# Оборотень в моем подъезде (и он ужасно раздражает)

Ирина Захарова

Снять квартиру в этом доме казалось идеей из разряда «сойдет». Дешево, центр, хозяйка спрашивает мало. Идеально.Никто не предупредил про соседа со второго этажа.Демьян появляется в самые неподходящие моменты, пахнет лесом даже в три часа ночи, никогда не мерзнет и умеет слышать через стены. Он груб, саркастичен, занимает половину лестничной клетки своими плечами и смотрит на меня так, будто я головная боль, которую он не заказывал.Я бы съехала. Честно. Но кто-то явно следит за мной уже несколько недель. И единственный, кто это замечает и делает что-то кроме «тебе показалось» - этот невыносимый сосед.Он говорит, что просто не хочет трупа под боком. Я делаю вид, что верю. Но когда он встает между мной и темнотой улицы, я вдруг понимаю: у него есть клыки. И я совсем не боюсь.

## Глава 1. Добро пожаловать в ад

Коробки заняли весь коридор, и я поняла: либо я, либо они. Места для нас двоих в этой однушке не было.

— Значит, поедете по адресу улица Кирова, семь, — сказала риелторша по телефону три дня назад голосом человека, который знает, что продаёт нечто сомнительное. — Второй этаж занят. Но сосед тихий.

Я тогда засмеялась. Тихий. Господи.

Первый звук, который я услышала, въехав в квартиру на третьем этаже, был — удар. Глухой, тяжёлый, как падение мешка с цементом. Потом тишина. Потом снова удар. Потом мужской голос, произнёсший что-то короткое и явно неприличное.

Я подождала.

Тишина.

Хорошо. Продолжаем.

Квартира оказалась именно такой, какой и должна быть за такие деньги: с окнами во двор-колодец, паркетом, который кряхтел под ногами, как пожилой родственник при смене погоды, и батареями, которые хозяйка Зоя Николаевна называла «хорошо держат тепло», а я про себя называла «музыкальный инструмент из девяностых». Но центр. Но дёшево. Но никаких вопросов про работу, прошлое и предыдущего парня.

Зоя Николаевна — маленькая, быстрая, похожая на воробья в пальто — отдала ключи, пробормотала что-то про «не шуметь после десяти» и умчалась с такой скоростью, будто квартира горела.

Может, горела. Я уже ничему не удивлялась.

Меня зовут Вера Ларина, мне двадцать шесть лет, я работаю копирайтером на удалёнке и только что разорвала двухлетние отношения с человеком, который называл мои рукописи «милым хобби». Переезд в новый город — это не бегство. Это смена декораций. Это я себе говорила каждое утро, пока паковала коробки.

Я как раз пыталась поставить книжный шкаф вертикально — задача, для которой мне явно не хватало либо рук, либо физики, либо здравого смысла, — когда дверь в квартиру открылась без стука.

Просто открылась. Нараспашку.

В проёме стоял мужчина.

Высокий — это мягко сказано. Он занимал дверной проём так, будто был специально под него отлит: широкие плечи почти касались косяков, пришлось слегка наклонить голову, чтобы войти. Тёмные волосы, немного длиннее, чем принято, чёрная футболка несмотря на октябрь, и взгляд — серый, холодный, оценивающий — взгляд человека, который пришёл не в гости, а с инспекцией.

— Шкаф не туда ставишь, — сказал он.

Я выпрямилась.

— Простите?

— Шкаф. — Он кивнул на злополучный предмет мебели. — Под этой стеной трубы. Отсыреет к зиме. Лучше к окну.

Я смотрела на него несколько секунд.

— Вы кто?

— Сосед, — сказал он без интонации. — Второй этаж. Демьян.

— Демьян, — повторила я. — Демьян, который не стучит в чужие двери?

Что-то промелькнуло в его взгляде. Не смущение — что-то другое. Похожее на скуку пополам с лёгким раздражением, как будто я сказала что-то предсказуемое.

— Дверь была не заперта, — сказал он. — Ты оставила открытой, пока таскала коробки. Любой мог войти.

— Но вошли именно вы.

— Именно.

Пауза. Он не двигался с места. Я не двигалась с места. Шкаф между нами стоял криво и, казалось, болел за нас обоих.

— Вы пришли дать совет по расстановке мебели? — спросила я.

— Нет. — Он, наконец, сделал шаг внутрь — один, не больше. Взял шкаф за бок одной рукой и поднял его так, будто это был картонный ящик, а не семидесятикилограммовая конструкция из ДСП. Переставил к окну. Опустил. Ровно. — Я пришёл посмотреть, кто въехал.

— И? — сказала я. — Удовлетворены осмотром?

— Пока не знаю. — Он оглядел квартиру без особого интереса. — Шумная будешь?

— Извините?

— Музыка, компания, крики по телефону в час ночи. — Он смотрел на меня без всякого выражения. — Предыдущая жилица ставила что-то танцевальное в пятницу вечером и плакала по воскресеньям. Это было... громко.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Я работаю тихо, живу тихо и ни о чём вас спрашивать не собираюсь, — сказала я наконец. — Взаимно, пожалуйста.

Он кивнул. Медленно. Как будто принял это к сведению и пока не решил, достаточно ли этого.

Потом повернулся и вышел. Так же, без слова. Дверь за собой притворил — аккуратно, без хлопка.

Я уставилась в закрытую дверь.

Шкаф стоял ровно.

Это была единственная хорошая новость вечера.

Вторая новость пришла в половине двенадцатого ночи, когда я стояла у окна с кружкой чая и смотрела в тёмный двор. В этом доме почему-то не горел фонарь над аркой. Я только собралась отойти от окна, когда заметила фигуру.

Человек стоял у противоположной стены двора и смотрел вверх.

На моё окно.

Я отступила назад. Сердце дёрнулось — некрасиво, испуганно, как птица в клетке. Я снова выглянула: фигура не двигалась. Просто стояла. В темноте. И смотрела.

Я задёрнула штору.

Сказала себе: новый двор, новые соседи, мало ли кто стоит во дворах по ночам. Покурить вышел. Телефон потерял. Просто стоит.

