# Одна ночь на Мальдивах (фрагмент)

Эмилия Ветрова

Марина сбежала на Мальдивы, чтобы забыть. Позади — разорванная помолвка, город, где каждый угол напоминает о предательстве, и тихое обещание никогда больше не верить красивым словам.Одна ночь. Она позволила себе всего одну ночь с незнакомцем в расстёгнутой белой рубашке, чей смех растворялся в шуме прибоя, а взгляд обещал то, во что она запретила себе верить. На рассвете она собиралась уехать и не оглядываться.Но у океана свои планы. Оказалось, что случайный мужчина с закатного пляжа — вовсе не случайный, а его нежность на террасе виллы над водой скрывала тайну, ради которой он и оказался рядом. И то, что должно было закончиться с первыми лучами солнца, только начинается — с горькой правды на рассвете, которую Марине придётся выбрать: поверить снова или бежать до конца.Сможет ли она снова открыть сердце — или страх окажется сильнее притяжения? Тёплая, чувственная история о побеге, страсти и втором шансе под тропическим закатом.16+

# Одна ночь на Мальдивах. Эмилия Ветрова

## Глава 1. Лепестки на закате

Солнце падало в океан медленно, будто не хотело уходить. Марина стояла у самой кромки воды, и теплая волна лизала ее босые ступни, унося песок из-под пальцев. Небо горело розовым, золотым, тем невозможным оранжевым, какой бывает только здесь, на краю света, где заканчивается все привычное и начинается что-то еще.

Три дня она уже жила этим цветом. Три вечера подряд приходила на этот же участок пляжа, садилась на еще теплый песок и смотрела, как солнце тонет в воде, будто хотела запомнить, что закат может быть красивым, а не просто концом дня, после которого опять наступает пустая ночь. В первый вечер она плакала, не стесняясь никого, потому что вокруг были только чужие, отдыхающие семьи, которым не было до нее никакого дела. Во второй вечер она уже не плакала, просто сидела и слушала, как шумит прибой. Сегодня, на третий, она впервые за долгое время поймала себя на мысли, что дышит спокойно.

Позади остался город, в котором каждый угол напоминал о том же самом. Кофейня, где Дмитрий делал предложение, стоя на одном колене, пока официанты хлопали и кто-то снимал это на телефон. Квартира, в шкафу которой полгода провисела ее половина одежды, а теперь висела пустота, потому что вещи она увезла к родителям, а вот привычку открывать этот шкаф увезти не смогла. Кольцо, которое так и не успела вернуть, лежало на дне косметички, завернутое в бумажную салфетку, будто она боялась, что оно оживет и снова окажется на пальце.

Дмитрий ушел красиво, как умел делать все. С чужими духами на воротнике рубашки, которую она сама гладила накануне. Со словами о том, что она сама во всем виновата, что с ней невозможно, что она слишком закрытая, слишком настороженная, слишком много помнит и слишком мало прощает. Марина тогда не нашлась, что ответить. Только смотрела на воротник и считала, сколько дней осталось до свадьбы, которую теперь предстояло отменять. Восемьдесят три. Она до сих пор помнила эту цифру так же четко, как номер своего паспорта.

Билет в один конец она купила за сутки до вылета, ночью, в темноте кухни, при свете одного только экрана телефона, чтобы не разбудить маму. Ткнула в первое направление, где было тепло и куда не нужна виза дольше недели. Мальдивы. Она даже не была уверена, что умеет произносить название острова, на котором окажется. Собрала чемодан за двадцать минут, оставила на столе записку из трех слов и уехала в аэропорт на такси, глядя в окно на город, который перестал быть ее домом задолго до того, как она это признала.

И вот теперь она стояла по щиколотку в теплой воде чужого океана и училась заново дышать.

— Осторожно, унесет, — раздался голос за спиной.

Она не успела ответить, он подхватил ее за талию, отступая от накатившей волны, и Марина засмеялась, сама не понимая почему. Смех вырвался раньше, чем она успела ему помешать, легкий, короткий, будто из нее вытряхнули что-то, что копилось там неделями.

— Я умею плавать, — сказала она, все еще смеясь, и обернулась.

