным почерком.

Она читала свою расписку долго, шевеля губами, как читают в первом классе.

— Он их не крал, — сказала она.

— Нет.

— Их ему выдал твой отец. Из рук в руки. А потом заявил, что не выдавал.

— Да.

— И вот эта бумажка. — Аня подняла листок двумя пальцами. — Вот эта тетрадная бумажка, которую я нацарапала на подоконнике в общаге, была в деле главным доказательством, что он взял двести тысяч себе.

— Она была единственным доказательством, — сказал Артем. — Все остальное строилось на ней.

Аня положила листок обратно в коробку и закрыла крышку.

— Сколько он получил?

— Четыре года. Отсидел три с половиной.

За окном тянулись поля с ободранной кукурузой, потом пошел лес, черный и мокрый. Аня сидела прямо, держа коробку на коленях обеими руками, как держат урну.

— Я даже не знала, что был суд, — сказала она. — Я родила, и мне было не до газет. Я думала, я сбежала на край света.

— Ты сбежала на сто километров.

— Да. — Она усмехнулась, и усмешка вышла страшная. — Восемь лет пряталась в ста километрах. Знаешь, что самое смешное? Я его ни разу не узнала. Он три года чинил моему сыну велосипед у меня под окнами, а я здоровалась и шла мимо.

Поворот на Красный Бор был отмечен ржавым указателем и брошенной остановкой. Дальше пошла грунтовка, машину затрясло на колеях, мокрые ветки хлестали по стеклам. Через три километра лес расступился, и открылись дачи: десятка два участков, серые заборы, бочки, теплицы из пленки.

Дом Деминых стоял третьим с краю. Обычный дом, обшитый вагонкой, с крыльцом в две ступеньки и синими наличниками. Во дворе была голубятня, высокая, аккуратная, свежепокрашенная, с сеткой и жердочками, и над ней кружила стая.

А на крыльце сидел Мишка, и в ладонях у него был голубь.

Аня выскочила, не дожидаясь остановки. Сын поднял голову и заулыбался во весь рот.

— Мам! Мам, смотри, он не боится! Он вообще не боится, у него кольцо номер восемнадцать, его Дым зовут!

Она добежала, упала на колени прямо в мокрую траву и обхватила его вместе с голубем. Птица забилась, вывернулась и ушла вверх.

— Ну ма-ам! Ты его отпустила!

— Он вернется, — сказал мужчина от голубятни. — Они всегда возвращаются.

Аня подняла голову.

Он был обычный. Вот что оказалось невыносимее всего: он был совершенно обычный. Лет тридцати четырех, в рабочей куртке и вязаной шапке, худой, с двухдневной щетиной и руками, которые видели инструмент. Никакого серого костюма не по погоде. Никакой черной машины. Мужик с дачи, который держит голубей.

Она встречала его на лестнице сотни раз.

— Здравствуйте, Анна Дмитриевна, — сказал Игорь Демин.

Дверь дома открылась, вышла Лидия Петровна в фартуке, вытирая руки, и остановилась на верхней ступеньке. Из дома тянуло печкой и пирогами.

— Мишенька, иди в дом, — сказала она. — Там на столе с капустой, самые твои.

— Не пойдет, — сказал Артем. Он вышел из машины и встал у капота. — Пусть слушает. Он половину уже видел, пусть увидит вторую, а то вырастет и будет собирать по кускам, как я.

— Артем, — начала Аня.

— Нет. — Он посмотрел на нее. — Хватит беречь. Мы его берегли восемь лет вдвоем, каждый по-своему, и вот результат: он сидит на крыльце у человека, который его снимал с крыши.

Мишка перестал улыбаться. Он переводил взгляд с одного взрослого на другого, и лицо у него делалось все более взрослым и все более несчастным.

— Дядя Гоша не снимал, — сказал он неуверенно.

— Снимал, — сказал Игорь.

Он произнес это спокойно, не отводя глаз от мальчика, и от этого спокойствия у Ани зазвенело в ушах.

— Зачем? — спросила она.