Но заснуть смогла только в три.

И всё равно казалось, что кто-то смотрит.

## Глава 2. Запах леса в три часа ночи

Неделю спустя я знала про Демьяна следующее: он уходит рано — до семи утра, когда я ещё даже не думаю вставать, и возвращается поздно, а иногда не возвращается вообще. Он не слушает музыку. Не смотрит телевизор. Иногда по ночам я слышала снизу какой-то низкий звук — не совсем голос, не совсем музыка, что-то вибрирующее, успокаивающее, которое я стала замечать только потому, что оно помогало мне засыпать.

Я не стала ему об этом говорить.

Мы виделись в подъезде дважды в день, если мне везло, — и каждый раз он смотрел на меня секунду дольше, чем нужно, и говорил что-нибудь вроде «куртку застегни» или «в лифте опять не работает кнопка третьего, жми четвёртый», после чего уходил, не оглядываясь.

Я говорила себе, что это раздражает. Это раздражало. Это определённо раздражало.

Работа шла неплохо — новый заказчик, тексты про туристические маршруты, ничего особенного, зато платили в срок. Я обустраивала квартиру по вечерам: купила торшер, повесила занавески, поставила на подоконник горшок с монстерой, которую назвала Агриппиной. Начинала привыкать.

Человек во дворе появился снова на четвёртую ночь.

Я проснулась в два сорок пять — не от звука, просто проснулась, с тем неприятным ощущением под рёбрами, которое бывает, когда мозг знает что-то раньше тебя. Встала. Подошла к окну. Отодвинула штору на сантиметр.

Он стоял там же. У той же стены. В той же позе.

На этот раз я разглядела больше: тёмная куртка, капюшон, руки в карманах. Рост средний. Лица не видно. Просто стоит и смотрит вверх — туда, где светится моё окно. Я не включала свет, только экран ноутбука, но даже этого хватало.

Я потянулась за телефоном. Набрала «112», поставила палец над кнопкой вызова и снова посмотрела во двор.

Фигура исчезла.

За те три секунды, пока я смотрела на экран.

Просто исчезла — не ушла за угол, не растворилась в арке, просто не стало. Двор был пуст, фонарь горел всё так же тускло, и ни одна тень не двигалась.

Я стояла у окна ещё минут десять. Потом легла. Не спала.

В три ночи в дверь постучали.

Тихо, три коротких удара. Я вскочила так быстро, что задела торшер, — хорошо, что Агриппина стоит на подоконнике, а не рядом.

— Кто? — спросила я и сама услышала, как дрожит голос.

— Сосед.

Я выдохнула. Открыла дверь — на цепочке, потому что не совсем дура.

Демьян стоял в коридоре в тёмной толстовке с закатанными рукавами. Волосы чуть взлохмачены, как будто он только что был снаружи и ветер поработал. Он посмотрел на меня — на мои руки, на лицо — и нахмурился.

— Ты не спала, — сказал он. Не вопрос.

— Три часа ночи, — сказала я. — Все нормальные люди спят.

— Ты видела что-то во дворе.

Снова не вопрос. Я смотрела на него через щель в двери.

— Откуда вы знаете?

— Слышал, как ты встала, — сказал он просто. — И ты сейчас пахнешь страхом.

Долгая пауза. Я не знала, на что именно реагировать из этой фразы.

— Люди не умеют различать запах страха, — сказала я наконец.

— Большинство — нет. — Он смотрел на меня без улыбки. — Там кто-то стоял во дворе?

— Стоял. Смотрел на моё окно. Потом исчез.

Что-то в его лице изменилось — не испуг, не удивление, что-то похожее на подтверждение давней теории. Он качнул головой, медленно.

— Это первый раз? — спросил он.

— Нет. Четвёртая ночь по счёту.

Он произнёс что-то сквозь зубы — тихо, не для меня, что-то короткое и явно нехорошее. Потом посмотрел на меня в упор.

— Сними цепочку.

— Что?

— Мне нужно зайти. Посмотреть в твоё окно с правильного угла. — Пауза. — Я не собираюсь тебя трогать. Это не комплимент, просто факт.

Я смотрела на него несколько секунд. Серьёзное лицо, никакого заигрывания. От него пахло — странно, сильно, хвоей и чем-то живым, землёй и ночным воздухом, хотя на улице был октябрь и запаха хвои взяться было неоткуда.

Я сняла цепочку.

Он вошёл, прошёл прямо к окну, отодвинул штору и долго смотрел во двор. Потом закрыл. Повернулся ко мне.

— Завтра поставим замок другой класс на дверь, — сказал он. — И ты больше не подходишь к окну ночью. Свет не включаешь.

— Простите, вы кто такой, чтобы мне что-то запрещать?

— Единственный, кто знает, что происходит, — сказал он.

Пауза.

— И что происходит? — спросила я.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго — серьёзно, с каким-то внутренним расчётом, как будто взвешивал, сколько правды я смогу переварить без истерики.

— Пока я не уверен, — сказал он. — Но ты не в безопасности. — Шаг к двери. — Ложись спать. Сегодня ночью больше не придут.

— Откуда вы знаете?

Он остановился в дверях. Не обернулся.

— Потому что я слежу, — сказал он и вышел.

Я долго стояла посреди комнаты и думала о том, что «он пахнет лесом в три часа ночи» — это именно та фраза, с которой начинаются истории, заканчивающиеся не очень хорошо.

Или очень хорошо. В зависимости от жанра.

Я заснула в четыре. И мне снилось, что кто-то стоит снаружи моей двери. Стоит и охраняет.

Проснулась с ощущением, что это правда.

## Глава 3. То, чего не бывает

Замок он поставил сам. Без предупреждения, без просьбы с моей стороны — я просто вышла в десять утра купить кофе и обнаружила его у своей двери с набором инструментов и новым врезным замком классом выше.

— Я не просила, — сказала я.

— Знаю, — сказал он, не отрываясь от работы.

— Это вторжение в мою жизнь.

— Это вторжение в твою дверь. Разные вещи. — Он посмотрел через плечо. — За кофе иди через арку, не через двор. И не задерживайся.

— Вы мне не отец!