Незнакомец. Загорелый, в белой льняной рубашке, расстегнутой так, что ветер трепал ее полы, открывая ключицы и полоску шеи, тоже тронутую солнцем. Темные волосы, влажные то ли от моря, то ли от вечерней духоты, зачесаны небрежно, будто он последний час провел, ныряя, а не готовясь к встрече с кем-либо. Он был из тех мужчин, на которых сначала смотришь мельком, а через секунду ловишь себя на том, что смотришь снова, дольше, чем прилично.

— А я не рискнул проверять, — он не спешил убирать руку с ее талии, хотя волна давно откатилась. — Слишком красивый закат, чтобы портить его спасательной операцией. Представьте заголовок в местной газете: турист утонула в тридцати сантиметрах воды, любуясь видом. Это же позор для всего океана.

— Может, я как раз хотела красиво утонуть. Драматично. Чтобы потом писали романы.

— Тогда вам стоило выбрать течение погорячее. Здесь и не разгонишься.

Он наконец отпустил ее, отступил на полшага, и Марина, неожиданно для себя, тут же почувствовала нехватку этой руки на своей талии, будто там, где она была, осталось теплое пятно. Она отогнала эту мысль так резко, что почти испугалась собственной резкости.

Мимо, шаркая по мокрому песку, прошел мальчишка-разносчик с корзиной, полной лепестков орхидей, которые он рассыпал за небольшую плату для тех, кто хотел эффектных фотографий на фоне заката. Белые и фиолетовые лепестки цеплялись за пену прибоя и уплывали в темнеющую воду, кружась, как маленькие лодки без курса. Один лепесток, гонимый ветром, опустился Марине на плечо и застрял в волосах. Мужчина протянул руку и осторожно снял его двумя пальцами, не сводя с нее взгляда, будто это было самое естественное движение на свете.

— Артур, — представился он, разжимая пальцы и позволяя лепестку упасть в воду.

— Марина.

— Марина, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Морское. Вам подходит.

— А вам идет умение появляться из ниоткуда именно тогда, когда женщина стоит одна на пляже и думает о чем-то грустном.

— Это было так заметно?

— У вас было такое лицо, — она чуть склонила голову, разглядывая его в ответ, потому что он позволил себе разглядывать ее первым. — Лицо человека, который специально ищет женщин с грустными лицами.

Он рассмеялся, коротко и легко, и в этом смехе не было ни капли неловкости, только веселье пополам с чем-то, что Марина не сумела бы назвать, если бы ее спросили. Может быть, интерес. Может быть, узнавание.

— Виноват. Просто у грустных лиц на закате самые интересные истории. У счастливых обычно все просто: отпуск, солнце, коктейль с зонтиком. А вот грустное лицо на фоне такого неба — это уже роман. Хочется дочитать.

— А если я не дам вам читать дальше первой главы?

— Тогда буду думать над сюжетом сам. И, зная себя, придумаю что-нибудь гораздо хуже, чем есть на самом деле. Так что лучше расскажите правду, чтобы пощадить мое воображение.

Марина покачала головой, но губы сами собой дрогнули в улыбке. Она приехала сюда одна три дня назад, купила билет в один конец за сутки до вылета, когда стало невыносимо смотреть на пустую половину шкафа и на кольцо, которое так и не успела вернуть. И вот теперь стояла на песке с мужчиной, которого видела впервые в жизни, и вместо того, чтобы уйти, как поступила бы разумная Марина, осталась слушать, как он шутит о ее грусти, будто это была не рана, а просто интересная деталь биографии.

— Здесь всегда так? — спросила она, кивнув на пылающий горизонт, чтобы не отвечать на настоящий вопрос.

— Каждый вечер по-разному. Океан не умеет повторяться, сколько бы туристы ни хотели купить одинаковую открытку. — Артур помолчал, глядя туда же, куда смотрела она, и на секунду его лицо стало серьезным, без тени той легкости, с которой он шутил минуту назад. — Иногда мне кажется, это единственное честное, что здесь есть. Все остальное можно купить, заказать, забронировать. А закат никому не принадлежит.

— Вы говорите как человек, который здесь не в отпуске.

Что-то мелькнуло в его взгляде, быстрое, как рыба под поверхностью воды, и тут же спряталось за новой улыбкой.

— Я говорю как человек, который слишком много раз видел закаты за деньги других людей, — уклончиво ответил он. — Хотите, покажу место, где закат виден лучше всего? Тут недалеко, вилла на воде. Оттуда кажется, что стоишь прямо посреди неба, и никакой мальчишка с орхидеями не загораживает вид.