— Чтобы он испугался. — Игорь кивнул на Артема. — Он приехал на своей машине, посмотрел на моего... — Игорь запнулся, и это была единственная трещина в его голосе за весь разговор. — На вашего мальчика. И я понял, что через месяц вас тут не будет. Будет квартира с видом на реку, будет школа с бассейном и будет фамилия Ковалев. А я останусь чинить велосипед, которого больше нет.

— И ты решил отобрать его сам.

— Я решил его не отдавать. — Игорь шагнул от голубятни. — Есть разница, Ковалев. Я подал в опеку то, что имел право подать: я три года фактически содержал и воспитывал ребенка. У меня чеки за три года. У меня фотографии, где я веду его в первый класс, потому что мать была на смене. Я подал по закону.

— По закону ты подал, а фотографии с крыши посылал по любви?

— Фотографии я послал тебе, — сказал Игорь. — Три года я ей не написал ни строчки, потому что я ее не пугал, я ее сторожил. А в ту ночь написал. Один раз. Из всего, что я сделал, я жалею об этом одном. Потому что я знаю вашу породу. Твой отец меня не пугал. Он меня сразу закопал.

Артем полез в машину и вытащил коробку.

— Про отца, — сказал он. — Иди сюда.

Он выложил бумаги на капот, одну за другой, придавливая от ветра ладонью. Приказ. Заявление. Служебную записку с резолюцией.

Игорь подошел. Он смотрел на бумаги, не притрагиваясь, засунув руки в карманы куртки, и Аня видела, как у него медленно, некрасиво начинает ходить кадык.

— Довести до приговора, — прочитал он вслух.

— Его почерк. Свидетель есть, водитель, он копии и хранил. Деньги тебе выдали из его рук наличными, и он же потом заявил о недостаче. Расписка Ани была нужна ему, чтобы связать сумму с тобой. Вот и вся операция. — Артем помолчал. — Ты сел не потому, что она тебя сдала. Ты сел потому, что вписал в договор пункт про право отца. Отец не прощал самодеятельности.

Тишина стояла долго. Где-то за забором тарахтел мотоблок. Голуби кружили и заходили на посадку.

— Восемь лет, — сказал Игорь.

Он произнес это в бумаги, тихо. Потом поднял голову, и лицо у него было такое, что Аня непроизвольно шагнула к сыну и заслонила его.

— Восемь лет я знал, за что сижу, — сказал Игорь. — Понимаешь? Мне это помогало. Я лежал на шконке и знал: я сижу за то, что помог бабе, а баба меня сдала. Это неприятно, но это ясно. — Он кивнул на капот. — А теперь у меня нет ничего. Оказывается, я сижу за одну строчку, которую сам дописал. За пункт номер семь.

— За то, что ты поступил как человек, — сказала Аня.

И тогда он бросился.

Не на нее. На Артема, через капот, некрасиво, с колена, и они рухнули в мокрую траву у переднего колеса и покатились, и это не было похоже ни на что из кино: два взрослых мужика возились в грязи, сопели, били коротко и неудобно, и один рвал на другом воротник пальто, а другой держал его за куртку и не давал размахнуться.

Мишка закричал.

Лидия Петровна оказалась во дворе быстрее, чем можно было ждать от женщины ее лет. Она сняла с крыльца ведро с дождевой водой и вылила на обоих разом.

Они расцепились, сели на траву. Оба мокрые, оба в глине, у Артема была разбита губа, у Игоря сорвана шапка и краснела ссадина на скуле.

— Игорь, — сказала мать негромко. — Люди смотрят.

По улице от соседнего участка действительно шли двое с граблями.

Артем поднялся первым. Он посмотрел на левую руку: стекло на часах треснуло по диагонали, стрелки стояли, под циферблатом расползалось влажное пятно. Он снял их, подержал на ладони.

— Отцовские, — сказал он. — Единственная вещь, которую я от него взял.

И положил на капот, рядом с бумагами.

— Мам, — сказал Мишка.

Он стоял на крыльце, вцепившись обеими руками в перила, и лицо у него было белое.