— Нет, — согласился он спокойно. — Я просто не хочу труп на третьем этаже. Отвлекает.

Я ушла через арку. Задержалась у кофейни на углу дольше, чем нужно, из принципа. Выпила кофе стоя, глядя на улицу и злясь на себя за то, что его слушаюсь.

Вернулась — дверь заперта на новый замок. На коврике лежат два ключа.

Один — мой. Второй с запиской, написанной крупным, неожиданно аккуратным почерком: «Запасной. Держи у себя. Если вдруг — стучи ко мне, кодовое слово «лес». Я открою». И подпись «Д» — с точкой.

Я смотрела на записку долго.

Потом положила оба ключа в кармашек куртки и решила, что злиться буду позже.

Кофе с ним мы выпили случайно, четыре дня спустя. Я столкнулась с ним на лестнице — он шёл снизу, я сверху, было семь вечера, оба с пустыми руками, и он сказал: «Ты не ела сегодня нормально». Я хотела возразить. Живот предательски свело.

Мы взяли пиццу на вынос из места за углом, и ели на его кухне — потому что у меня на кухне всё ещё стояли коробки — молча, и это «молча» было странным образом не неловким. Он ел аккуратно, не как обычно едят пиццу, и смотрел в окно, и я думала о том, что не знаю про него ничего: ни работы, ни возраста, ни откуда приехал.

— Сколько вам лет? — спросила я.

— Много, — сказал он.

— Это не ответ.

— Нет, — согласился он и взял ещё кусок пиццы.

— Где вы работаете?

— Консультирую.

— Кого?

— Людей, у которых проблемы. — Он посмотрел на меня. — Специфические проблемы.

Я подождала, не дождалась продолжения.

— Вы удивительно плохо умеете разговаривать, — сказала я.

— Знаю, — сказал он без тени сожаления. — Ты удивительно много задаёшь вопросов для человека, который хотел «жить тихо и ни о чём не спрашивать».

Я вспомнила, что именно это и говорила ему в день приезда. Почти слово в слово.

— Запомнили, — сказала я.

— У меня хорошая память.

Он помыл тарелки сам, быстро и без разговоров, и выглядел при этом так органично — как будто всегда именно так и проводил вечера: в тишине, с какой-то незнакомой девушкой, которую охраняет по непонятной причине. Это было странно. Это было неправильно. Это почему-то совершенно не раздражало.

Когда я уже выходила, он сказал в спину:

— Сегодня ночью никуда не выходи. Даже в магазин.

Я оглянулась. Он стоял у раковины и смотрел на меня серьёзно — без интонации, без объяснений, просто факт.

— Почему? — спросила я.

— Потому что у меня есть основания думать, что сегодня активность выше.

— Какая активность, чья? — я подошла к нему ближе. — Демьян. Объясни мне, что происходит. Кто стоит во дворе? Кто за мной следит? Почему именно я?

Он молчал несколько секунд. Смотрел на меня. И в этот момент — что-то изменилось. Мелочь, которую я почти не заметила бы, если бы не смотрела в лицо: зрачки. Они на секунду — буквально на одну секунду — вытянулись. Не расширились, не сузились. Вытянулись. Вертикально. Как у кошки. Или у волка.

А потом всё прошло, и он смотрел на меня обычными серыми глазами, и я подумала: освещение, усталость, слишком много кофе за день.

— Ты переехала не в самый простой дом, — сказал он медленно. — В этом городе есть вещи, которые... не совсем укладываются в привычную картину мира. И некоторые из этих вещей интересуются тобой. Почему именно ты — я пока выясняю.

— Вещи, — повторила я. — Какие вещи?

— Сложно объяснить за один вечер.

— Попробуй.

— Нет. — Он слегка качнул головой. — Не потому что не хочу. Потому что тебе нужно время, чтобы это принять, и я не хочу пугать тебя раньше, чем необходимо. Ты поверишь, когда увидишь сама. Они обычно не торопятся.

— Они. — Я закрыла глаза. Открыла. — Хорошо. Допустим. А ты? Ты кто в этой картине?

Долгая пауза. Самая долгая за вечер.

— Кто-то, кто знает, как с ними обращаться, — сказал он.

Я смотрела на него. На широкие плечи, на запас расстояния, которое он всегда держит, на то, как он стоит — чуть боком, между мной и дверью, как будто всегда готов загородить, а не сбежать. На глаза, которые секунду назад были не совсем человеческими.

— Ты не человек, — сказала я тихо. Это не был вопрос.

Он не ответил сразу. Посмотрел куда-то мимо меня, потом обратно.

— В достаточной мере, — сказал он наконец. — Иди спать, Вера. Я слежу.

Я пошла к себе. Закрыла дверь. Легла на кровать в куртке, уставилась в потолок и думала о вертикальных зрачках и о том, что мне, кажется, стоило выбрать другую квартиру.

Или нет.

Где-то в половине первого из-под пола снова пришёл тот тихий вибрирующий звук. Не мелодия, не слова. Просто присутствие. Я закрыла глаза и подумала: завтра я спрошу его всё. Имя по-настоящему. Что он такое. Почему именно мой дом.

Почему именно я.

Но сначала мне нужно было решить одну проблему, которая никуда не делась: моя дверь в квартиру была заперта изнутри на новый замок, за окном тихо, Демьян внизу, и всё казалось в порядке.

А утром я обнаружила у себя на коврике конверт.

Без марки. Без обратного адреса. Внутри — моя фотография. Сделана через окно, этой ночью: я стою у торшера в профиль, в руках кружка, за плечом — Агриппина.

И надпись от руки: «Не прячься за оборотнем. Он не успеет».

## Глава 4. Кодовое слово «лес»

Есть люди, которые в кризисной ситуации действуют собранно и чётко: звонят куда надо, говорят короткими фразами, спасают себя и окружающих. Я не из них. Я из тех, кто сначала варит кофе.

Конверт лежал на кухонном столе между сахарницей и Агриппиной, которую я переставила с подоконника вглубь комнаты — от окна теперь хотелось держаться подальше и мне, и цветку. Фотография лежала рядом, лицом вниз, потому что смотреть на себя, снятую ночью через собственное окно, оказалось выше моих сил. Надпись я перечитала раз двадцать.