Разумная Марина, та, что осталась в холодном северном городе, за письменным столом в редакции, из которой она в итоге ушла, потому что не могла больше писать о чужих счастливых историях, сказала бы нет. Разумная Марина уже придумала бы десять причин уйти в номер, запереть дверь на цепочку и не открывать сердце ни на сантиметр, потому что в прошлый раз, когда она открыла его нараспашку, ей вернули его же, но с трещиной, которую не заклеить никаким скотчем.

Но та Марина осталась там, за восемь тысяч километров, вместе с кольцом в косметичке и восемьюдесятью тремя днями до несостоявшейся свадьбы. А эта, новая, легкая, пахнущая солью и свободой, вдруг поняла, что впервые за очень долгое время ей совсем не страшно. Страшно было тогда, дома, когда она боялась поднять глаза от воротника рубашки. Здесь, на песке, с незнакомцем, который снимал лепестки орхидей с ее волос, было что-то совсем другое. Легкое. Без обязательств. Без будущего, которое можно разрушить.

— Показывайте, — сказала она.

И пошла за ним по кромке воды, оставляя позади следы, которые тут же слизывал прибой, будто их никогда и не было. Лепестки орхидей плыли рядом, покачиваясь на мелкой волне, словно провожали ее до самого поворота тропинки. Артур шел чуть впереди, время от времени оборачиваясь, чтобы убедиться, что она еще рядом, и в этом жесте было что-то по-детски внимательное, совсем не похожее на уверенность мужчины, который явно привык добиваться своего.

Один раз он остановился у деревянного мостка, ведущего через мелкую протоку, и подал ей руку, хотя вода там едва доходила до щиколотки и никакой опасности не было. Марина взяла эту руку не потому, что нуждалась в помощи, а потому что хотела проверить, каково это, снова кому-то довериться хотя бы на три секунды перехода через ручей. Рука оказалась теплой и твердой, и Марина тут же отпустила ее на другом берегу, будто испугавшись, что задержится дольше положенного.

— Вы всегда так молчите, когда думаете? — спросил Артур, когда тропинка вывела их на деревянный настил, уходящий в сторону темнеющей лагуны.

— Я думаю, что не знаю о вас ничего, кроме имени, а уже иду смотреть закат на какую-то виллу.

— Справедливое замечание. Спрашивайте.

Он посмотрел на ее руку, лежавшую поверх перил мостка, чуть дольше, чем требовалось для случайного взгляда, и Марина машинально спрятала пальцы в кулак. На безымянном оставалась едва заметная бледная полоска, там, где полгода жило кольцо, и загар до сих пор не выровнялся. Она сама об этом почти забыла, пока не поймала его взгляд.

— Недавно сняли, — заметил он тихо, без всякого нажима, будто просто констатировал факт погоды. — Или потеряли.

— Или сняла и выбросила в океан, — ответила она резче, чем хотела. — Какая разница.

— Никакой, — легко согласился он. — Просто ваш палец на секунду выдал больше, чем вы, кажется, готовы рассказывать незнакомцам на пляже.

— А вы наблюдательны для человека, который якобы не в отпуске.

— Профессиональная деформация, — он улыбнулся, и разговор снова покатился по легкой колее, будто неловкого мгновения и не было. — Замечать детали. Иногда это мешает жить, знаете. Иногда, наоборот, единственное, что помогает.

Марина решила не развивать тему. Ей не хотелось, чтобы первый же вечер свободы превратился в допрос о разбитой помолвке, о восьмидесяти трех днях, о духах на чужом воротнике. Она сунула руку в карман легкого платья и кивнула на огни впереди, показавшиеся между пальмами.

— Вы здесь работаете или отдыхаете?

Он усмехнулся, глядя вперед, туда, где среди пальм уже виднелись огни свай.

— Скажем так, немного и то, и другое. Сегодня, впрочем, точно не работа. Сегодня только закат, который вот-вот закончится, и вы, которая, кажется, никуда не торопится.

Марина не стала уточнять дальше. Что-то в его голосе подсказывало, что вопрос ему не понравился, хотя лицо оставалось все таким же открытым, все такой же легкой была улыбка. Она списала это на усталость от расспросов, каким наверняка подвергается каждый привлекательный мужчина на курорте, и просто пошла дальше, туда, где небо действительно, кажется, спускалось прямо в океан.