— Мам, а почему дядя Гоша дерется с папой?

Никто не ответил.

Мальчик спустился на одну ступеньку. Он смотрел на Игоря очень внимательно, тем самым взглядом, от которого у Ани всегда обрывалось внутри, потому что так смотрел не ребенок, а маленький следователь.

— Дядя Гоша. А ты знал, что у меня есть папа?

Игорь сидел на траве, мокрый, и молчал.

— Ты знал, — сказал Мишка. — Ты все три года знал, да? Ты знал, где он живет, и как его зовут, и что он не знает про меня. И не сказал.

— Знал, — сказал Игорь.

— А почему не сказал?

Игорь открыл рот. Закрыл. Он сидел в грязи перед семилетним мальчиком, юрист, который восемь лет назад умел составить возражения на любой иск, и не мог найти ни одного слова.

— Потому что я не хотел его отдавать, — сказал он наконец.

— Меня?

— Тебя.

Мишка подумал.

— Но я же не твой, — сказал он. Просто, без злобы, как говорят очевидное. — Я мамин и папин. А ты просто чинил велик.

Он повернулся, зашел в дом и хлопнул дверью.

Лидия Петровна села на ступеньку и заплакала в фартук, беззвучно, как плачут женщины, которые всю жизнь плачут так, чтобы не мешать.

— Три года, — сказала она сквозь фартук. — Я его три года кормила. Кашу ему варила на воде, потому что он молочную не ест. Пуговицы пришивала. Прививки помнила лучше матери, прости меня, Анечка, ты уж прости, я не в укор. — Она вытерла лицо. — Я знала, зачем меня Игорь сюда посадил, я не дура. И все равно три года его любила. Как это теперь разделить, а? Скажите мне, кто-нибудь.

Аня подошла и села рядом с ней на ступеньку. Молча. Она не взяла ее за руку и не сказала ничего утешительного, потому что утешительного не было.

— Лидия Петровна, отзовите заявление, — сказала она.

— Не отзовем, — ответил Игорь с травы.

— Игорь.

— Не в отзыве дело. — Он встал, отряхнул колени бесполезным движением. — Заявление зарегистрировано, проверка запущена, комиссия уже была. Оно теперь живет само. В четверг заседание. Я приду и скажу все, что написал, потому что это правда: мальчик три года был при мне. И вы, Анна Дмитриевна, тоже скажете правду, и правда ваша будет такая: сутки через двое, чужая старуха с четвертого этажа и съемная квартира.

— Ты этого хочешь? — тихо спросила Аня.

Игорь долго смотрел на нее.

— Я хочу, чтобы хоть раз в жизни все было по правилам, — сказал он. — Меня по правилам не судили. Мальчика по правилам не растили. Пусть хоть в четверг будет по правилам, а там как решат.

Артем достал телефон. Он вытер его о единственный сухой кусок рубашки, отошел на три шага к забору и набрал номер.

— Аркадий Ильич. Ковалев. Извините, что не в рабочее время. — Пауза. — Я звоню предупредить. Сегодня вечером я передаю в следственный комитет и в редакцию материалы по делу восемнадцатого года. По делу Демина. Там фигурирует мой отец, и там фигурирует состав.

В трубке заговорили. Заговорили громко, Аня слышала жестяное дребезжание за десять шагов.

— Я понимаю, — сказал Артем. — Я понимаю, что это ваше имя тоже. Вы были в совете директоров. — Пауза. — Аркадий Ильич, я не прошу разрешения, я ставлю в известность.

Он слушал еще секунд двадцать. Потом сказал:

— Значит, выходите. Квартал я достраиваю один. — И убрал телефон.

Он вернулся к машине. Губа у него распухла, и когда он заговорил, слова выходили смазанными.

— Он выходит из проекта, — сказал он буднично. — Это сорок процентов финансирования и мое личное поручительство по кредиту. К декабрю я останусь без половины компании, и это в лучшем случае.

— Зачем? — спросил Игорь.

— Что зачем?

— Зачем ты это сделал? Ты мне доказал, что не отец мне ничего не должен. Тебе достаточно было положить эту коробку в сейф. Никто бы не узнал. — Игорь мотнул головой. — Я вчера просчитал все твои ходы, Ковалев. Ты мог меня закопать за полдня: у меня непогашенная, я вывез чужого ребенка без согласия матери. Ты мог позвонить кому надо, и я бы к вечеру ехал обратно. Вот что сделал бы твой отец.

— Знаю, — сказал Артем. — Я об этом думал всю дорогу сюда. Сто километров думал.

— И?

— И решил, что не хочу быть человеком, который об этом думает всю дорогу. — Он открыл дверцу. — Миша! Поехали домой.

Мальчик вышел из дома с пакетом пирогов, который сунула ему в руки Лидия Петровна, и с картонной коробкой из-под ботинок, в которой было проделано десять дырок карандашом.

— Дядя Гоша сказал, я могу взять Дыма, — сообщил он, ни на кого не глядя. — Он все равно вернется сюда, они всегда возвращаются. Но пусть сначала поживет у нас.

Он сел в машину и всю дорогу держал коробку на коленях, наклонившись над ней, и что-то тихо в нее говорил.

Во двор своего дома они въехали в темноте. У подъезда, под фонарем, стояла незнакомая женщина в шубе, с папкой под мышкой, и притопывала от холода.

— Соколова? — спросила она. — Я Раиса Федоровна. Хозяйка ваша.

— Здравствуйте. Что-то случилось?

— Случилось. — Женщина протянула ей сложенный вдвое лист. — Освобождайте к первому. Тут уведомление, все по договору, за тридцать дней предупреждаю, как положено.

Аня взяла бумагу, но не развернула.

— Раиса Федоровна, я плачу вовремя. Три года ни дня просрочки.

— Платите вы вовремя, — согласилась женщина. — Восемнадцать тысяч. А квартира стоит тридцать пять, милочка, и стоила все три года. Разницу мне доплачивал один человек, каждый месяц, наличными, на этой самой лавке. — Она кивнула на лавку у подъезда. — А сегодня утром пришел и сказал, что больше не будет.

## Глава 11. Все, что я могу тебе оставить

Заседание назначили на десять утра, в кабинете двести четыре, где вдоль стены стояли одинаковые стулья, а на подоконнике умирала герань в горшке из-под майонеза.

Аня пришла в половине десятого. Она была в единственном своем деловом костюме, купленном шесть лет назад на защиту диплома в колледже, и всю ночь гладила Мишке рубашку, хотя Мишку на заседание не звали.

Игорь Демин сидел на дальнем стуле, в пиджаке, гладко выбритый, и на коленях у него лежала синяя папка. Мать он не привел.

Артем вошел без двух минут десять. Губа у него зажила, но след остался, а вместо пальто на нем была куртка, и Аня почему-то зацепилась именно за куртку.

— Ты продал пальто? — спросила она тихо.

— Я продал квартиру, — сказал он. — Пальто в химчистке, его после драки не отстирать.

Гущина открыла папку.

— Итак. Проверка по заявлению Демина Игоря Леонидовича в отношении несовершеннолетнего Соколова Михаила Артемовича. Заявитель, вам слово.

Игорь встал.

— Я подтверждаю все, что написал, — сказал он. — С октября две тысячи двадцать третьего я фактически участвовал в содержании и воспитании ребенка. Продукты, одежда, доплата за аренду жилья, сопровождение в школу и из школы, присутствие в квартире в ночные смены матери. Чеки в приложении, тридцать восемь листов.

— И на основании этого вы просили?

— Я просил рассмотреть вопрос об определении места жительства ребенка. — Игорь помолчал. — Я это отзываю.

Гущина подняла брови.

— Заявление отозвать нельзя, проверка уже проведена. Но ваша позиция фиксируется. Основание?

— Основание такое. — Он говорил ровно, как читает человек, который восемь лет составлял документы, а потом три с половиной года их не составлял. — Я подавал это заявление, считая, что мать ребенка виновна передо мной. Позавчера мне стало известно, что это не так. Мои претензии были адресованы не тому человеку. — Он посмотрел на Аню. — И к ребенку они отношения не имели вообще. Я использовал мальчика как рычаг. Это все, что я хочу сказать.

Он сел.

— Ковалев Артем Викторович, вы заявлены как отец. Документально это подтверждено?

— Отчество в свидетельстве. Больше ничего. — Артем встал и выложил на стол папку. — Здесь заявление об установлении отцовства, поданное вчера через суд, копия с отметкой о приеме. Здесь справка о моих доходах за три года. И здесь, — он положил сверху серые страницы на завязках, — соглашение от девятого сентября две тысячи восемнадцатого года, по которому мой отец выплатил Анне Дмитриевне двести тысяч рублей за обязательство не сообщать мне о рождении ребенка.

В кабинете стало очень тихо. Практикантка перестала писать.

— Артем Викторович, — осторожно сказала Гущина, — вы понимаете, что этот документ характеризует мать не лучшим образом?

— Понимаю.

— Тогда зачем?

— Затем, что он характеризует мою семью еще хуже, — сказал Артем. — И затем, что вы все равно об этом узнаете: со вчерашнего дня по этому делу работает следственный комитет, а с сегодняшнего утра оно в газете. — Он положил ладонь на папку. — Наталья Борисовна, я не прошу отдать мне ребенка. Я прошу зафиксировать, что у ребенка есть отец, который платежеспособен, находится рядом и берет на себя все, что положено, а с января еще и то, что не положено. Мать вырастила его одна в условиях, которые создала не она.

Гущина сняла очки и потерла переносицу.

— Анна Дмитриевна. Вам есть что добавить?

Аня встала. Она подготовила речь, три листа, всю ночь между рубашкой и глажкой. И не сказала из нее ни слова.

— Я взяла деньги, — сказала она. — Мне было девятнадцать, и я взяла деньги, чтобы родить. Я не буду говорить, что у меня не было выбора, выбор был: я могла не подписывать бумагу и родить все равно. Я подписала, потому что мне было страшно. Восемь лет я думала, что расплатилась за это одна. Оказалось, за это сидел человек, которого я не узнавала в лифте. — Она повернулась к Игорю. — Простите меня.

Игорь смотрел в пол.

— Что до заседания, — сказала Аня. — С понедельника я перевожусь в поликлинику на Восьмое Марта, пятидневка, без ночей, оклад меньше на девять тысяч. Договор аренды у меня расторгнут, но новую квартиру я сняла, в том же районе, чтобы сын не менял школу. Больше мне сказать нечего, кроме одного. Он привык засыпать, когда я ему читаю. Он не любит, когда читают с выражением, он говорит, что тогда неправда. Вот это, наверное, единственное, что у меня есть в мою пользу.

Решение зачитали через сорок минут.

Ребенок остается с матерью. Рекомендовано: оформить порядок общения с отцом, привести жилищные условия в соответствие, встать на учет к участковому психологу на три месяца. Сигнал признать частично подтвердившимся в части ночного отсутствия матери, дело закрыть.

В коридоре Игорь догнал ее у лестницы.

— Анна Дмитриевна.

— Игорь Леонидович, — сказала она. — Может, хватит?

— Хватит, — согласился он. Помолчал. — Я уезжаю. Мне назначили пересмотр, но это долго, полгода минимум, и в этом городе я больше не могу, тут каждый двор мой. Мать остается, она за квартиру держится. Вы ее не гоните, если что.

— Она мне не чужая, — сказала Аня. — Она моего сына три года кормила.

Он кивнул. Пошел вниз и с середины пролета обернулся.

— Окно ему откройте пошире, — сказал он. — В форточку он не попадет, собьет стекло. И предупредите мальчика заранее, за день. Чтобы не как гром среди ясного неба.

Дым улетел через два дня, в субботу утром. Мишка распахнул окно, чтобы вытряхнуть скатерть, и голубь вышел у него из-под руки, поднялся над домом, сделал круг и ушел на восток, к соснам.

Мишка ревел час. Потом сел писать письмо дяде Гоше на Красный Бор, с вопросом, долетел или нет.

Ответ пришел через неделю, на открытке с видом другого города: «Долетел в тот же день. Сел на леток и три часа орал. И. Д.»

В ноябре они переезжали.

Двушка на Заводской была хуже прежней: первый этаж, окна во двор, кухня шесть метров и запах чужого ремонта. Зато школа через дорогу и до поликлиники девять минут пешком.

Артем таскал коробки сам, без грузчиков, потому что грузчики стоили восемь тысяч, а восемь тысяч теперь считались. Он снял часы, чтобы не мешали, и Аня, разбирая посуду, поймала себя на том, что смотрит на его пустое запястье.

— Слушай, — сказала она. — А правда, что все ушло?

— Не все. — Он поставил коробку с книгами и разогнулся. — Лаврентьев вышел, банк потребовал досрочно, я закрыл поручительство квартирой и продал долю в двух проектах. Осталась «Сфера» и один квартал на набережной, который я достраиваю. Раньше у меня было четыреста человек, теперь сорок. Раньше я не знал, сколько стоят грузчики.

— И как?

Артем подумал.

— Легче, — сказал он. — И это меня пугает больше всего остального.

Мишка влетел в комнату с фонариком в руке.

— Пап! Тут в подвале решетка, а за решеткой кот! Он живет там! Ему надо еды!

— Показывай.

Они ушли вдвоем, и Аня осталась одна между коробок, и в этот момент у нее зазвонил телефон, и незнакомый номер оказался тетей Зиной из другого города, соседкой снизу, которая двадцать лет живет под Еленой Сергеевной.

— Деточка, я номер у нее в книжке нашла, ты уж прости старуху. Скорую я вызвала. Инфаркт у ней. Третья городская, кардиология.

Аня приехала первой. Артем застрял на выезде из города, а она села в автобус и через два часа уже надевала бахилы в приемном покое, показывая свое медсестринское удостоверение, которое, впрочем, здесь ничего не значило.

Елена Сергеевна лежала в четырехместной, у окна, серая, с кислородными усами и катетером в тыльной стороне ладони. Капельница подтекала. Аня, не спрашивая ни у кого разрешения, поправила зажим, подтянула лейкопластырь и подложила под руку сложенное полотенце.

Старуха открыла глаза.

Несколько секунд она смотрела бессмысленно, потом узнала, и по ее лицу пошло такое, что Аня взяла ее за руку раньше, чем успела подумать, надо ли.

— Аня.

— Лежите. Вам нельзя говорить.

— Я тебе письма...

— Я знаю. Лежите.

— Все три, — сказала Елена Сергеевна и заплакала. — Все три, деточка, и еще открытку. Я их читала. Каждый год перечитывала, в марте, у меня в марте день рождения, и я себе такой подарок делала.

Аня сидела рядом и держала ее руку, и внутри у нее ничего не поднималось: ни прощения, ни ненависти. Была пустая усталая ровность, как после суток в приемном покое.

— Вы понимаете, что вы сделали? — спросила она.

— Понимаю.

— Хорошо, — сказала Аня. — Тогда лежите и выздоравливайте. Мишке нужна бабушка. Не потому, что вы заслужили, а потому что у него больше нет.

Артем приехал через сорок минут. Он вошел в палату, посмотрел на мать, на Аню, на капельницу и вытащил из внутреннего кармана куртки конверт.

— Твое, — сказал он матери. — Отдаю.

Внутри лежало письмо, написанное восемь лет назад мелким торопливым почерком, скомканное однажды в кулаке и потом расправленное, разглаженное чем-то теплым, с сеткой заломов по всему листу, как карта рек.

— Я его сохранил, — сказал он Ане, не поворачиваясь. — В ту ночь скомкал, а утром достал из мусорного ведра и утюгом. Не знаю зачем.

В декабре выпал снег, сразу и много, и город стал тише.

В субботу они втроем ходили в зоопарк, потому что Мишка требовал проверить, толстеет ли медведь к зиме. Медведь лежал. Ждали двадцать минут, медведь не вставал.

— Он встанет, — сказал Мишка. — Просто надо подождать до двенадцати.

— А если не встанет?

— Тогда придем еще раз.

Потом Мишку забрала Лидия Петровна, у которой были пироги и своя договоренность с Аней, оформленная теперь как положено, на бумаге, с подписями и с указанием, кто кому кто.

А они пошли пешком через сквер у детской библиотеки.

Клен стоял голый, черный, в снегу до середины ствола. Под ним была лавка, с которой кто-то смахнул снег ладонью и не сел.

— Здесь я тебе сказала, что убью тебя, если это ловушка, — сказала Аня.

— Помню.

— Не убила.

— Заметил.

Они остановились. Артем достал из кармана плоскую жестяную коробку из-под монпансье и открыл.

Внутри лежали часы с треснувшим стеклом и остановившимися стрелками.

— Это Мишке, — сказал он. — Когда ему будет восемнадцать. Я подумал и решил не чинить. Пусть достанутся как есть, с трещиной, и пусть он спросит откуда. Я к тому времени придумаю, как рассказать.

Аня взяла коробку, закрыла, отдала обратно.

— Расскажешь как было. Он поймет, он у нас логик.

— Он у нас, — повторил Артем.

Он произнес это медленно, будто пробовал каждое слово отдельно, и Аня вдруг поняла, что за все восемь лет никто, ни разу, ни одна живая душа не говорила ей «у нас».

— Аня. — Он смотрел на нее сверху вниз, с высоты своего роста, и снег садился ему на плечи. — Я не буду говорить про восемь лет. Я про них наговорился. Я хочу сказать другое: у меня сейчас нет ни половины компании, ни квартиры, ни отцовского имени, которое можно было бы произносить с гордостью. Все, что я могу тебе оставить, это себя, и то не целиком, потому что часть меня теперь навсегда занята вот этим мальчиком.

— Я знаю, — сказала она.

— Ты не дослушала.

— Дослушала. — Аня шагнула к нему. — Восемь лет назад ты промолчал за дверью кабинета, и я это тебе никогда не забуду. Но ты приехал в десять утра, когда я была уверена, что не приедешь. Знаешь, чем взрослый мужчина отличается от мальчишки? Мальчишка обещает. Взрослый приезжает.

Она взяла его за отвороты куртки и притянула к себе, и он наклонился, и это было совсем не так, как под тем, другим кленом, в другом городе, восемь лет назад. Тогда было горячо, глупо и наспех. Теперь было холодно, снежно и очень спокойно, и от этого спокойствия у нее наконец отпустило под ребрами то, что не отпускало с осени.

Домой шли долго. У самого подъезда Аня вспомнила и остановилась.

— Слушай. Мишка вчера вывернул карманы куртки, и там была твоя визитка. Мятая вся, в крошках. Он ее с октября носит.

— Зачем?

— Я спросила. Он сказал: если потеряюсь, покажу тете в метро, и она позвонит папе.

Артем постоял.

— Он с октября носит в кармане мой номер, — сказал он.

— С октября.

Тридцать первого декабря, за час до боя курантов, Мишка залез на табуретку, чтобы дотянуться до верхних шаров на елке, и оттуда, сверху, объявил:

— Я решил. Я буду Ковалев.

Взрослые переглянулись.

— Ты подумал? — спросила Аня. — Придется менять документы, в школе привыкли к Соколову.

— Подумал. — Мишка повесил шар и взялся за второй. — Я так считаю: Михаил Артемович Соколов это когда папа не знал. А Михаил Артемович Ковалев это когда знает.

Он повесил последний шар, слез с табуретки и убежал в комнату за гирляндой.

Аня посмотрела на Артема. Артем смотрел в пустой дверной проем, за которым только что скрылся его сын, и молчал, и спрашивать, о чем он молчит, ей было не нужно.