«Не прячься за оборотнем. Он не успеет».

Оборотень. Слово было выведено ровным, аккуратным почерком, без кавычек, без восклицательных знаков, без истерики. Так не пишут сумасшедшие. Так пишут люди, которые констатируют факт. Примерно с той же интонацией, с какой в квитанции пишут «задолженность за отопление».

Кофе я выпила половину. Вторую половину забыла на столе и пошла вниз, на второй этаж, в пижамных штанах с пингвинами, в куртке поверх футболки и с конвертом в руке. По дороге успела увидеть себя в зеркале лифта и подумать, что выгляжу как человек, у которого горит квартира. В каком-то смысле так и было.

Постучала. Три раза, потом ещё два, потом наклонилась к двери и сказала, чувствуя себя полной идиоткой:

— Лес.

Дверь открылась раньше, чем я договорила «с». Демьян стоял на пороге — босиком, с мокрыми после душа волосами, в чёрной футболке, которая, кажется, была у него в единственном жанре, — и смотрел не на меня. На конверт. Сразу. Как будто конверт был единственным предметом, имеющим значение в радиусе этажа.

— Заходи, — сказал он и отступил в сторону.

Его квартира выглядела так, будто из неё вынесли всё лишнее, а потом на всякий случай вынесли и половину нужного. Стол, два стула, диван, стеллаж с книгами без картинок на корешках. Ни телевизора, ни фотографий, ни намёка на то, что здесь кто-то живёт дольше недели. Пахло хвоей. Разумеется.

Он взял у меня конверт за уголок, двумя пальцами, поднёс к лицу и медленно втянул воздух. Со стороны это выглядело так, словно человек нюхает почтовую корреспонденцию, и я бы засмеялась, если бы у меня внутри всё не звенело, как посуда в серванте при землетрясении.

— Бумага из сетевого магазина, — сказал он. — Перчатки. Запаха нет. Совсем.

— Это хорошо или плохо?

— Это интересно. — Он положил конверт на стол. — Запах есть всегда. Если его нет, значит, его убрали. Он знал, что я буду нюхать.

— Все знают, что ты будешь нюхать, — не выдержала я. — Ты конверт нюхал дольше, чем я выбираю духи.

Он посмотрел на меня. Долго. Без улыбки, но с чем-то таким в глазах, что при желании можно было принять за далёкого родственника улыбки.

— Сядь, Вера.

Я села. Он остался стоять — прислонился к подоконнику, сложил руки на груди, и подъёмный кран его плеч перекрыл половину окна.

— Ты прочитала, что там написано, — сказал он.

— Сложно было не прочитать.

— И?

— Что «и»? — Я вдохнула. Выдохнула. — Хорошо. Давай вслух. Там написано «оборотень». Вчера у тебя были вертикальные зрачки. Ты слышишь через перекрытия, чуешь страх, переставляешь шкафы одной рукой и пахнешь лесом в октябре в центре города. Я копирайтер, Демьян. Я зарабатываю тем, что складываю факты в связный текст. Этот текст складывается в одно слово, и оно мне не нравится, потому что таких слов не бывает.

— Каких?

— Таких, которые бывают только в книжках.

Он молчал секунд пять. Потом сказал — спокойно, как говорят «передай соль»:

— Бывают. Просто им невыгодно, чтобы ты об этом знала.

Вот так. Ни грома, ни молний, ни драматической музыки. Стоит человек у окна, говорит, что он оборотень, а этажом выше у меня остывает недопитый кофе, и жизнь делится на «до» и «после» буднично, как проездной.

— Покажешь? — спросила я. Голос дрогнул только на последнем слоге, чем я почти горжусь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что после «покажешь» люди делятся на два типа. Одни кричат. Другие начинают задавать по сто вопросов в час. Кричать ты не будешь, а на сто вопросов у меня нет времени. — Он оттолкнулся от подоконника. — Сначала о том, кто прислал конверт.

И он рассказал. Стоя посреди пустой комнаты, ровным голосом, глядя чуть мимо меня — так, как рассказывают то, что уже много раз прокручивали в голове.

Он называет таких «дикими». Одиночки без стаи, без правил, со сдвинутой внутренней настройкой — то, что у нормальных его сородичей отвечает за контроль, у этих выжжено или не работало никогда. Этот, конкретный, появился в городе около года назад. Он выбирает женщин, которые живут одни. Сначала просто смотрит — неделями, из дворов, с крыш, из арок. Потом даёт понять, что смотрит: записки, звонки, мелкие следы. Ему важно, чтобы боялись. Страх для него — как для меня дедлайн: смысл существования.

— А потом? — спросила я.

— Потом по-разному, — сказал Демьян таким тоном, что уточнять расхотелось.

— И ты его... что? Ловишь?

— Консультирую людей со специфическими проблемами, — процитировал он сам себя. — Он — специфическая проблема. Я здесь из-за него. Квартиру на втором этаже я снял в марте, потому что этот дом стоял в центре его маршрутов. Я почти вычислил закономерность. А потом закономерность сломалась.

— Что случилось в марте?

— В марте отсюда съехала предыдущая жилица твоей квартиры. Лиля. — Он произнёс имя нейтрально, но пауза перед ним была на полтакта длиннее, чем нужно. — Ей начали звонить. Потом записки. Потом она перестала плакать по воскресеньям и стала плакать каждый день. Я тогда ещё не понимал, что он выбрал именно этот дом. Думал — совпадение. Уговорил её уехать к матери. Она уехала, и я решил, что он пойдёт следом. Ошибся. Он остался. Он ждал, кого заселят следующим.

— Меня, — сказала я.

— Тебя.

Мы помолчали. За окном во дворе кто-то хлопнул дверцей машины, и я вздрогнула так, что стул подо мной скрипнул.

— Почему ты не сказал мне съехать? — спросила я. — В первый же день. Ты ведь понял всё в первый же день.

— Понял во вторую ночь, когда ты увидела его во дворе. — Он посмотрел на меня в упор. — Не сказал, потому что это ничего не решает. Лиля уехала за восемьсот километров. Тебе рассказать, откуда я знаю, что он помнит её новый адрес?