Она не знала, что эта ночь перечеркнет все, во что она успела разучиться верить.

## Глава 2. Одна ночь

Вилла стояла на сваях прямо над лагуной, деревянный настил, широкая терраса и вода, темная и теплая, дышавшая под ногами сквозь щели досок. Артур зажег фонари вдоль перил, один за другим, и их отражения задрожали на поверхности океана длинными золотыми змейками, будто кто-то рассыпал по воде расплавленный металл.

— Ты живешь здесь? — спросила Марина, оглядывая террасу, плетеные кресла, низкий столик из темного дерева, на котором уже стояли два бокала, будто их появления здесь ждали заранее.

— Скажем так, я здесь по работе, — он улыбнулся уклончиво и протянул ей бокал с чем-то холодным, пахнущим лаймом и мятой. — Но сегодня работы нет. Сегодня есть только закат, который уже закончился, и ты, которая никуда не торопится.

Она села в одно из кресел, поджав ноги, и позволила себе на минуту забыть, что несколько часов назад она даже не знала имени этого человека. В такие минуты, думала она, легче всего поверить, что жизнь можно начать заново, просто сменив географическую широту.

Они говорили долго. О странах, в которых были порознь и, как оказалось, чуть не встретились дважды, один раз на одной и той же конференции в Лиссабоне, куда Марина ездила писать репортаж, а Артур, по его словам, приезжал по каким-то своим делам, которые снова остались без подробностей. О том, как пахнет дождь в разных широтах, будто это была отдельная наука, которую оба изучали годами. Артур утверждал, что дождь в тропиках пахнет землей и раскаленным асфальтом одновременно, а Марина настаивала, что настоящий дождь пахнет только там, у нее на родине, мокрыми тополями и остывающим железом крыш.

— В Лиссабоне я тебя не запомнила, — призналась она. — Значит, ты был не самым запоминающимся мужчиной в зале.

— Обидно. А я, между прочим, стоял у фуршетного стола и разглядывал женщину в зеленом платье, которая яростно спорила с кем-то по телефону, вместо того чтобы есть канапе.

Марина замерла с бокалом у губ.

— У меня было зеленое платье. Я тогда ругалась с редактором из-за гонорара.

— Вот видишь. Значит, мы уже когда-то стояли в одной комнате, просто оба были заняты не тем.

— Может, это судьба опоздала на два года.

— Или подождала, пока ты снимешь кольцо, — сказал он вдруг тихо и без улыбки, и тут же, будто испугавшись собственных слов, отвел взгляд к океану. — Прости. Это было лишнее.

Марина промолчала. Ей стоило рассердиться, стоило встать и уйти, потому что чужой человек не имел права так точно попадать в больное место с первого раза. Но вместо злости она почувствовала странное облегчение, будто кто-то наконец назвал вещи своими именами, не заставляя ее произносить их вслух самой.

— Расскажи про свой город, — попросил он, подливая себе вина, явно желая увести разговор в сторону. — Не про погоду. Про себя в нем.

Марина не сразу нашлась с ответом. Она рассказала про редакцию, из которой ушла полгода назад, где писала колонки про чужие свадьбы, чужие путешествия, чужое счастье, аккуратно упакованное в полторы тысячи знаков с фотографией. Про то, как в какой-то момент поняла, что не может больше сидеть в кафе напротив очередной невесты и записывать, как та выбирала платье, потому что сама начала задыхаться от одной мысли о свадебных салонах. Про то, как разучилась спать в тишине, потому что тишина в последние месяцы почему-то стала громче любого шума.

— А ты почему ушла? — уточнил Артур. — Из редакции. Не из-за платьев же.

— Из-за платьев, — соврала она наполовину, наполовину сказала правду, потому что не была уверена, где заканчивается одно и начинается другое.

На самом деле все было сложнее. Ее лучшая подруга Алла, с которой они начинали в редакции вместе, еще год назад говорила ей: уходи, пиши свое, у тебя же дневники толще романов, чего ты боишься. Марина отмахивалась, говорила, что свое писать страшнее, чем чужое, потому что чужое можно бросить на середине и никто не заметит, а свое бросить нельзя, оно будет напоминать о себе из ящика стола до конца жизни. Она так и не рассказала Артуру про эти дневники, про черновик романа, который начинала три раза и три раза стирала, испугавшись собственной откровенности. Вместо этого она просто пожала плечами.