— Не надо, — быстро сказала я.

— Не надо, — согласился он. — Съедешь — он поедет следом, а там у меня нет ни стен, которые я слышу, ни двора, который я знаю. Здесь у него нет шансов подойти незаметно. Здесь — я.

«Здесь — я» в его исполнении прозвучало убедительнее, чем вся система государственной охраны. Я разозлилась на себя за то, насколько мне стало спокойнее.

Потом были правила. Он диктовал, я записывала в заметки телефона, потому что память у меня копирайтерская: помню слоганы двухтысячных, забываю, зачем пришла на кухню. Правила выглядели так.

Первое: после заката одна не выхожу. Вообще. Мусор подождёт, кофейня подождёт, вдохновение подождёт.

Второе: шторы задёрнуты до того, как включается свет, а не после. «Он фотографирует в промежутке. Промежутка не оставляй».

Третье: ничего не поднимать с коврика голыми руками. Если лежит — не трогать, стучать вниз.

Четвёртое: незнакомый номер — не молчать в трубку, слушая. Сбрасывать сразу. «Ему нравится дыхание. Не корми».

Пятое: кодовое слово говорится только в дверь. Никогда — в телефон, никогда — в сообщении. «Если тебе напишут „лес" — это не я. Я не пишу. Я приходить умею».

— А если мне понадобится тебе написать?

— Стучи в пол. Два раза — всё в порядке, просто проверка. Много и быстро — я поднимаюсь.

— Это самая странная система связи из всех, что у меня были, — сказала я. — А у меня был роман с человеком, который отвечал на сообщения раз в три дня.

— Он идиот, — сказал Демьян без выражения и пошёл к двери. — Идём. Провожу наверх и кое-что сделаю.

«Кое-что» выглядело так: он медленно обошёл мою квартиру по периметру, останавливаясь у окон, у входной двери, у вентиляционной решётки, и у каждой точки проводил ладонью по косяку — неторопливо, основательно, как будто проверял качество ремонта.

— Ты сейчас что делаешь? — не выдержала я на третьем окне.

— Ставлю подпись.

— На моей квартире?

— На твоей двери. И на окнах. — Он опустил руку. — Для тебя это ничего не значит. Для него — принципиально. Есть вещи, через которые дикий переступит только в крайнем случае. Чужая метка — одна из них. Считай, что я расписался на всех входах.

— Как в паспорте? — спросила я и тут же пожалела.

Демьян обернулся. Посмотрел на меня своим фирменным взглядом — три четверти скуки, четверть чего-то, от чего у меня теплеют уши.

— Как на территории, — сказал он и ушёл, аккуратно притворив дверь.

Я осталась стоять посреди квартиры, которая теперь была подписана оборотнем, с монстерой, у которой явно накопились ко мне вопросы.

— Не смотри так, Агриппина, — сказала я. — Сама в шоке.

Ночью я лежала и слушала дом. В половине первого снизу пришёл тот самый звук — низкий, вибрирующий, на границе слышимости. Теперь я знала, что это. То есть нет — понятия не имела, что это, но знала, кто. Разница огромная.

Я свесилась с кровати, дотянулась до швабры, которую с вечера предусмотрительно поставила у изголовья — не спрашивайте, — и стукнула в пол два раза. Всё в порядке. Просто проверка.

Звук внизу оборвался. Пауза. Потом — три тихих, аккуратных удара в ответ.

Я лежала в темноте и улыбалась, как дура. Утром надо будет спросить, что означают три.

Телефон зазвонил в 01:52. Незнакомый номер. И вот тут, дорогие мои, выяснилось, как работают правила: помнила я их прекрасно, а рука уже нажала «принять», потому что рука у меня живёт свою жизнь и правил не читала.

Тишина. Не пустая — живая. С дыханием.

«Сбрасывай, — сказала я себе. — Сбрасывай немедленно».

— Пингвины тебе идут, Вера, — сказал голос. Обычный. Спокойный. Вежливый почти.

Гудки.

Я сидела на кровати, сжимая телефон, и смотрела на задёрнутые — задёрнутые! — шторы. Пижаму с пингвинами я надевала на улицу один раз в жизни. Сегодня утром. На тридцать секунд коридора и один лестничный пролёт — от моей двери до двери Демьяна.

Он видел меня не со двора.

Он был внутри дома.

## Глава 5. Полнолуние по расписанию

Демьян поднялся через сорок секунд после того, как я забарабанила в пол — босиком, с таким лицом, с каким нормальные люди выходят на пожар, и с телефоном в руке уже набранным кому-то, кого я не знала.

— Номер, — сказал он вместо «здравствуй».

Я показала экран. Он сфотографировал, отправил, убрал телефон и только после этого посмотрел на меня по-настоящему.

— Что он сказал?

— Что мне идут пингвины. — Я обхватила себя руками. Меня трясло, и злилась я в основном на это: тело выбрало самый неудобный момент, чтобы поиграть в осиновый лист. — Демьян, я выходила в этих штанах один раз. Утром. К тебе. Он видел меня в подъезде.

— Или в глазок. Или с лестницы, или из квартиры. — Демьян прошёл к окну, отодвинул штору на сантиметр, посмотрел вниз. — В доме шестнадцать квартир, четыре пустуют. Завтра к вечеру я буду знать, из какой пахнет ложью.

— А до завтра?

— До завтра ты спишь. — Он задёрнул штору. — Он звонил не для того, чтобы прийти. Он звонил, чтобы ты не спала. Не делай ему приятно.

Легко сказать. Я легла, он ушёл, и до утра я слушала дом, как радиоприёмник: скрип на площадке — помехи, лифт — помехи, ветка по стеклу — сердечный приступ. В шесть утра снизу снова пришёл вибрирующий звук, ровный и низкий, и только под него я наконец уснула. Подозреваю, в этом и был замысел.

Квартиры он проверил. Пустующая двушка на первом этаже пахла, по его выражению, «чужим потом и наглостью»: вскрытый замок, следы у окна, вид точно на арку и на подъездную дверь. Наш общий знакомый заходил туда как минимум трижды. Полиция, вызванная Зоей Николаевной по настоянию «беспокойного соседа со второго этажа», зафиксировала взлом, поставила квартиру на сигнализацию и уехала, посоветовав «не накручивать себя». Золотые слова. Повешу над рабочим столом.

А потом наступила странная неделя — тихая и почти домашняя, если не считать того, что режим дня мне теперь составлял оборотень.

Мы стали... не знаю, как это назвать. Соседями в боевом режиме. Он спускался со мной до магазина и стоял у входа с видом человека, который охраняет не женщину с корзинкой, а как минимум инкассаторскую машину. Я варила на двоих суп, потому что готовить на одного — тоска, а на двоих — почти семейная логистика. Он ел молча, дважды, и на второй раз сказал «нормально», что по его шкале, как я понимаю, соответствует трём звёздам Мишлен.

Заодно я выяснила про него следующее. Кофе он не пьёт — «не действует». Спит четыре часа — «хватает». Читает бумажные книги, в основном по истории, потому что «половину помню и проверяю, где наврали». На вопрос, сколько ему лет, во второй раз ответил не «много», а «семьдесят четыре», и я подавилась супом, что доставило ему видимое удовольствие.

— Ты выглядишь на тридцать пять, — сказала я, откашлявшись.

— Спасибо.

— Это был не комплимент, это была претензия. Я в двадцать шесть уже пользуюсь кремом от морщин.

— Не помогает, — сказал он, посмотрев на меня внимательно. И я до сих пор не решила, что это было: оскорбление или лучший комплимент в моей жизни.

Ещё я выяснила, что раздражительность у него имеет расписание. К середине недели он стал резче: короче отвечал, чаще стоял у окна, на площадке один раз рявкнул на курьера так, что тот, по-моему, до сих пор бежит. В четверг он принёс из магазина стейки и съел свой... скажем так, в состоянии, которое шеф-повар назвал бы «блю», а я называю «сырое мясо, Демьян, оно сырое».

Я не следователь, но я гуглить умею. Календарь на моём телефоне сообщил, что в субботу полнолуние. Я положила телефон экраном вниз с таким чувством, будто подсмотрела чужую медкарту.

В пятницу вечером он постучал сам. Стоял на пороге, держась за косяк, и выглядел как человек с температурой тридцать девять, который делает вид, что просто устал.

— Завтра меня не будет с заката до рассвета, — сказал он. — Услышишь во дворе что угодно — не подходи к окну. Что угодно, Вера. Это раз.

— А два?

— Два. — Он помолчал. — Если постучат и скажут «лес» — не открывай. Завтра ночью я говорить не смогу.

Я стояла и смотрела на него. Семьдесят четыре года, плечи в дверной проём, глаза уже сейчас темнее обычного — и он говорил «не смогу говорить» так, как другие говорят «у меня завтра совещание».

— Это больно? — спросила я неожиданно для себя.

Он моргнул. Похоже, за семьдесят четыре года этот вопрос ему задавали нечасто.

— Первые лет десять, — сказал он. — Потом как разминка.

— Тебе что-нибудь нужно? Ну, не знаю... вода? Плед? Что берут с собой в полнолуние?

Уголок его рта дрогнул — на этот раз отчётливо.

— Тишину, — сказал он. — И чтобы одна копирайтерша не подходила к окну.

Разумеется, я подошла к окну.

В свою защиту скажу: я продержалась до трёх часов ночи. Я честно лежала, честно считала овец, честно не думала про то, что во дворе — и в половине третьего двор ожил: короткий металлический лязг, шорох, потом тишина такой плотности, что звенело в ушах. А потом — вой. Не собачий. Ниже, длиннее, объёмнее, как будто сам двор-колодец превратился в горло и выдохнул.

Я доползла до окна по-пластунски — если собираетесь смеяться, попробуйте сами, — и отогнула край шторы на сантиметр.

Луна заливала двор, как прожектор. И посреди двора, на снегу, которого ещё вчера не было, стоял волк.

Я видела волков в зоопарке. Забудьте всё, что вы видели в зоопарке. Это существо было размером с хорошего телёнка, серое с тёмной полосой по хребту, и оно не бегало кругами, не нюхало углы — оно стояло неподвижно, подняв голову, и смотрело. Обходило взглядом окна — первый этаж, второй, третий... моё.

Жёлтые глаза нашли щель в шторе безошибочно, как будто я размахивала флагом.

По уму полагалось отпрянуть. Вместо этого я — клянусь, не знаю, что на меня нашло, — подняла руку и помахала. Помахала. Волку. В три часа ночи.

Волк смотрел на меня секунды три. Потом издал звук, который я не берусь описать — что-то среднее между фырканьем и очень тяжёлым вздохом, — отвернулся и потрусил в арку. И я готова присягнуть на своей монстере: в этом фырканье было отчётливое «я же просил».

Под утро меня разбудил не звук — ощущение. Изменившийся дом. Я вышла на площадку в семь, ещё в тапках, и увидела: дверь Демьяна приоткрыта. Внутри — тишина.

Он сидел на полу кухни, привалившись к шкафу, в одних штанах, и прижимал к левому боку полотенце. Полотенце было бурым. Под ним, на плитке, подсыхали редкие тёмные капли.

— Не кричи, — сказал он, не открывая глаз.

— Я не кричу. — Голос у меня был на октаву выше нормы, но я действительно не кричала. — Что это?

— Это он. — Демьян отнял полотенце: вдоль рёбер шли три глубокие рваные борозды. — Пришёл в полнолуние. Умный. Знал, что зверя можно выманить из двора — кинул след в сторону парка, я повёлся, как щенок. Вернулся — он уже уходил. Успели... поговорить.

— Он тоже?..

— Тоже. — Демьян поморщился, садясь ровнее. — Теперь я знаю его запах без нашатыря и перчаток. И он знает, что я знаю. Аптечка под раковиной.

Следующие полчаса я узнала о себе новое: я умею промывать раны, не падая в обморок, если параллельно ругаться. Ругалась я вдохновенно — на него, на дикого, на луну, на риелторшу с её «сосед тихий». Демьян терпел. Только один раз, когда я слишком сильно прижала тампон, выдохнул сквозь зубы что-то на языке, которого я не знаю, и я предпочла не просить перевод.

— Между прочим, я тебе вчера махала, — сообщила я, отрезая пластырь. — Из окна. А ты фыркнул и ушёл.

— Я помню.

— То есть в волчьем виде ты всё понимаешь?

— Всё. — Он приоткрыл один глаз. — Просто реагирую честнее. Человеком я бы сделал вид, что не заметил, как ты нарушила единственную просьбу за вечер. Зверь на такое лицемерие не способен.

— И что означало фырканье?

— Цензурного перевода нет.

— Зашивать надо, — сказала я, глядя на борозды.

— К вечеру затянется. — Он опустил футболку. — На мне заживает быстро. Одно из немногих преимуществ моего... возраста.

— Демьян. — Я села на пол напротив. — Он приходил в полнолуние специально. Он тебя изучает. Так?

Он посмотрел на меня. И впервые за всё время не стал упрощать.

— Так. Он проверил, за сколько меня можно увести от дома и как быстро я возвращаюсь. Ответ ему понравился. — Пауза. — Значит, ждать осталось недолго.

И как будто в доме сработал сценарист: у меня в кармане зазвонил телефон. «Зоя Николаевна», — сообщил экран. В восемь утра в воскресенье.

— Верочка. — Голос хозяйки дрожал и суетился одновременно. — Верочка, вы только не обижайтесь, но вам надо съехать. До конца недели. Я задаток верну, я всё верну, только съезжайте, ради бога.

— Зоя Николаевна, подождите. Почему? Что случилось?

В трубке была пауза. Длинная. Я слышала, как она дышит — мелко, по-птичьи.

— Я не должна была вам сдавать, — прошептала она наконец. — Мне велели.

И повесила трубку.

## Глава 6. Никаких случайностей

Зоя Николаевна жила через два квартала, в девятиэтажке с кодовым замком, который не работал, судя по всему, с прошлого века. Демьян поднимался по лестнице первым — рана под футболкой уже почти не мешала ему двигаться, что само по себе было отдельной новостью для моей картины мира, — а я шла следом и репетировала вежливое начало разговора. Репетиция не пригодилась.

— Верочка, я вам всё верну... — начала хозяйка, приоткрыв дверь на цепочке.

— Кто велел? — спросил Демьян.

Надо отдать должное Зое Николаевне: цепочку она сняла. Возможно, потому что по голосу Демьяна было понятно — дверь в её планах уцелела только при этом сценарии.

Мы сидели на кухне среди фиалок и магнитов из Анапы, и она рассказывала, комкая полотенце. В феврале к ней пришёл мужчина. Представительный, вежливый, «в хорошем пальто». Сказал, что ищет квартиру для племянницы. Заплатил за полгода вперёд — за то, чтобы квартира на третьем этаже дома по Кирова, семь, была сдана «молодой женщине, которая живёт одна». Не семье, не студентам, не командированным. Одинокой женщине. Риелторше он заплатил отдельно — за то, чтобы объявление показывали «правильным» кандидаткам и мягко отсеивали остальных.

— Он сказал — сюрприз, — шептала Зоя Николаевна. — Сказал, племянница гордая, помощь не примет, а так хоть жильё будет хорошее, недорогое... Я старая дура, Верочка. Я деньги взяла. А в пятницу он позвонил и сказал: пора заканчивать. Пусть съезжает. И голос такой... я всю ночь не спала.

— Как он выглядел? — спросила я. Собственный голос доносился до меня как сквозь воду.

— Обыкновенно. — Она беспомощно развела руками. — Лет сорок. Худощавый. Вежливый очень. Знаете, такой... незапоминающийся. Я его три раза видела и не нарисую.

— Не нарисуете, — согласился Демьян. Он за весь разговор не притронулся к чаю и смотрел в одну точку — в сахарницу, как будто у сахарницы имелись ответы. — Они умеют быть незапоминающимися.

На улице я остановилась посреди тротуара.

— Февраль, — сказала я. — Демьян. Я нашла это объявление в сентябре. Я тогда жила в другом городе. Я ещё... — Я посчитала в уме и почувствовала, как холод поднимается от асфальта по позвоночнику. — Я ещё даже не рассталась с Костей. Я не собиралась никуда переезжать. Как он мог в феврале готовить квартиру под меня?

— Никак, — сказал Демьян. — В феврале он готовил квартиру не под тебя. Он готовил ловушку под любую. Силок ставят не на конкретного зайца.

— Спасибо за сравнение.

— Извини. — Он действительно сказал «извини», и это было настолько на него не похоже, что я на секунду забыла, о чём мы. — Вера, посмотри на конструкцию. Квартира над моей. Единственная сдающаяся в доме, где живу я. Отсеянные «неправильные» кандидатки. Он не жертву искал. Жертва — расходный материал. Он строил сцену. Для меня.

— В смысле — для тебя?

Демьян долго молчал. Мы шли мимо кофейни, мимо аптеки, мимо нормальной человеческой жизни, и он молчал так, что я слышала, как у него работает челюсть.

— Восемь лет назад я уже встречал его почерк, — сказал он наконец. — Другой город. Тоже записки, тоже звонки, тоже «он не успеет». Тогда он подписывался иначе, но строил так же: выбирал женщину, к которой у кого-то из наших было... неравнодушие. Понимаешь? Ему не интересно просто пугать. Ему интересно пугать на глазах у того, кто обязан защитить. Он охотится не на женщин. Он охотится на защитников. Женщины — способ.

— И чем кончилось? Восемь лет назад?

— Я его взял. Почти. — Демьян остановился у нашей арки и посмотрел вверх, на тёмные окна. — Защитник сорвался раньше времени. Дикий этого и ждал: подставил его под нарушение — под превращение при свидетелях, при камерах. Наши законы за такое... неважно. Защитника убрали свои же. Женщина уехала, сломанная. А он ушёл и прислал мне открытку. С благодарностью за игру.

— А теперь он вернулся сыграть с тобой.

— Теперь он вернулся сыграть со мной. — Демьян перевёл взгляд на меня, и в его глазах было то, чего я там ещё ни разу не видела. Не скука. Не раздражение. Вина, старая, как он сам. — И я привёл тебя на доску, потому что три недели считал тебя случайной соседкой.

Мы стояли под аркой. Над нами не горел фонарь — теперь я знала, что лампочку выкручивают не коммунальщики.

— Уезжай, — сказал он. — Я серьёзно. Я ошибся, что не отправил тебя сразу. К матери, к подруге, куда угодно, я дам сопровождение, есть люди... есть не совсем люди, но надёжные. Он не поедет за тобой. Ему нужна не ты, ему нужен я.

И вот тут, дорогие мои, я разозлилась по-настоящему. Не испугалась — испугаться я успела раньше и основательно. Разозлилась.

— Значит так, — сказала я. — Во-первых, не ори на меня.

— Я не...

— Ты орёшь внутренне, у тебя скулы звенят. Во-вторых. Я не фигура на доске, не расходный материал и не сцена. Я Вера Ларина, я живу в этой квартире, у меня там монстера и дедлайн во вторник. В-третьих, если я уеду, он что сделает? Найдёт другую одинокую дуру, подсунет ей квартиру и начнёт всё заново, только ты будешь дёргаться ещё и из-за того, что её не знаешь. Я хотя бы предупреждена. Я, между прочим, вооружена шваброй и системой стуков. В-четвёртых...

Я не придумала «в-четвёртых». Я стояла, задрав голову, злая, в старом пуховике, а он смотрел на меня сверху вниз, и что-то у него в лице сдвигалось — медленно, как лёд в апреле.

— Ты самая нелогичная женщина из всех, кого я встречал за семьдесят четыре года, — сказал он тихо.

— Врёшь. Наверняка были хуже.

— Были громче. Нелогичнее — нет.

Он поднял руку — медленно, как будто сам не до конца верил в то, что делает, — и заправил мне за ухо прядь, выбившуюся из-под шапки. Ладонь у него была горячая, как батарея в феврале, и на одну секунду весь двор с его выкрученными лампочками перестал существовать.

— Вера, — сказал он, наклоняясь. Голос у него сел на полтона.

В кармане у меня заорал телефон.

Мы отпрянули друг от друга, как школьники. На экране светился незнакомый номер, и сообщение, пришедшее следом, я прочитала вслух, потому что одной мне читать его не хотелось:

«Спустись в арку через десять минут. Есть разговор про твоего соседа. Лес. Д.»

— Он не знает про «в дверь», — сказала я. — Он думает, кодовое слово работает в сообщениях. Ты был прав.

— Или знает и проверяет, помнишь ли ты. — Демьян уже набирал кого-то, прижав телефон плечом. — Поднимайся к себе. Запрись. Это не десять минут, это значит — он уже здесь и смотрит, куда ты пойдёшь. Стой у двери, жди моего стука.

Дальше всё случилось быстро и неправильно.

Я поднялась. Лестница была тёмной — все лампочки, до самого верха, выкручены, и в этой темноте пахло чужим: сырым, кислым, нежилым. Я нащупала ключ, и в этот момент площадкой ниже, между мной и квартирой Демьяна, скрипнула ступенька.

— А он предсказуемый, — сказал голос. Тот самый. Вежливый. — Сейчас обегает двор, ищет меня снаружи. Секунд сорок у нас есть. Здравствуй, Вера. Вблизи ты лучше, чем в окне.

Я не видела его лица — только силуэт на фоне серого лестничного окна. Худой. Обыкновенный. Незапоминающийся.

— Я же писал тебе, — продолжал он почти ласково, делая шаг вверх. — Не прячься за оборотнем. Он не успе...

— ЛЕС! — заорала я так, что с перил, кажется, слетела краска. — ЛЕС, ЛЕС, ЛЕ...

Дверь этажом ниже не открылась — она вылетела. С мясом, с коробкой, с куском стены. И в лестничный пролёт хлынуло то, что я видела из окна в полнолуние, только теперь между нами не было ни стекла, ни двадцати метров: серая масса, жёлтые глаза, звук, от которого дом присел на фундаменте.

Меня швырнуло к стене — не зверем, воздухом. Дальше я помню кадрами. Силуэт дикого, метнувшийся вниз, через пролёт, нечеловечески быстро. Серая тень, снёсшая перила. Грохот, вой, короткий чужой визг — и звон стекла на первом этаже, где окно подъезда стало на одно окно меньше.

Тишина пришла как обморок.

Волк стоял на площадке первого этажа среди стекла. Потом его повело, смяло, перекрутило — смотреть на это было нельзя и не смотреть было нельзя, — и через десять секунд на площадке, тяжело дыша, стоял Демьян. В лохмотьях футболки, босиком, с чужой кровью на предплечье.

— Жив? — спросила я сверху. Голос сорвался.

— Я — да. Он — пока тоже. Ушёл дворами, кровит. — Демьян нагнулся и поднял с пола, из стеклянного крошева, телефон в треснувшем чехле. Экран горел. — Обронил.

Я сползла к нему по лестнице на ногах из ваты. На экране, под трещиной, была открыта галерея. Фотографии. Моё окно, я с кружкой, я у подъезда, я в арке — десятки. Демьян листнул дальше, и я перестала дышать.

Другая женщина. Другой двор, другой город, летние снимки: у машины, на балконе, с пакетами у подъезда. Светлые волосы, усталое лицо. На последних фото — вокзал, перрон, окно поезда.

— Кто это? — прошептала я.

Демьян смотрел на экран, и лицо у него было как в тот первый вечер — каменное, только теперь я знала, что у этого камня внутри.

— Это Лиля, — сказал он. — Снимки этой весны. Она не доехала до Саратова, Вера. Он никогда не ждал следующую. Он вёл обеих.

Внизу, над почтовыми ящиками, на стене, свежей краской, ещё пахнущей растворителем, было выведено ровным аккуратным почерком:

«Я ВЫБРАЛ ТЕБЯ ЕЩЁ ВЕСНОЙ, ВЕРА».