— Устала быть свидетелем чужого счастья, — сказала она. — Знаешь, это утомляет сильнее, чем кажется. Смотреть, как люди находят своих людей, и каждый раз улыбаться в объектив, будто тоже за них рада.

— А ты не рада?

— Была. Долго была. — Она покрутила бокал в пальцах, глядя, как в нем дрожит отражение фонаря. — А потом стало казаться, что это все происходит с кем угодно, только не со мной. Что я умею только описывать чужие свадьбы, а свою собственную организовать не сумела.

Она осеклась, поняв, что сказала больше, чем планировала, и быстро отпила из бокала, чтобы заполнить паузу хоть чем-то.

Она не говорила про Дмитрия, ни разу не назвала его имени, обходила его стороной так аккуратно, будто он был ямой на знакомой дороге, которую можно объехать, если помнить о ней достаточно твердо. Но Артур, кажется, все равно чувствовал тень за ее словами. Он ни разу не спросил напрямую, кто оставил ту бледную полоску на ее пальце, только слушал внимательнее, чем требовал обычный разговор на первом свидании, если это вообще можно было назвать свиданием.

Где-то за пальмами заиграла тихая музыка, кто-то из соседних вилл включил проигрыватель, и звук долетал сюда обрывками, смешиваясь с шумом прибоя. Официант в белой рубашке принес блюдо с нарезанными манго и питахайей, поставил его на столик и исчез так неслышно, что Марина не успела его поблагодарить.

— Ты от чего-то бежишь, — сказал Артур тихо, когда небо окончательно почернело и высыпали звезды, такие густые и низкие, что казалось, до них можно дотянуться рукой с террасы. — Я не спрашиваю от чего. Просто знаю этот взгляд. Сам такой ношу.

— И от чего бежишь ты?

Он не ответил. Только посмотрел на нее так, что Марина забыла собственный вопрос, забыла про манго на тарелке, про музыку за пальмами, про восемьдесят три дня, которые совсем недавно казались главной цифрой ее жизни. Между ними будто натянулась струна, тонкая, звенящая, и с каждой минутой ее звук становился все громче, заглушая даже океан.

— Ты не ответил, — напомнила она шепотом, потому что говорить громче почему-то расхотелось.

— Не сегодня, — так же тихо сказал он. — Сегодня я хочу быть просто мужчиной на террасе, а не тем, кто отвечает на неудобные вопросы.

Он поднялся с кресла, подошел ближе и сел на подлокотник ее кресла, так что их плечи почти соприкоснулись. Он убрал прядь волос с ее лица, медленно, будто давая ей время отстраниться, если она захочет, и от одного этого касания по коже пробежала теплая волна, похожая на здешний океан, который никогда не бывает по-настоящему холодным.

— Мне не стоит здесь оставаться, — прошептала Марина, не двигаясь с места, хотя каждое слово давалось ей все труднее.

— Я знаю, — так же тихо ответил Артур. — И все же ты осталась.

Ветер качнул фонари, и золотые змейки на воде задрожали сильнее. Где-то далеко пробили полночь корабельные склянки, звук долетел от причала, тонкий и хрупкий, и растворился в шуме прибоя раньше, чем Марина успела сосчитать удары. Она смотрела на этого мужчину, которого знала всего несколько часов, и понимала, что боится не его. Боится себя, того, как отчаянно ей хочется хоть раз перестать защищаться, хоть на одну ночь забыть, что доверие всегда заканчивается воротником чужой рубашки.

Она подумала о городе, где сейчас, наверное, шел дождь, о пустом шкафу, о матери, которая звонила каждый день и не решалась спросить напрямую, все ли с ней в порядке. Подумала, что там, дома, она разучилась быть смелой. А здесь, на скрипучем настиле над теплой водой, смелость почему-то снова стала возможна.

— У меня одно условие, — сказала она, и голос дрогнул, хотя она изо всех сил старалась, чтобы он звучал ровно. — Одна ночь. Утром я уеду, и мы никогда больше не увидимся. Никаких имен в телефоне, никаких обещаний, никаких завтраков с планами на будущее. Просто сегодня.

Что-то мелькнуло в его глазах, то ли боль, то ли облегчение, она не разобрала, слишком быстро он справился с лицом, вернув ему прежнюю мягкую уверенность. Артур медленно кивнул, будто соглашался не только с ее словами, но и с чем-то своим, невысказанным.

— Одна ночь, — повторил он. И добавил чуть слышно, почти для себя, так тихо, что она не была уверена, расслышала ли правильно: — Если сможешь потом уйти.

— Я всегда ухожу, — ответила она с горечью, которую не успела спрятать. — Это единственное, что у меня получается в последнее время очень хорошо.

— Тогда уходи красиво, — сказал он. — На рассвете. Пока я сплю, если хочешь, чтобы было легче. Только сегодня, пожалуйста, останься.

Она посмотрела на него долгим взглядом, пытаясь понять, что в его лице настоящее, а что вежливая маска человека, привыкшего добиваться своего. Не нашла ответа и решила, что на одну ночь можно позволить себе не искать. Восемьдесят три дня она провела, разбирая по косточкам каждое слово другого мужчины, ища в нем фальшь задним числом. Сегодня ей хотелось просто поверить, хотя бы на несколько часов, не проверяя, не взвешивая, не готовя себя заранее к разочарованию.

Он не стал спорить. Только притянул ее к себе, осторожно, будто она была чем-то, что легко разбить, и мир сузился до тепла его рук, до запаха моря и льна, до стука двух сердец, которые вдруг сбились в один ритм, будто давно к этому шли. Фонари качались над темной водой, отбрасывая дрожащие блики на потолок террасы. Где-то в стороне продолжала играть чужая музыка, тихая, почти неслышная, но Марина уже не различала слов песни, не различала ничего, кроме тепла рядом и голоса, который шептал что-то ласковое ей в волосы.

Марина закрыла глаза и позволила себе то, чего так долго боялась, просто быть счастливой. Хотя бы до рассвета, хотя бы одну ночь, без обещаний и без будущего, которое можно было бы разрушить. Она не думала в эту минуту ни о Дмитрии, ни о кольце в косметичке, ни о восьмидесяти трех днях. Впервые за долгие месяцы в ее голове не было вообще ничего, кроме теплого воздуха, шума прибоя под сваями и уверенности, что где-то за это придется заплатить, но эта мысль тоже растворилась, не оставив и следа, растаяла вместе с последними каплями рассудительности, на которую она еще недавно так гордилась.

Она не подозревала, что рассвет принесет не расставание, а начало.

## Глава 3. Рассвет все изменит

Марина проснулась от того, что солнце пробилось сквозь легкие занавески и легло теплой полосой на подушку. Несколько секунд она лежала неподвижно, разглядывая, как пылинки танцуют в этом луче, и не сразу вспомнила, где находится. Потом вспомнила все разом, и по телу прошла теплая, почти стыдливая волна.

Место рядом было пустым. Только вмятина на подушке да сложенная записка на прикроватном столике, придавленная сверху раковиной, которую, видимо, Артур подобрал где-то по дороге: "Спустился за кофе. Не убегай без меня. А."

Она улыбнулась, потом тут же одернула себя, будто улыбка была нарушением договора. Одна ночь. Так они условились еще вчера, на террасе, под качающимися фонарями, и она сама придумала это правило, сама произнесла его вслух, значит, сама и должна была его соблюдать. Марина села, откинула тонкую простыню и на мгновение позволила себе просто посидеть, слушая, как внизу, под сваями, плещется вода, обычная, будничная, будто вчерашнего шторма чувств никогда и не было.

Она быстро оделась, отыскала платье, брошенное вчера на плетеный стул, подхватила сумку и вышла на террасу, чтобы уйти, пока не стало слишком поздно, пока сердце не решило за нее что-нибудь неразумное. По дороге к двери она поймала свое отражение в узком зеркале у шкафа и на секунду не узнала себя: волосы растрепаны, губы будто чуть припухли от вчерашнего, а на лице то самое выражение, какое она видела у героинь собственных когда-то написанных статей про чужую свадебную ночь, и никогда не думала, что однажды увидит его на себе.

Она напомнила себе условия сделки, которую сама же и заключила. Одна ночь, ни имен в телефоне, ни завтраков с обсуждением планов. Она была почти горда собой за то, что проснулась первой, что успеет исчезнуть прежде, чем придется смотреть ему в глаза при дневном свете и решать, что делать с тем теплом, которое, кажется, никуда не делось даже с рассветом. Утренний воздух был свежим, почти прохладным, совсем не похожим на липкую духоту ночи, и лагуна за перилами блестела спокойным перламутровым светом, без единой волны, будто вчерашней грозы чувств никогда и не было.

И замерла.

На террасе, спиной к ней, стоял мужчина в деловой рубашке и говорил по телефону, резко, отрывисто, совсем не тем голосом, что шептал ей ночью что-то ласковое в волосы. Артур. Но не тот Артур, который снимал с ее плеча лепестки орхидей и признавался, что тоже от чего-то бежит. Этот стоял прямо, плечи расправлены, свободная рука сжата в кулак, и слова, долетавшие до нее сквозь шум прибоя, вдруг сложились в узор, от которого похолодело внутри.

— …да, объект я осмотрел, — говорил он в трубку тем самым тоном, каким, наверное, разговаривал на деловых встречах, тоном человека, привыкшего, чтобы его слушали без возражений. — Участок под застройку идеальный, но продавец тянет. Марина Соколова, наследница, единственная владелица. Мягкая, доверчивая, только что после разрыва, с ней будет несложно. Дайте пару дней, и подпись у нас в кармане.

Сумка выскользнула из ослабевших пальцев и глухо стукнула о доски настила.

Артур обернулся. Телефон замер у его уха на середине фразы. На секунду, всего на секунду, его лицо стало прежним, тем, ночным, живым, испуганным, будто мальчишка, которого застали за чем-то постыдным. А потом закрылось, будто ставни на окне захлопнули изнутри одним движением.

— Марина, подожди. Это не то, что ты…

Она не слышала продолжения, потому что в голове уже разматывался весь вчерашний вечер задом наперед, кадр за кадром, и каждый кадр теперь читался иначе. Как ловко он спросил про ее фамилию, будто невзначай, между разговором про дождь и про Лиссабон. Как аккуратно подвел разговор к бабушке, к дому у моря, который остался Марине по наследству и который она третий год не могла ни продать, ни привести в порядок, ни забыть. Она тогда сама, никем не подгоняемая, рассказала про участок над бухтой под Геленджиком, про старую дачу, доставшуюся от бабушки Валентины Петровны, про то, что застройщики звонят каждые полгода с предложениями, а она каждый раз вешает трубку, потому что не готова продавать последнее, что осталось от бабушкиного лета. Она выложила это все сама, легко, между двух бокалов, считая, что делится личным с человеком, которому доверяет.

— Соколова, — повторила она онемевшими губами. — Ты знал мое имя. Полное имя. Еще вчера на пляже, когда представился и даже не спросил фамилию, ты ее уже знал.

Все встало на места так стремительно, что закружилась голова. Вилла "по работе". Уклончивые ответы про заказчиков и объекты. То, как он ни разу не переспросил, где именно находится участок, будто это было ему уже известно заранее, с точностью до координат. То, как вчера, стоя на мостке, он произнес "или потеряли" про кольцо, будто заранее знал, что оно было и что его больше нет.

— Ты не случайно меня нашел, — сказала она тише, почти себе самой. — Ты специально выбрал этот пляж. Специально выбрал время.

— Выслушай, — он шагнул к ней, опустив телефон, и в голосе прорвалось что-то настоящее, отчаянное, совсем не похожее на деловой тон минуту назад. — Да, я приехал за подписью. Да, все началось как сделка, мне сказали, что здесь будет одинокая женщина, с которой легко договориться, и я, видит бог, рассчитывал именно на это. Но то, что было ночью, это не работа, слышишь? Я не играл. Я сам не понимаю, что со мной случилось, но клянусь тебе…

— Не надо, — она подняла руку, будто хотела остановить не только его слова, но и весь этот рассвет целиком, отменить его, вернуться в темноту, где еще можно было не знать правды. Внутри все дрожало, но голос вдруг стал ровным и холодным, как северное море, из которого она сбежала три дня назад. — Знаешь, в чем беда? Я почти поверила. Опять. Второй раз за полгода мужчина сначала получает от меня все, что хочет, а потом объясняет, что чувства были настоящими, просто заодно с делом. Тебе даже почти удалось меня убедить. Почти.

Она усмехнулась одними губами, вспоминая другого мужчину, за тысячи километров отсюда, который тоже когда-то умел говорить красиво, пока не понадобилось объяснять чужие духи на воротнике. Оказывается, мир полон людей, которые умеют так убедительно шептать в темноте, что забываешь спросить, зачем им это нужно.

Телефон в его руке ожил снова, настойчивая вибрация, чужой голос где-то там, на другом конце линии, требующий ответа, недовольный тем, что разговор оборвали на середине. Артур на миг опустил взгляд на экран, всего на миг, будто рефлекс оказался сильнее воли. Но Марине хватило и этого. Она успела заметить, как дрогнули его пальцы, будто он хотел ответить и одновременно хотел отшвырнуть телефон в лагуну.

— Ответь, — сказала она с ледяным спокойствием. — У тебя ведь подпись в кармане ждет, не заставляй партнеров нервничать.

— Марина, участок здесь ни при чем, вернее, при чем, но не так, как ты думаешь. — Он сделал еще шаг, и телефон в его руке наконец замолчал, будто звонивший сдался. — Дай мне закончить одну мысль. Всего одну.

— У тебя было целых восемь часов на все мысли сразу, — она мотнула головой в сторону спальни. — Ты выбрал промолчать. Значит, поздно.

— Я не молчал, потому что мне было хорошо, — тихо сказал он, и в этих словах было столько незащищенности, что на мгновение Марина замерла, почти готовая остаться. — Я молчал, потому что не хотел, чтобы эта ночь превратилась в переговоры.

— А утро само собой превратилось, — она горько усмехнулась. — Как удобно все получилось. Ночь для чувств, утро для бизнеса.

Она развернулась и пошла по мостику прочь от виллы, прочь от золотой лагуны, которая еще вчера казалась ей раем, местом, где можно было ненадолго перестать быть осторожной. Лепестки орхидей качались на воде под сваями, те самые, вчерашние, уже потемневшие, набухшие водой, потерявшие всю свою праздничную белизну. Марина смотрела на них и думала, что вот так, наверное, выглядит любое красивое начало на следующее утро.

— Марина! — крикнул он ей вслед, и в голосе была уже не деловая уверенность, а что-то похожее на настоящий испуг. — Не улетай сегодня. Дай мне один день. Один день все объяснить, и, если не поверишь, я исчезну навсегда, только выслушай меня сначала.

Она не обернулась. Но и шаг, сама того не заметив, сбавила на полсекунды, ровно настолько, чтобы успеть возненавидеть себя за эту слабость.

Тропинка вильнула среди пальм, и на несколько шагов вилла скрылась из виду, а вместе с ней и голос Артура, оставшийся звать ее в пустоту. Марина шла, глядя себе под ноги, на песок, смешанный с мелкими ракушками, и считала шаги, потому что если считать шаги, можно было не думать ни о чем другом.

Но мысли все равно возвращались, как волна, которую невозможно остановить. Она вспомнила тот вечер, полгода назад, когда Дмитрий стоял в дверях их квартиры с чемоданом, который сам же и собрал, и говорил ровным, отрепетированным голосом, что так будет лучше для них обоих. Тогда она тоже сначала не поверила, потом поверила слишком быстро, а потом всю ночь искала в его словах трещину, за которую можно было бы зацепиться и сказать: постой, это неправда, объясни заново. Трещины не нашлось. Осталась только пустая половина шкафа и кольцо в косметичке. Сейчас, шагая по горячему песку прочь от виллы, она вдруг подумала, что за один год научилась двум вещам одинаково хорошо: влюбляться слишком быстро и уходить, не оборачиваясь.

Внизу, у причала, катер уже заводил мотор, тот самый, что через час увезет ее в аэропорт, к обратному билету, к прежней жизни без всякого океана, без фонарей над лагуной, без чужих рук, которые вчера казались такими надежными. Мальдивец в белой форме придерживал борт, ожидая пассажиров, и как будто совсем не удивился, увидев ее одну, без чемодана, с одной только сумкой на плече и застывшим лицом человека, который только что узнал слишком много правды за одно утро.

А за спиной, там, где заканчивался деревянный настил, оставался мужчина, который солгал ей обо всем, кроме, кажется, одного. Она не могла бы сейчас с уверенностью сказать, какого именно. Может быть, того, как он смотрел на нее вчера в свете фонарей. Может быть, того, как звучал его голос, когда он сказал "если сможешь потом уйти". А может быть, ничего настоящего вообще не было, и она снова, во второй раз за год, приняла хорошую игру за чувство.

И теперь ей предстояло решить, что из этого было правдой.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru