# Оборотень купил мою свободу

Алина Семёнова

На аукционе магических должников я стояла под номером семнадцать. Долг отца, которого я никогда не видела, стал моим приговором. Купивший меня мог потребовать что угодно в рамках Кодекса Стаи. Лидер Серебряной Стаи, альфа Корнел Вершин, заплатил за меня тройную цену и не потребовал ничего. Совсем ничего. Только одно условие: я живу в его доме, не задаю лишних вопросов и не пытаюсь сбежать первые сорок дней. Я нарушила все три правила за неделю. Он ловит меня каждый раз. Не злится. Смотрит как-то странно. И я начинаю понимать, что аукцион был не случайностью, а долг моего отца совсем не тот, о котором мне сказали.

## Глава 1. Номер семнадцать

Пахло горелым воском и страхом. Моим страхом, я теперь умела его различать.

За те дни, что я прожила в долговом доме на Пекарной, я выучила запахи лучше, чем таблицу умножения. Хлорка в коридоре. Мокрая шерсть от надзирателей, которые не давали себе труда перекидываться полностью и ходили с волчьей желтизной в глазах. Кислая сладость дешевого вина по вечерам. И вот этот, свой собственный: холодный, металлический, где-то под языком.

Зал аукционного дома «Серебряный кулак» был похож на театр, но публика здесь не аплодировала, она торговалась. Ряды кресел из темного дерева, хрустальные люстры, отбрасывающие холодный голубоватый свет, бархат на перилах балкона. Все выглядело слишком респектабельно для того, чем занималось.

Я стояла за кулисами и считала свои вдохи. Раз. Два. Три.

На запястье у меня болталась деревянная бирка на бечевке. Цифра семнадцать была выжжена, а не написана: чернила стираются, а огонь нет. Мне объяснили это в первый день, когда бирку надевали, и объяснили доброжелательно, как объясняют правила игры ребенку.

Восемь дней назад я варила суп.

Обыкновенный суп, с перловкой, в кастрюле с отбитой эмалью на боку, в нашей квартире на Третьей Дубовой. Мама умерла в феврале, дом остался, счета остались, я работала в пекарне через квартал и считала, что худшее уже позади. Потом в дверь постучали. Не позвонили, а именно постучали, костяшками, три раза, ровно.

Судебный пристав был вежливый, в очках, с папкой под мышкой. Он спросил, я ли Рея Артемовна Соколова. Я сказала, что я, и что отчество у меня в паспорте другое, потому что отца в свидетельстве не было. Он посмотрел бумагу и сказал, что теперь есть. Что установлено родство. Что Артем Соколов, оборотень, бета Серебряной Стаи, умерший двенадцать лет назад, оставил после себя непогашенный долг в тридцать семь тысяч золотых, а по Кодексу Стаи долг крови переходит к ближайшему родственнику по крови.

Я сказала, что я человек и Кодекс Стаи на меня не распространяется.

Он поправил очки и ответил, что распространяется на кровь, а не на паспорт.

Суп я так и не доела.

За кулисами было тесно и очень тихо. Нас поставили в очередь вдоль стены, восемнадцать человек, все девушки и женщины, кроме двоих мужчин в конце. Распорядитель ходил вдоль строя и поправлял на нас одежду, как поправляют скатерть перед приходом гостей: воротник туда, прядь сюда, подбородок выше.

Дарья стояла передо мной.

Я знала ее уже пять дней. Нас привезли в один фургон из разных долговых домов, и она первые сутки не сказала ни слова, а на вторые вдруг заговорила и не могла остановиться. Ей было двадцать. Долг по наследству от бабки, восемнадцать тысяч, история глупая и обыкновенная: бабка взяла ссуду у стаи на лечение, лечение не помогло, ссуда осталась. У Дарьи были тонкие запястья и привычка обкусывать заусенцы до крови.

Она спросила меня в фургоне, что делают с купленными.

Я сказала, что по Кодексу купивший получает право на труд и обязанность содержать, а все остальное запрещено статьей девятой. Я не стала добавлять, что читала эту статью четыре раза и что слово «остальное» там расписано на две страницы, и что две страницы запретов пишут только там, где эти запреты нарушают.

Дарья тогда кивнула и сказала: значит, повезет, если купит кто-нибудь старый.

— Номер шестнадцать, Дарья Евсеева, долг по наследству, восемнадцать тысяч золотых, — бесстрастно объявил ведущий. — Торги начинаются от пяти тысяч.

Дарья прошла мимо меня. Она не смотрела по сторонам, смотрела в пол. Я бы тоже смотрела в пол, но почему-то не могла. Упрямство было единственным, что мне досталось в наследство от отца, которого я не помнила.

— Держись, — шепнула я ей вслед.

Она не обернулась.

Я слышала, как ведущий читает ее опись. Возраст. Рост. Вес. Образование. Слово «навыки», за которым шло «шитье, уход за птицей». Ее раздавали по частям, и каждая часть звучала дешевле целого.

Первая ставка прозвучала через четыре секунды.

Я знала, что так не бывает. За пять дней в фургоне и в предзальной комнате я успела наслушаться, как это устроено: сперва долгая пауза, потом кто-то нехотя дает стартовую цену, потом мнутся, потом набавляют по пятьсот. За четыре секунды не успевают даже поднять голову от каталога.

Вторая ставка прозвучала сразу за первой. Третья перекрыла на три тысячи.

Через двадцать секунд зал зашумел. Потом утих. Значит, продали.

Я стояла и слушала свое сердце. Оно билось не быстро, а как-то криво, с пропусками, будто спотыкалось о каждый третий удар.

— Рея Соколова.

Это мое имя. Я сделала шаг вперед.

Свет ударил в лицо. Я зажмурилась на секунду, потом разлепила веки и посмотрела прямо перед собой: на темные ряды, на блестящие глаза, на сжатые кулаки на подлокотниках. Сотня оборотней разных стай, собравшихся купить чужую жизнь в рамках Кодекса. Законно. Официально. С гербовой печатью.

Пол сцены был выстлан чем-то шершавым, чтобы не скользили ноги. Я запомнила эту заботу. Она была страшнее всего остального.

— Номер семнадцать, Рея Соколова, двадцать два года, долг по наследству отца, тридцать семь тысяч золотых. — Голос ведущего не дрогнул. — Образование: базовая магическая школа, уровень Пустой. Навыки: кулинария, чтение карт, базовый травяной сбор. Торги начинаются от восьми тысяч.

Пустой.

Они даже в объявление включили это слово. Единственный человек в зале без капли стайной магии. Даже не полукровка, просто ноль. Наследство матери-человека победило наследство отца-оборотня, о котором никто не удосужился меня предупредить до того, как пристав постучал в дверь.

В школе меня проверяли трижды. Сначала в семь лет, потом в двенадцать, потом в шестнадцать, перед выпуском. Женщина в белом халате прикладывала к моему запястью холодный костяной щуп и смотрела на шкалу, а шкала не двигалась. На третий раз она сказала коллеге, не понижая голоса: «Ну, тут даже фона нет, чистая доска». И записала в карточку: уровень Пустой, стабильно.

Я тогда пришла домой и спросила у мамы, бывает ли, что магия просыпается позже.

Мама чертила карту. Она работала для геологов, тушь, калька, тонкое перо. Она не подняла головы и сказала: у тебя все на месте, Рея. И через полминуты, все так же не поднимая головы, добавила: и никогда никому не рассказывай, если что-нибудь почувствуешь.

Я не поняла тогда. Я и теперь еще не понимала, но фраза лежала во мне как камень в ботинке.

— Восемь тысяч, — произнес кто-то в третьем ряду.

— Девять.

— Одиннадцать.

Я старалась не смотреть на тех, кто называл цифры. Один раз встретилась взглядом с пожилым оборотнем с тяжелой золотой цепью. Он сидел в третьем ряду, крупный, с широкой красной шеей, и смотрел на меня как на скот на ярмарке, оценивающе, без малейшего интереса к тому, что у меня внутри. Рядом с ним, чуть позади, сидел худой человек с планшетом и что-то отмечал каждый раз, когда звучала новая цифра. Я отвела взгляд.

— Пятнадцать тысяч!

Торги шли быстро. Слишком быстро для девочки с нулевой магией. Восемнадцать за Дарью, у которой хотя бы шитье и птица. За меня уже пятнадцать, а я не умею ничего, кроме как варить суп и читать карты.

Что им во мне нужно, я боялась даже думать.

— Восемнадцать.

— Двадцать одна.

Пожилой с цепью поднял два пальца, и человек с планшетом рядом с ним что-то быстро дописал.

— Двадцать три тысячи, — сказал ведущий, — от господина в третьем ряду. Двадцать три раз.

Я успела подумать: вот и все. Я успела представить себе его руку с короткими пальцами на моем плече и то, как я буду жить с этим представлением остаток жизни.

— Двадцать четыре тысячи, — произнес голос из дальнего ряда.

Тихий. Почти спокойный. Но зал мгновенно замолчал.

Я подняла взгляд и впервые посмотрела туда, откуда прозвучал этот голос.

Он сидел в последнем ряду. Один, хотя рядом с ним свободно разместились бы еще трое. Высокий, темноволосый, в сером костюме без галстука, с закатанными по локоть рукавами. Никакой золотой цепи. Никаких знаков стаи, кроме тонкого серебряного браслета на запястье. Он смотрел не на меня, смотрел на ведущего, и в этом была какая-то особая наглость: настолько уверен в победе, что даже не считает нужным следить за соперниками.

Кто-то в первых рядах обернулся на него и тут же отвернулся обратно, слишком быстро.

— Двадцать пять, — нервно бросил пожилой с цепью.

— Сорок тысяч, — сказал тот, в сером. Ровно, как называют погоду за окном.

Тишина растеклась по залу, как холодная вода.

Даже ведущий сбился. Он посмотрел в свои листы, потом на дальний ряд, потом снова в листы, будто там могло быть написано, что делать в таком случае.

Пожилой с цепью медленно повернулся всем корпусом назад. Я видела его затылок и как на этом затылке напряглась кожа.

— Сорок, — повторил он с расстановкой. — За Пустую.

— Я слышу свою ставку, — отозвался человек в сером. — Повторять не надо.

Ведущий выждал положенные тридцать секунд. Никто больше не поднял руки. Человек с планшетом наклонился к уху пожилого и что-то сказал, коротко, и пожилой едва заметно качнул головой.

— Продано. Корнел Вершин, лидер Серебряной Стаи. Цена, сорок тысяч золотых.

По залу прошел шорох, и в этом шорохе было слово, которое повторили несколько раз. Слово было «зачем».

Он встал. Невысокий поклон, вежливость, не покорность. Потом поднял взгляд, и наши глаза встретились.

У него были серые глаза. Почти серебряные. И в них не было ни жадности, ни торжества, ни того оценивающего прищура, которым смотрел на меня пожилой с цепью. Там было что-то другое. Что-то похожее на узнавание, хотя мы никогда не виделись. Я не успела разобрать, потому что он опустил взгляд и двинулся к выходу, будто дожидаться, пока мне оформят бумаги, ниже его достоинства.

Помощник ведущего подошел ко мне с планшетом. Протянул стилус.

— Подписывайте. Договор найма-замещения на срок погашения долга. Стандартный Кодекс, статья девятая.

Я взяла стилус. Рука не дрожала. Почему-то именно это показалось мне самым важным, что рука не дрожала.

Я прочитала первую страницу. Помощник переступил с ноги на ногу.

— Все читают только первые три строки, — сказал он.

— Я не все.

В графе «основание требования» стояло: долговое обязательство наследственного характера, реестровая запись от седьмого числа. Я посчитала в уме. Седьмое число было девять дней назад. Мой отец умер двенадцать лет назад, а требование о его долге внесли в реестр девять дней назад.

— Тут ошибка, — сказала я. — Дата.

— Тут не бывает ошибок, — ответил помощник и посмотрел куда-то мимо меня, за мое плечо, коротко и просительно, как смотрят на человека, который может подтвердить, что все в порядке.

Я обернулась. За моим плечом никого не было. Только пустой служебный коридор и дверь в конце.

Я поставила подпись.

Помощник срезал ножницами бечевку с моего запястья и бросил бирку с цифрой семнадцать в жестяной ящик, где уже лежало шестнадцать таких же. Потом мне выдали лист с копией договора, сложенный вчетверо, и повели через боковую дверь.

Коридор был узкий, с зеленоватыми стенами и лампами в решетках. Мы прошли мимо приоткрытой двери с табличкой «Расчетная», и я услышала голос, который узнала сразу, потому что за последние двадцать минут он назвал шесть цифр подряд.

— Четверых грузи как есть, — говорил пожилой с цепью. — Шестнадцатую посади отдельно, она мелкая. Фургон уйдет до полуночи, без описи, по путевой.

Другой голос, суховатый, тот самый, с планшетом:

— Опись положено сдать в Палату в трехдневный срок.

— Сдашь через неделю, задним числом. И вот еще. Узнай мне все про Вершина-младшего. Все, слышишь. Кто у него в Совете сидит, кто с кем ест, кто кому должен. Сорок тысяч за пустышку не платят.

— Он мог просто перебить вам цену из принципа. Стаи не дружат.

— Он не знает слова «принцип», он считает. — Пауза. Что-то стукнуло, как ставят на стол тяжелый стакан. — Он знал, за что платит. Значит, и я узнаю.

Мой конвоир кашлянул и придержал меня за локоть, разворачивая к выходу. Дверь «Расчетной» закрылась.

На улице шел дождь, и у крыльца стояли две машины: черный фургон без окон, в который заводили девушек, и низкая темная машина с работающим мотором, к которой повели меня.

Дарью я увидела в последний раз через мокрое стекло фургона. Она сидела с краю, одна, отдельно от остальных, как и было велено, и смотрела в пол.

Я села в машину, и только тогда, когда дверь мягко щелкнула и отрезала дождь, я поняла, что за все это время так и не спросила, чего он хочет взамен.

## Глава 2. Сорок дней

Машина была тихая и дорогая, такая, в которой не хочется разговаривать, потому что молчание само по себе кажется частью интерьера. Темная кожа сидений. Тонированные стекла. Водитель с каменным затылком. И он, Корнел Вершин, на переднем пассажирском месте с телефоном в руках.

Я сидела сзади и смотрела в окно.

Город уплывал назад: сначала грязноватые торговые кварталы, потом широкие бульвары старого центра, потом пригородные особняки за высокими заборами. Дорога шла все выше, в предгорья, и я понимала, что уже не смогу вернуться пешком, даже если очень захочу.

На коленях у меня лежал сложенный вчетверо лист договора. Я держала его двумя руками, как держат билет, по которому еще неизвестно, куда едут.

— Вопросы есть? — спросил он, не отрываясь от телефона.

— Три, — сказала я.

Пауза. Потом он убрал телефон в карман и обернулся. Это было неожиданно, я не думала, что он вообще повернется.

— Слушаю.

— Первое. Зачем вы заплатили сорок тысяч за Пустую с нулевыми навыками?

Ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Второе?

— Второе. Что именно вы от меня хотите? Договор найма-замещения допускает широкий спектр обязательств. Я читала Кодекс.

— Значит, грамотная, — произнес он без интонации. Это не было комплиментом. Просто констатация. — Третье?

— Третье. Долг моего отца, тридцать семь тысяч золотых. Вы заплатили сорок. Разница в три тысячи это что? Премия аукциону или вы хотите, чтобы я отрабатывала больше, чем официально числится?

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом слегка, совсем чуть-чуть, изменилось что-то в углах его рта, не улыбка, слишком мало для улыбки, но что-то в ту сторону.

— Три тысячи, аукционный сбор, — сказал он. — Платит покупатель. Стандартная практика.

— А на первые два вопроса?

— Ответ будет. Не сейчас.

— Есть еще четвертый, — сказала я. — Незаявленный.

Водитель едва заметно скосил глаза в зеркало. Корнел не шевельнулся.

— Реестровая запись о долге моего отца сделана девять дней назад. Он умер двенадцать лет назад. Двенадцать лет никто не вспоминал, а девять дней назад вспомнили все сразу, включая аукционный дом, у которого запись прошла первым номером. Так не бывает.

— Так бывает, — сказал он. — Только это называется не «вспомнили».

— А как называется?

— Ответ будет. Не сейчас.

Он снова взял телефон. Разговор был окончен.

Я отвернулась к окну. Снаружи шел мелкий дождь, и фары встречных машин размазывались по стеклу. Злость поднималась откуда-то снизу живота, тихая, управляемая, но настоящая. Он купил меня за сорок тысяч и не считает нужным объяснить зачем. Это в рамках Кодекса, покупатель не обязан раскрывать мотивы. Но Кодекс и достоинство разные вещи.

Один раз, на длинном повороте, я поймала в стекле его отражение. Он не смотрел в телефон. Экран был темный, а сам он смотрел прямо перед собой, в мокрую дорогу, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который считает не деньги, а время.

Поместье появилось из темноты внезапно: сначала высокие каменные ворота, потом аллея из серебристых берез, потом сам дом. Трехэтажный, из темного камня, с широкими окнами, в которых горел мягкий свет. Не мрачный замок, не роскошный дворец, что-то среднее. Что-то, что казалось настоящим жильем, а не декорацией к сказке про альфу.

У ворот стояли двое. Не охрана в форме, просто двое мужчин в куртках, с руками в карманах. Когда машина проходила створ, оба одновременно повернули головы и втянули воздух. Не посмотрели. Понюхали.

Я поняла, что для них я не выгляжу. Я пахну.

На крыльце стояла женщина лет пятидесяти с короткими седыми волосами и взглядом человека, который заранее устал от моих вопросов.

— Это Марта, — сказал Корнел, выходя из машины. — Она введет тебя в курс дела. — Он поднялся по ступенькам, не дожидаясь меня. — И да, — добавил он, не оборачиваясь. — Три условия. Ты живешь здесь. Не задаешь лишних вопросов. Не пытаешься сбежать первые сорок дней. Нарушишь, вернут на аукцион, долг не засчитывается. Это тоже Кодекс.

Дверь закрылась за ним.

Марта смотрела на меня без выражения. Потом ее взгляд скользнул вниз, к моему запястью, к красной борозде от бечевки, и задержался там на секунду дольше, чем нужно.

— Добро пожаловать, — сказала она тоном, который добра не обещал. — Пойдемте, покажу комнату.

Комната оказалась неожиданно хорошей. Кровать с нормальным матрасом, письменный стол, окно с видом на горы. Ни замка снаружи, ни решеток. Только небольшой магический знак над дверным косяком, я его заметила, потому что знак светился едва уловимым голубым, и я знала достаточно, чтобы понять: это сигнальная метка. Если я попробую уйти, он узнает.

— Завтрак в восемь, — сказала Марта с порога. — Альфа завтракает в семь, отдельно. Вопросы о распорядке ко мне. Вопросы об альфе в никуда.

— Ясно, — сказала я.

— В шкафу одежда. Примерно ваш размер.

Я обернулась.

— Откуда у вас мой размер?

— Оттуда же, откуда все в этом доме, — сказала Марта. — Заранее.

Она кивнула и ушла.

Я подошла к окну. Внизу, на освещенной веранде, стоял Корнел с бокалом в руке. Он смотрел в темноту за периметром, не в сторону гор, а куда-то левее, в лес. Стоял неподвижно, как человек, который что-то ждет или что-то слышит, чего не слышу я.

Потом, не поворачивая головы, он поднял взгляд прямо на мое окно.

Я отшатнулась от стекла.

Сердце билось громче, чем нужно. Это был просто рефлекс, инстинкт не попадаться взглядом хищнику. Ничего больше.

Я легла на кровать и уставилась в потолок.

Сорок дней. Три условия. Ни одного объяснения.

В шкафу действительно висела одежда. Три свитера, две пары брюк, куртка, ботинки на толстой подошве. Все новое, все нейтральных цветов, все точно по мне, вплоть до длины рукава, которая у меня короче стандартной на два пальца. Я стояла перед открытым шкафом дольше, чем следовало, и думала о том, что человек, который покупает вещи по твоей мерке до того, как впервые тебя увидел, знает о тебе больше, чем ты о себе.

Первый день я потратила на то, чтобы понять географию.

Дом был устроен просто: три этажа и подвал, из которого пахло яблоками и сыростью. На первом кухня, столовая, библиотека и большая комната с камином, где никто не сидел. На втором кабинет альфы, его спальня в дальнем конце и три гостевые, одну из которых отдали мне. На третьем жили те, кого Марта называла «домашние»: повариха с мужем, два молодых оборотня из охраны и старик-садовник, который на меня даже не посмотрел.

Двери не запирались. Ни одна, кроме кабинета. Я проверила все ручки за полчаса, спокойно, будто ищу уборную, и убедилась: дом открыт. Открытая дверь стоит крепче замка, потому что за замком есть надежда, а за открытой дверью нет.

Второй день я потратила на людей.

Повариху звали Стеша, она была человеком, как и я, и работала здесь двадцать два года, ровно столько, сколько я жила на свете. Она первая заговорила со мной сама.

— Кашу будете или яичницу?

— А что легче?

— Мне все легко, — сказала она. — Я спрашиваю, что вам вкуснее.

Я чуть не заплакала над сковородкой и до сих пор считаю, что это был самый опасный момент первой недели.

Молодого охранника звали Влас. Ему было девятнадцать, у него были темные встревоженные глаза и привычка коротко кланяться, когда он не знал, что сказать. Он приносил мне обед, когда Марта была занята, ставил поднос, отступал на шаг и стоял, будто ждал распоряжений.

— Ты можешь идти, — говорила я.

— Мне велено рядом.

— Кем велено?

— Альфой.

— А зачем?

Он мучительно думал, потом выдавал:

— Не могу знать.

На третий раз я не выдержала.

— Влас. Я не спрашиваю про альфу, я спрашиваю про тебя. Ты кто в стае?

Он посмотрел так, будто его впервые об этом спросили.

— Никто пока, — сказал он. — Я прошел первое обращение весной. Меня четыре месяца собирали. — Он потрогал ключицу, не заметив, что трогает. — Не у всех выходит. У нас в прошлом году двое не поднялись после.

— Двое из скольких?

— Из троих, — сказал Влас и покраснел, будто сказал лишнее, и ушел с пустым подносом, забыв поклониться.

Я записала это в голове рядом с фразой в договоре и с датой в реестре. У меня уже собиралась своя картотека, и я знала, что рано или поздно окажусь возле настоящей.

Третий день я потратила на сад.

Марта повела меня сама, без объяснений, просто сказала: пойдемте, вам полезно. Сад был большой и запущенный ровно настолько, чтобы это выглядело намеренно. Аллея серебристых берез шла от ворот, ее подметали. Дальше начиналось то, что подметать перестали лет десять назад: одичавшая малина, три яблони и старая слива у самой ограды с юго-западной стороны, здоровенная, кривая, с раздвоенным стволом. Одна ее ветка лежала на гребне стены, как рука на спинке дивана.

Я посмотрела на эту ветку ровно столько, сколько смотрят на дерево, и ни секундой дольше.

— Сливу не трогают, — сказала Марта. — Ее сажала мать альфы.

— А она где?

— Умерла двенадцать лет назад.

Двенадцать. Я услышала это число и почувствовала его вес, как чувствуешь монету в кармане, не глядя.

— Мой отец тоже умер двенадцать лет назад, — сказала я.

Марта наклонилась и подобрала с земли гнилое яблоко. Она делала это долго, гораздо дольше, чем нужно, чтобы поднять яблоко.

— Идемте, — сказала она. — Ветер поднимается.

Вечером я нашла библиотеку.

Она была на первом этаже, две стены книг и стремянка на колесиках, и никто не сказал мне, что туда нельзя. Я взяла толстый том Кодекса Стаи с закладками чужой рукой, унесла к себе и читала до двух ночи, страницу за страницей, как человек, который ищет в договоре не ловушку, а дверь.

Статья девятая, найм-замещение. Статья одиннадцатая, беглый должник. Статья четырнадцатая, права нанимателя на территории собственной стаи. Статья двадцать вторая, обязательства перед Палатой. Я читала и находила три вещи.

Первая: покупатель имеет право не объяснять мотив.

Вторая: должник, покинувший дом покупателя до истечения срока, объявляется беглым, и беглый лот принадлежит нашедшему.

Третья, самая интересная: долг может быть погашен третьим лицом в любой момент, и запись о погашении вносится в реестр Палаты в течение суток.

Я подчеркнула ногтем третий пункт и подумала: значит, кто угодно может внести за меня тридцать семь тысяч, и я стану свободной. Кто угодно, у кого есть тридцать семь тысяч. То есть никто.

В ту ночь я впервые услышала вой.

Он пришел издалека, с восточной стороны, и был не такой, как в кино: не протяжный красивый плач, а короткий, деловой, на две ноты, и ему через минуту ответили ближе. Я стояла у окна и слушала, и мне казалось, что лес переговаривается через дом, а дом молчит.

Внизу хлопнула дверь. По гравию прошли шаги, много, быстро. Потом взревел мотор, и свет фар мазнул по потолку моей комнаты. Я посмотрела на часы: половина второго.

Утром четвертого дня я спустилась к завтраку и увидела, что за столом никого нет.

— Альфа уехал ночью, — сказала Стеша, не дожидаясь вопроса. — До вечера не будет.

— Что-то случилось?

— У них всегда что-то случается, — сказала Стеша и поставила передо мной яичницу. — Ешьте, пока горячее.

Я поднялась к себе около полудня и пошла не по главной лестнице, а по задней, узкой, для прислуги, которую нашла накануне. Она выводила на площадку второго этажа прямо напротив кабинета.

Дверь кабинета была приоткрыта.

Не распахнута, а именно приоткрыта, на ладонь, и в щели был виден край стола и полоса света от настольной лампы, которая горела при дневном солнце. Три дня эта дверь была единственной запертой в доме. Хозяин уехал ночью и до вечера не вернется.

Я стояла на площадке и смотрела на эту щель, и мне было совершенно ясно, что незапертая дверь в доме альфы бывает либо ловушкой, либо приглашением.

Третьего не бывает.

## Глава 3. Что нашла не то

Я толкнула дверь кончиками пальцев, и она открылась беззвучно, как открываются двери, за которыми ждут.

Кабинет пах старой бумагой, кофе и чем-то острым, хвойным, смоляным, как лес после дождя. Книжные полки от пола до потолка. Стол с тремя мониторами, все погашены. Картотека у дальней стены: металлические ящики, аккуратно пронумерованные, с магическими замками на каждом, и замки эти светились слабым голубым, тем же голубым, что и метка над моей дверью.

Настольная лампа горела. Под ней стояла чашка с недопитым кофе, и кофе был холодный, я тронула фарфор тыльной стороной пальца.

На стене между окнами висела единственная фотография в доме. Женщина лет пятидесяти на фоне сливового дерева, коротко стриженая, худая, с очень прямой спиной. Она не улыбалась в объектив, она смотрела чуть мимо, как смотрят люди, которых снимают против их воли. На запястье у нее была тонкая полоска серебра.

Магические замки мне не открыть. Зато на столе лежала папка. Обычная, картонная, с завязками, без единого знака защиты, и лежала она ровно посередине столешницы, на равном расстоянии от края и от лампы.

Я сказала себе, что просто посмотрю. Просто пролистаю. Ничего не трону.

На первой странице было мое имя.

Рея Соколова. Дата рождения. Адрес: Третья Дубовая, семнадцать, квартира девять. Фотография, та, которую делают в паспортном столе, безликая и официальная. И ниже строчки, которые я читала дважды, потому что с первого раза не поверила.

«Носительница латентного маркера. Тип: Серебряный корень. Активация: предположительно при контакте с альфой-доминантом Серебряной Стаи. Вероятность: 73%. Риски при аукционной продаже в чужую стаю: критические.»

Я перечитала еще раз.

Пустая. Меня всю жизнь называли Пустой. На аукционе объявили: нулевой уровень магии. И вот тут, в папке на столе человека, заплатившего за меня сорок тысяч, написано другое.

Вторая страница была копией моей школьной карты. Три проверки: в семь лет, в двенадцать, в шестнадцать. Три раза «уровень Пустой, стабильно», три подписи медсестры, три печати. А поперек, наискось, чужим почерком, быстрым и рубленым, было написано одно слово с вопросительным знаком.

«Экранировано?»

Я вспомнила холодный костяной щуп на запястье и женщину, которая сказала коллеге, не понижая голоса: тут даже фона нет, чистая доска. И мамино перо над калькой. И мамино: у тебя все на месте, Рея.

Третья страница была отчетом. Наблюдение велось за мной девять дней, с седьмого числа по шестнадцатое, и человек, который его вел, писал сухо и подробно: во сколько я выхожу из дома, каким маршрутом иду в пекарню, с кем разговариваю, кто приходил к двери. Восьмого числа к двери приходил судебный пристав, время указано с точностью до минуты. Одиннадцатого меня забрали в долговой дом на Пекарной, тоже с точностью до минуты. Четырнадцатого числа наблюдатель отметил: «у дома объекта посторонние, Красный Овраг, двое, вели с расстояния, ушли к вечеру».

Меня водили как зверя по следу еще до того, как я узнала, что я чья-то дичь.

Я листала дальше с руками, которые вдруг перестали слушаться.

Следующая страница была историей моего отца. Артем Соколов, бета Серебряной Стаи, дата вступления, дата выхода, дата смерти. Двенадцать лет назад. И строчка, от которой у меня похолодели пальцы: долг не финансовый. Долг магический. Он вышел из стаи, нарушив ритуал связи, и по закону Кодекса этот долг перешел на ближайшего родственника по крови.

На меня.

Тридцать семь тысяч золотых были выдуманной цифрой, удобной, официальной. Их нельзя было отработать, потому что их никогда не существовало. Настоящий долг был другим.

Настоящий долг это я сама.

Я села в кресло, потому что ноги перестали держать, и в этом кресле, в чужом кабинете, я впервые за все эти дни заплакала. Коротко, зло, без единого звука, вытирая лицо рукавом нового свитера, купленного по моей мерке человеком, который знал обо мне все раньше, чем меня увидел.

Потом я перевернула страницу.

— Нашла то, что искала?

Я обернулась так резко, что папка выскользнула из рук и листы разлетелись по полу.

Корнел стоял в дверях. Руки в карманах. Куртка в дорожной пыли, на скуле свежая царапина. Взгляд тот самый, который я не могла прочитать на аукционе: серый, ровный, без злости. Это бесило сильнее, чем злость. Злость я понимала. Это нет.

— Я... — начала я.

— Не надо, — сказал он. — Не придумывай объяснений. Дверь была открыта намеренно.

Я застыла.

— Что?

Он прошел в кабинет, нагнулся, начал собирать листы. Методично, без спешки, как человек, который делает что-то уже много раз обдуманное.

— Четвертый день, — сказал он. — Я думал, ты придешь на третий. Ты оказалась терпеливее, чем я ожидал.

— Вы специально... — Я не закончила, потому что слова заняли бы слишком много времени, а злость уже поднялась до горла. — Вы устроили мне проверку. Незапертый кабинет, папка с моим именем на самом видном месте. Уехали на весь день, чтобы я решилась.

— Я никуда не уезжал дальше ворот. Стоял в березах и ждал, когда ты войдешь.

— Это и есть проверка.

— Не проверка. — Он выпрямился и посмотрел на меня. — Информация. Ты имела право ее получить. Просто не от меня в виде монолога за ужином, это прозвучало бы как ложь.

— А в виде документов, которые я нашла сама, это правда?

— Это твои выводы. Им веришь больше, чем моим словам. — Пауза. — Это разумно.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. В кабинете было тихо, только ветер за окном и где-то далеко, за лесом, протяжный звук, похожий на вой.

— Тут отчет о наблюдении, — сказала я и подняла с пола лист. — Девять дней. Кто-то ходил за мной девять дней и записывал, во сколько я беру хлеб.

— Двенадцать дней. Первые три вел не мой человек.

— А чей?

— Хороший вопрос. — Он забрал у меня лист, не выдирая, а именно забрав, как забирают нож у ребенка. — Задай его еще раз через неделю, у меня к тому времени будет ответ.

— Серебряный корень, — сказала я наконец. — Что это такое?

— Это значит, что ты не Пустая. — Он положил собранные листы на стол. — Это значит, что твой отец скрыл твое существование от Стаи, потому что боялся, что тебя заберут. Он был прав, забрали бы. Только не так, как он думал.

— Семьдесят три процента вероятности активации, — процитировала я. — Активации чего?

— Того, из-за чего человек по имени Ставр Гончар последние девять дней скупает золото в трех банковских домах и не торгуется о курсе.

— Пожилой с цепью в третьем ряду.

Корнел чуть наклонил голову.

— Ты запомнила, кто перебивал цену.

— Я запомнила всех, кто на меня смотрел, — сказала я. — Это было нетрудно. Их было сто.

Что-то в его лице дрогнуло, впервые за все время. Не жалость. Хуже, чем жалость: понимание.

— Мой отец, — сказала я. — В отчете написано, что долг магический. Что он значит на самом деле? Что я должна отдать?

— Ничего. — Он сказал это слишком быстро, и сам это услышал, и поправился: — Ничего такого, что можно взять силой без твоего согласия. Все остальное я объясню, но не за десять минут и не стоя.

— Тогда сядьте, — сказала я. — У меня есть время. Судя по бумагам, у меня теперь очень много времени.

Он посмотрел на меня еще секунду, и я увидела, как он решает. Потом он выдвинул второе кресло и действительно сел, и это было так неожиданно, что я растерялась сильнее, чем от любого крика.

— Хорошо, — сказал он. — С чего начать?

— С того, кто эта женщина на фотографии.

Он не обернулся на стену. Ему не надо было оборачиваться.

— Моя мать, — сказал он. — Ингрид Вершина. Она умерла двенадцать лет назад.

— В один год с моим отцом.

— В один месяц с твоим отцом, — сказал Корнел. — Разница одиннадцать дней. И это не совпадение, Рея. Это одно и то же...

Он открыл рот, чтобы договорить, и в этот момент где-то в глубине дома что-то громко треснуло, потом послышались торопливые шаги, и в дверях кабинета появился Влас. Он был бледный до серого и держался за косяк.

— Альфа. Периметр. Восточный сектор.

Корнел изменился мгновенно. Не внешне, он поднялся со стула так же ровно и стоял так же прямо, но что-то в воздухе вокруг него стало другим. Плотнее. Тяжелее. У меня заложило уши, как в машине на перевале.

— Сколько?

— Сначала было четверо. — Влас сглотнул. — Сейчас восемь. Они не воют.

— Не воют, — повторил Корнел, и я поняла по его голосу, что это плохо. Что воют те, кто пугает, а те, кто пришел за делом, молчат.

Он снял с вешалки у двери что-то темное и бросил Власу.

— Южные ворота держит Юрген. Ты в доме. — Он кивнул в мою сторону. — Она остается здесь. Не выпускать. Это приоритет один.

— Подождите, — сказала я. — Вы не договорили. Активация чего? И что было одним и тем же событием?

Он уже шел к двери. Остановился на пороге, не оборачиваясь.

— Той части тебя, из-за которой твой отец был готов потерять все, — сказал он. — И из-за которой люди с восточного периметра пришли сегодня ночью именно к этому дому.

— Это не ответ.

— Это все, что можно сказать за три секунды, а у меня их две.

Он вышел. Я услышала, как он идет по коридору, и как на середине коридора шаги перестали быть шагами человека.

Влас задержался на пороге. Ему было девятнадцать, он держал в руках чужую куртку и очень старался, чтобы голос звучал взросло.

— Госпожа Соколова. Прошу вас, не выходите.

— Влас.

— Да?

— Восемь это много?

Он не соврал. Я всегда буду ему за это благодарна.

— Для нашего периметра много, — сказал он. — У нас на восточной стороне сегодня трое. Остальные на дальних выпасах, там окот.

Он закрыл дверь кабинета снаружи. Щелкнул замок, на этот раз настоящий.

Я осталась одна среди разбросанных листов с моим именем.

Первые полминуты я честно дергала ручку. Потом перестала, потому что услышала себя со стороны и мне стало противно.

Под столом, у самой ножки, лежал лист, который не заметил Корнел, когда собирал: он упал дальше остальных и белел в тени.

Я опустилась на колени и вытащила его.

Это была не анкета и не отчет. Это была страница из блокнота, исписанная тем же рубленым почерком. Сверху стояло: «Совет, состав на сегодня». Ниже семь имен в столбик, и напротив каждого пометки: цифры, короткие слова, у одного «чист», у другого «спрашивал о лоте 17 дважды».

Напротив третьего имени сверху не было ни цифр, ни слов.

Напротив третьего имени стоял один знак вопроса, обведенный кругом так плотно, что бумага под ним прорвалась.

Я не успела прочитать, чье это имя.

За окном, разом, без единого щелчка, погасли все прожекторы на восточной ограде.

## Глава 4. Ночь восточного периметра

Темнота снаружи была не такая, как в городе. В городе темнота серая. Здесь она стала черной сразу и вся, будто дом накрыли ладонью.

Я стояла на коленях у стола, в чужом кабинете, с чужим листом в руках, и ждала, когда глаза привыкнут. Настольная лампа горела, но за окном не было ничего: ни ограды, ни аллеи, ни неба. Прожекторы погасли все восемь, одновременно, а такого не бывает от перебоя. От перебоя гаснет линия. Восемь ламп на трех линиях гасит рука.

Я поднесла лист к лампе и прочитала то, что не успела.

«Совет, состав на сегодня». Семь имен в столбик, ровным почерком, и пометки на полях.

Богдан Лихой, дальние выпасы. Напротив цифра восемь и слово «окот».

Ясна Корчак, южная кромка. «Чиста, проверял сам».

Ждан Порубов, хранитель реестра. И напротив, вместо всего, знак вопроса, обведенный кругом так плотно, что бумага прорвалась.

Юрген Тал, воевода. «Чист».

Ольга Гривна, торговый дом. «Была в отъезде, банк Черной Пяди, проверить курс золота».

Тихон Мезень, книжник. «Спрашивал о лоте 17 дважды».

Рубец Вешний, старший над молодняком. «Чист».

Я держала этот листок и понимала, что держу в руках чужую подозрительность. Корнел Вершин искал предателя у себя дома и не нашел, иначе не было бы знака вопроса.

Первым делом я сделала то, что умею лучше всего: собрала бумаги. Руки заняты, голове легче. Я поднимала лист за листом, складывала по номерам страниц, и глаза сами цеплялись за строчки, которые я уже не имела права не читать.

На седьмой странице стоял штамп аукционного дома «Серебряный кулак». Заявка на участие в торгах по лоту семнадцать. Дата, за девять дней до аукциона. То есть в тот самый день, когда мой мертвый двенадцать лет отец вдруг обзавелся долгом в реестре Палаты. Подпись заявителя расплылась от печати, но имя было напечатано ровно: Ставр Гончар, альфа стаи Красного Оврага.

Ниже, приколотая скрепкой, была записка от руки, тем же быстрым рубленым почерком.

«Откуда Красный Овраг знает про маркер? Утечка. Совет?»

Слово «Совет» было подчеркнуто дважды.

Значит, вопрос был не в том, кто меня купил. Вопрос был в том, кто меня выставил.

За окном ударил вой, ближе, чем прежде. Теперь к нему присоединился второй голос, ниже и грубее, потом третий. Где-то на первом этаже хлопнула дверь, по гравию простучали шаги, много шагов. Зазвенело стекло. Не в доме, дальше, у ограды, там, где кончалась аллея серебристых берез.

Я подошла к окну.

Восточный сектор был там, где холм спускался к лесу. Я поняла это по тому, как вспыхнул свет: кто-то включил запасную линию, и два уцелевших прожектора ударили белым снизу вверх, выхватив из темноты полосу мокрой травы. По этой полосе двигались тени. Быстрые, низкие, четвероногие. Я насчитала пять, потом сбилась, потому что из леса вышли еще.

А потом я увидела его.

Он вышел из-за угла дома в круг света, уже не человек. Волк. Но слово «волк» к этому существу подходило так же, как слово «костер» к лесному пожару. Он был огромный, серо-серебристый, с темной гривой по загривку, и двигался с той же экономной, тяжелой уверенностью, с какой Корнел Вершин ходил по своему дому. Я узнала его раньше, чем поняла, что узнаю. Не по масти. По походке.

Чужие замерли на границе света. Их было восемь.

Он не зарычал, не оскалился. Просто пошел на них ровным шагом, не ускоряясь, и в этом было что-то настолько жуткое, что двое крайних попятились сразу.

Дальше все смешалось. Серое ударило в серое, клубок тел выкатился из-под прожектора в темноту, вой разорвался на визг и хрип, и я поймала себя на том, что стою, вцепившись в подоконник, и не могу отвести взгляд. Я, которая двенадцать дней назад падала в обморок от вида судебной печати.

Один из чужих отделился от свалки и пошел не к дому, а вдоль ограды, к северу. Спокойно, деловито, не оглядываясь на драку. Я следила за ним, пока он не растворился в темноте у теплиц, и подумала: он идет не воевать.

Щелкнул замок.

Я обернулась. В дверях стоял Влас. В руке у него был кухонный тесак, и держал он его неправильно, слишком высоко.

— Уходим, — сказал он. — Вниз. Быстро.

— Альфа велел мне оставаться здесь.

— Альфа велел не выпускать вас наружу. Внутри дома распоряжаюсь я. — Он бросил взгляд на окно, и желваки у него дернулись. — Они прорвали периметр в двух местах. Это отвлекающий маневр, госпожа Соколова. Дерутся у восточной ограды, а идут сюда. За вами.

— Один пошел вдоль ограды к теплицам.

Влас застыл на полсекунды.

— Тогда быстрее.

Слово «госпожа» он выговаривал старательно, как заученное. Ему было девятнадцать, и он вел меня по собственному дому так, как ведут по минному полю: сначала шаг, потом остановка, потом слушать.

Мы спустились по задней лестнице, узкой, для прислуги, пахнущей воском и пылью. Влас шел впереди, вслушиваясь в дом каждым позвонком. На площадке между этажами он вдруг замер и вскинул руку.

Внизу, в коридоре, ведущем к кухне, стоял чужой.

Он уже перекинулся в человека: окровавленный, босой, в разорванной куртке, и от него пахло так, что даже я, Пустая, почувствовала мокрую псину, железо и злобу. В руке у него был нож с темным лезвием, коротким и широким, без блеска.

— Отдай девчонку, щенок, — сказал он Власу почти скучающе. — Тебе жить да жить.

Влас не ответил. Он просто шагнул вперед и вниз, закрывая меня, и начал меняться. Я впервые видела это так близко: как трещит по швам человеческий силуэт, как плечи уходят вперед и вниз, как лицо перестает быть лицом. Он был молодой и менялся медленно. Слишком медленно.

Чужой ударил его ножом на середине превращения.

Влас взвыл страшно, на две ноты сразу, человеческую и звериную, и покатился по ступеням. Темное лезвие осталось у него в плече. Чужой перешагнул через него и посмотрел на меня.

— Ну, — сказал он. — Пошли, наследство.

Я сделала то единственное, чему научила меня жизнь с матерью в квартире на Третьей Дубовой, где дверь на ночь запиралась на три замка: не закричала и не побежала. Я схватила с лестничной консоли тяжелый бронзовый подсвечник и выставила его перед собой.

Чужой усмехнулся и протянул руку, не за подсвечником, за моим запястьем.

Дальше случилось то, чего не было ни в одной из моих двадцати двух лет.

Там, где его пальцы сомкнулись на моей коже, полыхнуло. Не огнем, светом. Холодным, серебристо-белым, как лунная дорожка на воде. Боли не было. Было другое: как будто под кожей у меня, вдоль вен, дернулось что-то спящее. Дернулось, повернулось и открыло глаза.

Чужой заорал и отдернул руку. На его ладони, шипя, вздувался ожог, белый, ветвистый, похожий на отпечаток корня.

— Она проросла, — просипел он, пятясь. — Она уже проросла, они не сказали, что она...

Договорить он не успел.

Я не слышала, как подошел Корнел. Просто в коридоре стало тесно. Он был в человеческой форме, босой, в разодранной на плече рубашке, с чужой кровью на скуле, но воздух вокруг него давил, как перед грозой, и чужой это почувствовал спиной раньше, чем обернулся.

— Из моего дома, — сказал Корнел очень тихо, — выходят либо гостями, либо не выходят.

Чужой метнулся к окну в конце коридора. Стекло взорвалось, ночь проглотила его: топот, хруст ветки, потом короткий, оборванный вскрик где-то у ограды. Я предпочла не думать, что его встретило.

Корнел не побежал следом. Он смотрел на мое запястье.

Свечение уходило медленно, нехотя. Под кожей, от запястья к локтю, гас тонкий серебристый узор, ветвистый, как речная дельта на карте. Как корень.

Я подняла глаза. И впервые увидела, как Корнел Вершин не знает, что сказать.

Это длилось секунды три. Потом он отвернулся, поднял Власа со ступеней, легко, как ребенка, и сказал куда-то в глубину дома, не повышая голоса:

— Марта. Лекаря. И теплого вина госпоже Соколовой.

— Мне не нужно вина, — сказала я. Голос дрожал и звенел одновременно. — Мне нужен ответ. Один. Сейчас.

Он остановился с раненым на руках. Ждал.

— То, что сейчас было, — я подняла запястье, — это и есть активация? Семьдесят три процента?

— Нет, — сказал Корнел. — Это был первый росток. Активация, когда зацветет. — Он уже шагал по коридору, и последние слова долетели до меня через плечо вместе с запахом крови и хвои: — Завтра в семь, за завтраком. Я отвечу на все вопросы. Ты заслужила.

Лазарет у них был на первом этаже, за кухней, в комнате с белеными стенами и низким потолком. Я пошла туда, потому что сидеть одной в темной комнате было хуже.

Раненых было четверо. Двоих я не знала. Третьим был тот самый Юрген с южных ворот, воевода, огромный седоватый мужик с разорванным боком, который лежал на столе и ругался вполголоса, ровно и тоскливо, как читают молитву. Четвертым был Влас.

Лекаря звали Витольд. Он был сухой, с длинными пальцами и очень спокойным лицом, и работал молча, а говорил только по делу.

— Стойте здесь, — сказал он мне, не оборачиваясь. — Свет держите.

Я держала лампу. Я стояла и держала лампу над плечом Власа полтора часа, пока Витольд вынимал из него лезвие и делал с раной вещи, которых я не понимала. Лезвие вышло темное, с матовой чернотой, и когда Витольд положил его в железную миску, звук был неправильный: не звон, а глухой стук, как от камня.

— Холодное железо, — сказал он. — Такую рану мы закрываем неделями. Обычную закрыли бы за ночь.

— Он выживет?

— Он выживет. — Витольд помолчал. — Он еще после первого обращения не собрался как следует. Ему нельзя было драться до весны.

Влас был в сознании и все слышал. Он поймал меня взглядом и попытался сказать что-то, но получился только выдох.

Я наклонилась.

— Не говорите ему, — прошептал Влас. — Альфе. Что я кричал.

— Ты не кричал, — сказала я. — Ты рычал. Это разное.

Он закрыл глаза, и по его лицу прошло что-то, что при других обстоятельствах было бы улыбкой.

Марта пришла ко мне около трех, с подносом, на котором стояла кружка теплого вина, от которого я отказалась внизу. Поставила на стол с таким видом, будто вопрос обсуждению не подлежит.

— Пейте, — сказала она. — Трясти вас будет к утру, когда отпустит. Лучше встретить это сонной.

Я взяла кружку, не из послушания, просто держаться за теплое было легче. Марта не уходила. Стояла у двери, сцепив руки, и смотрела на мое запястье. Не украдкой, как Влас в коридоре, а прямо, тяжело, как смотрят на старую фотографию.

— Вы знали, — сказала я. — Что во мне. Вы с самого начала знали, поэтому смотрели на меня так в первый вечер.

— Я знала девочку с таким же светом под кожей, — сказала Марта после долгой паузы. — Давно. Носить это не награда, что бы вам ни наговорили. Но и не приговор, что бы вы себе ни надумали.

— Какую девочку?

Марта открыла дверь. И уже с порога, не оборачиваясь, добавила:

— Подсвечник вы держали правильно. Соколовская порода.

Она вышла раньше, чем я успела спросить, откуда экономка альфы знает, как звучит моя фамилия в руках.

Вино я выпила. Трясти начало ровно к утру, она не ошиблась.

Я села на кровать и долго смотрела на свое запястье при свете лампы. Кожа была обычная. Бледная, с синевой у косточки, моя. Но если прижать пальцы и замереть, под ней прощупывалось, нет, не билось, именно прощупывалось, что-то тонкое, упругое, живое.

Двенадцать лет меня звали Пустой. В школе, на комиссиях, на аукционе, со сцены, на весь зал, как диагноз.

Пустая это когда внутри ничего нет.

Теперь я знала, как ошибались все, кто меня так звал. Внутри было. Оно спало. И этой ночью, в коридоре чужого дома, от прикосновения врага, оно впервые пошевелилось.

Рассвет пришел серый и мокрый. Я не спала. Я слышала, как за окном, у восточной ограды, тихо и методично, без единого лишнего звука, Серебряная Стая хоронит эту ночь: как возят землю, как переговариваются вполголоса, как кто-то один долго и монотонно бьет чем-то железным по камню.

В половине седьмого в дверь постучали.

Марта вошла с подносом, но на подносе не было еды. На чистой салфетке лежал нож, которым ударили Власа. Отмытый, сухой, черный.

— Витольд просил показать вам, — сказала она. — Он говорит, вы вчера все замечали, значит, заметите и это.

Я взяла нож за рукоять. Он был тяжелее, чем выглядел, и от него шел холод, настоящий, до костей.

У основания лезвия стояло клеймо оружейной. Не клык в круге, знак Красного Оврага, который я видела на бумагах в папке.

Три березовых листа и полоса под ними. Клеймо Серебряной Стаи.

Нож, которым чужой ударил Власа, сделали в этом доме.

## Глава 5. Серебряный корень

В семь утра столовая выглядела иначе, чем я ее себе представляла. Я думала, что будет длинный стол, серебро, тяжелые портьеры. Оказалось: маленькая комната окнами на восток, круглый стол на четверых, простая белая посуда. Солнце лежало на скатерти широкой теплой полосой.

Корнел уже сидел там, в темной рубашке с закатанными рукавами, со следами бессонной ночи на лице, которые не скрывала даже его нечеловеческая порода. Перед ним остывал кофе.

— Садись, — сказал он. И добавил слово, которого я от него еще не слышала: — Пожалуйста.

Я села. И положила на скатерть, рядом с хлебом, черный нож.

Он посмотрел на нож дольше, чем смотрел ночью на мое светящееся запястье.

— Где взяла?

— Витольд прислал. Он вынул его из плеча вашего человека и решил, что мне надо это увидеть. — Я развернула лезвие клеймом к нему. — Три березовых листа и полоса. Это ведь не Красный Овраг.

Корнел взял нож двумя пальцами за середину лезвия, как берут вещь, которую нельзя трогать за рукоять.

— Холодное железо, — сказал он. — Наша оружейная кует его раз в поколение. Оно нужно ровно для одного дела: разорвать связь между оборотнем и стаей, когда человек уходит сам. Это не оружие. Это инструмент обряда.

— Сколько их?

— Семь. По числу мест в Совете. Учтены поштучно, лежат в оружейном шкафу под замком в подвале дома Совета. — Он положил нож обратно на скатерть. — Ключ у хранителя реестра.

— Ждан Порубов, — сказала я.

В комнате стало очень тихо. Марта, которая как раз ставила передо мной кашу, хлеб и мед, не изменилась в лице, но поставила тарелку неровно, и мед качнулся в блюдце.

— Ты прочитала список, — сказал Корнел.

— Он лежал под столом. Вы уронили и не заметили.

Марта вышла, притворив дверь так плотно, как притворяют дверь люди, точно знающие, что за ней сейчас будет сказано.

— Спрашивай, — сказал Корнел.

— Что такое Серебряный корень?

Он повернул чашку на блюдце. Раз, другой. Я уже знала за ним этот жест, он делал так, когда решал, с какого конца резать правду.

— Что ты знаешь о том, на чем держится стая? — спросил он. — Не как обыватель. По существу.

— Иерархия. Сила альфы. Кодекс.

— Это скелет. — Он покачал головой. — А есть кровь. Связь. То, из-за чего сто оборотней это стая, а не сто зверей в одном лесу. Мы чувствуем друг друга, Рея. Слышим на расстоянии. Делимся силой, когда кто-то ранен. Держим друг друга, когда кого-то рвет луна. Эта связь не метафора. Она живая. И, как все живое, она где-то укоренена.

— В альфе?

— Так думают чужаки. Нет. Альфа это воля стаи, но не ее корень. — Он посмотрел на мое запястье. — Корень всегда человек. Точнее, существо на границе: не зверь и не совсем человек. Носитель. Живой якорь, в котором сходятся все нити связи. Раз в поколение корень выбирает себе нового носителя, сам, мы не управляем этим. В Серебряной Стае носителей называют Серебряным корнем. По масти первой из них. Это очень старая история.

— Почему человек? Почему не сильнейший из вас?

— Потому что зверь не удержит. — Корнел сказал это без всякой торжественности, как говорят о свойствах материала. — Волк берет и рвет. Держать умеет только тот, кто может отказаться взять.

Каша остывала. Я не могла заставить себя есть.

— Кто был носителем до меня?

— Моя мать.

Он сказал это ровно, но чашка на блюдце остановилась.

— Ее звали Ингрид. Она несла корень сорок один год. Пока корень в носителе, стая здорова. Раны заживают. Молодняк переживает первое обращение. Старики умирают в своей постели, а не от того, что связь выгорела и луна разорвала их изнутри. — Он помолчал. — Она умерла двенадцать лет назад. В один месяц с твоим отцом. Это не совпадение, Рея. Это одно и то же событие.

— Расскажи, — сказала я тихо.

— У носителя всегда есть хранитель. Бета, чья единственная задача беречь корень. Не стаю. Корень. Хранителем моей матери был Артем Соколов. — Корнел смотрел мимо меня, в окно, где солнце поднималось над березами. — Лучший из бет, которых я знал. Когда мать начала угасать, а носители чувствуют это за годы, корень начал искать нового носителя. Он всегда ищет по крови хранителя. Так устроено: сила и верность, переплетенные в поколениях. Корень указал на дочь Артема. На ребенка, которому было десять лет.

— На меня.

— На тебя.

Было слышно, как за стеной, на кухне, Марта нарочито гремит посудой, чтобы не слышать.

— Совет Стаи постановил забрать тебя в поместье. По обычаю. Носитель растет при стае, его готовят с детства, так спокойнее всем. Твой отец выслушал решение, поклонился... — Корнел усмехнулся без улыбки, — ...а ночью вышел из стаи. Разорвал ритуал связи. Ты должна понимать, что это такое. Это как вырвать из себя позвоночник и уйти на руках. Бета его ранга, и без стаи.

— Тем самым ножом, — сказала я и посмотрела на скатерть.

— Тем самым. Или таким же. Их семь.

Я протянула руку и отодвинула нож на край стола, подальше от хлеба.

— Зачем он это сделал?

— Потому что знал: пока он в стае, тебя найдут по его нити. А без него ты просто девочка от женщины-человека. Пустая. Невидимая. — Корнел наконец посмотрел на меня. — Он от нас тебя спрятал.

— Он не бросил нас, — сказала я. Горло сжималось. — Он нас спрятал.

— Он спрятал тебя от нас, — ровно сказал Корнел. — От Совета, который забрал бы тебя из семьи в десять лет. От моего отца, который тогда был альфой и не умел спрашивать разрешения. И, как выяснилось, не только от нас. Про Серебряный корень знают все стаи в этих горах. Носитель, вырванный из чужой стаи и пересаженный в свою... — он поставил чашку, — ...это очень старое, очень грязное искусство. Оно почти всегда убивает носителя. Но если получится, стая, укравшая корень, получает все, что теряет ограбленная.

— Ставр, — сказала я.

Корнел поднял бровь. Впервые за утро.

— Заявка в папке, — призналась я. — Я видела. Он подал на лот за девять дней до аукциона. Ты написал на полях: «утечка», «Совет», с двумя чертами.

— Грамотная, — сказал он, и на этот раз это прозвучало почти тепло. — Да. Ставр Гончар знал, что продают не должницу. Знал раньше меня. Я узнал о твоем существовании за четыре дня до торгов, когда Красный Овраг начал скупать золото. Кто-то из моего Совета продал ему то, что двенадцать лет было тайной твоего отца. Этой ночью Ставр пришел забрать покупку, которую я перекупил. — Он подался вперед. — Теперь главный вопрос, Рея. Задай его.

Я задала. Не тот, которого он ждал.

— Как умер мой отец?

Корнел откинулся на спинку стула. Долго смотрел на меня.

— Официально сорвался с перевала Кривой Зуб через полгода после ухода. Одиночка, зима, гололед. Совет закрыл дело за один день. — Пауза. — Я видел место. Я тогда был молод и еще не альфа, но нюх у меня уже был. На камнях пахло не одним падением. Там пахло четырьмя чужими и страхом. Не его. Твой отец не боялся. Он дрался.

— Почему дело закрыли за день?

— Потому что кто-то в Совете очень хотел, чтобы оно закрылось. — Корнел встал, прошел к окну. — Тот же кто-то, полагаю, двенадцать лет спустя выкопал бумаги о долге по наследству и выставил тебя на аукцион, когда понял, что корень в тебе дозрел и его стало видно тем, кто умеет смотреть. Мне жаль, что ты узнаешь это так. Но ты спросила, я обещал отвечать.

— Ты видел могилу?

Он ответил не сразу. Именно эта заминка потом стоила мне трех бессонных ночей.

— Я видел место, где он упал, — сказал Корнел. — Хоронил Совет. Закрытый обряд, только старшие. Мне было двадцать четыре, и меня туда не позвали.

— А теперь ответь на тот вопрос, которого ты ждал, — сказала я. — Что будет со мной? Если корень зацветет.

Он не обернулся.

— Ты перестанешь быть Пустой. Ты будешь чувствовать стаю, всех, каждого, всегда. Ты будешь лечить одним присутствием. Тебя будут любить так, как людям не снилось: сто человек одним сердцем. — Он говорил медленно, взвешивая каждое слово, как золото на весах. — И ты никогда не сможешь уехать дальше, чем на три дня пути. Корень не живет без земли своей стаи. Носитель, покинувший территорию, угасает за месяц. Моя мать за сорок один год ни разу не видела моря.

Солнце лежало на скатерти. Каша остыла окончательно.

— Значит, сорок дней, — сказала я. — Вот что это. Не карантин. Корень приживается сорок дней. Ты держишь меня здесь, пока он не врастет, и потом я уже никуда не денусь. Никогда.

— Рея...

— Семьдесят три процента, что я стану святой на цепи. И двадцать семь, что останусь свободной. — Я встала. Стул проскрипел по полу отвратительно громко. — Скажи мне одно, альфа Вершин. Только честно. Если корень не приживется, что будет со стаей?

Он повернулся. Лицо у него было спокойное, и от этого спокойствия было хуже, чем от любого крика.

— Стая умрет, — сказал он. — Не сразу. Лет за десять. Сначала молодняк, потом старики, потом остальные. Сто сорок шесть оборотней. Восемь детей. Влас, который вчера закрыл тебя от ножа, не долечившись после первого обращения.

— Как он?

— Жить будет. — Что-то дрогнуло в его голосе, глухо, на самом дне. — Ему девятнадцать. Он попросил не говорить тебе, что кричал ночью. Я обещал. Считай, что я плохо держу слово.

Я вспомнила, как Влас старательно выговаривал «госпожа Соколова», и как шагнул вниз, на нож, не примеряясь. У меня никогда не было ста сорока шести человек. У меня и одного-то, кроме матери, не было.

— Еще вопрос, — сказала я, чтобы не молчать. — На аукционе передо мной шла девушка. Номер шестнадцать. Дарья Евсеева. Ее купили за минуту. Кто?

Корнел посмотрел на меня внимательно, так, будто вопрос сказал ему обо мне больше, чем все предыдущие.

— Красный Овраг, — ответил он. — Подставной покупатель, но золото Ставра. Они взяли в тот день четыре лота. Все женщины твоего возраста и роста. — Пауза легла между нами, холодная, как лезвие. — Он не знал, под каким номером выйдешь ты. Он брал всех, кто подходил под описание.

Я подумала о Дарье. Тощей, заплаканной, с деревянной биркой на запястье. Я вспомнила фургон без окон и как ее посадили отдельно, потому что мелкая.

Держись, сказала я ей тогда. Она не обернулась.

— Что он с ними сделает, когда поймет, что ошибся?

— Выясняю, — сказал Корнел, и по тому, как коротко это прозвучало, я поняла: выясняет не по бумагам.

— А если приживется, умрет моя жизнь. Одна. Моя.

— Да, — сказал он. Не отводя глаз. — Расчет именно такой.

Я вышла, не разрешив себе хлопнуть дверью.

Днем приехал Тихон Мезень.

Я узнала его по описанию раньше, чем по имени: книжник, невысокий, лет шестидесяти, с портфелем и в очках на шнурке. Он привез бумаги на подпись, а заодно, как выяснилось, привез с собой любопытство.

Меня он поймал в библиотеке.

— Так вот вы какая, — сказал он вместо приветствия и сел напротив, поставив портфель на колени. — Позволите два вопроса? Я всю жизнь пишу историю носителей и ни одного не видел живьем в момент прорастания. Ингрид Вершину я застал уже в силе.

— Спрашивайте, — сказала я. — Мне все равно никто не отвечает, попробую хоть сама поотвечать.

Он засмеялся, коротко и по-настоящему.

— Первый. Свет пошел от чужого прикосновения или от страха?

Я задумалась.

— От прикосновения. Страх был раньше и никуда не делся.

— Прекрасно, — сказал Тихон и записал что-то карандашом. — Значит, вы отвечаете на угрозу стае, а не на свою. Это хороший признак. Второй вопрос: вам снятся чужие сны?

— Что?

— Носители в первый год видят сны, которые им не принадлежат. Ингрид рассказывала, что тонула в чужой воде, а наутро выяснялось, что кто-то из стаи провалился под лед на Черной Пяди.

Я вспомнила, как ночью, между третьим и четвертым часом, мне снилось, что я лежу на белом столе, а надо мной кто-то держит лампу и лампа очень тяжелая.

— Нет, — сказала я. — Не снятся.

Тихон посмотрел на меня поверх очков и не стал спорить.

— Вы спрашивали о лоте семнадцать дважды, — сказала я. — До аукциона. У кого?

Портфель на его коленях чуть съехал. Он поправил его двумя руками.

— У хранителя реестра, — сказал Тихон спокойно. — Я спрашивал, почему в реестр Палаты внесен долг покойного беты, чье дело закрыто двенадцать лет назад с формулировкой «обязательств не имел». Мне ответили, что найдены новые документы. Я попросил показать. Мне сказали, что подлинники ушли в Палату. — Он поднялся, застегивая портфель. — Я пишу историю, госпожа Соколова. У историков ремесло простое: мы верим только тому, что можем взять в руки. Я не смог взять в руки ни одного листа.

Он ушел, а я осталась сидеть с чувством, что мне впервые за неделю сказали правду не по обязанности.

Вечером Корнел объявил за столом, коротко, никому в особенности:

— Завтра уезжаю. Палата, потом дом Совета. Два дня, к вечеру третьего вернусь.

Он не смотрел на меня, когда это говорил. И оттого, что он не смотрел, я поняла: говорит он именно мне.

В ту ночь я впервые разложила на столе карту предгорий. Старую, из библиотеки на первом этаже, где меня уже пускали к полкам. Читать карты меня научила мать: она чертила их для геологов и говорила, что человек, умеющий читать карту, никогда не бывает пленником по-настоящему.

Тропа на юго-запад. Ручей, по которому собака и волк теряет след. Трасса за перевалом, восемнадцать километров.

С кухни я еще днем унесла пучок сушеной полыни. Марта вешает ее от моли и даже не считает. Полынь глушит запах лучше всего, что можно найти в доме, где сами стены пахнут хвоей.

Сигнальная метка над дверью следит за дверью. Окно на кухне первого этажа не следит ни за чем, я проверяла три ночи подряд.

Утром машина альфы ушла в семь.

Я стояла у окна и смотрела, как она скрывается за березами, и в кармане халата у меня лежала столовая ложка машинного масла, которую я вынесла из гаража, пока садовник копал яму под сливой.

## Глава 6. Седьмой день

За два часа до того, как уйти, я спустилась в лазарет.

Влас лежал на боку, лицом к стене, и не спал. Я поняла это по дыханию: слишком ровное для спящего, так дышат, когда считают вдохи, чтобы не считать боль. Плечо было замотано в четыре слоя, и сквозь верхний проступало желтое пятно от мази. Витольд говорил, что рана от холодного железа закрывается неделями и что на третий день бывает хуже, чем на первый.

Шел третий день.

— Я знаю, что вы стоите, — сказал Влас, не поворачиваясь. — Вы пахнете полынью.

Я замерла у порога с кружкой в руках.

— Марта вешает ее от моли, — сказала я. — Я разбирала шкаф.

— Да, — согласился он.

И через паузу, все так же в стену:

— Госпожа Соколова.

— Что?

— Ручей на юго-западе очень холодный. Если пойдете по руслу, обувь надо снять и нести в руках. Мокрые ботинки к утру сотрут ноги до крови, а переобуться будет не во что.

В лазарете пахло спиртом, воском и еще чем-то травяным, горьким. Я слышала, как в глубине дома Стеша гремит противнями. Обыкновенный вечер обыкновенного дома, в котором девятнадцатилетний мальчик с дырой в плече объясняет мне, как от него сбежать.

— Влас.

— Я не скажу, — ответил он. — Я вам должен.

— Ты мне ничего не должен. Это я тебе.

— Вы держали лампу. — Он наконец повернул голову, и в свете ночника его лицо было совсем мальчишеским, серым от боли, с закушенной изнутри щекой. — Витольд резал полтора часа, а вы держали лампу и не отвернулись ни разу. Я считал.

Я поставила кружку на табурет и не нашла, что сказать.

— Ботинки нести в руках, — повторил Влас. — И не выходите на берег там, где галечная коса. Выходите раньше, по глине. На косе видно следы.

Он закрыл глаза, показывая, что разговор окончен, и я вышла.

На кухне Стеша заворачивала в холстину хлеб. Не для меня, для утренней смены на выпасах, так она сказала, но сверток положила на угол стола, ближе ко мне, чем к двери, и отвернулась к плите на дольше, чем нужно, чтобы помешать в кастрюле.

Я взяла сверток. Она не обернулась.

В доме, где никто не запирает дверей, оказалось невозможно уйти незамеченной. Меня просто отпускали по одному, молча, каждый своим способом.

Кухонное окно открылось без звука. Петли я смазала маслом позавчера, ложка машинного масла пролежала у меня в рукаве халата все то время, пока Марта пересчитывала банки в кладовой. Я спрыгнула на клумбу, присела и сосчитала до тридцати. Дом молчал. Прожекторы у восточной ограды после нападения развернули в сторону леса, и они оставляли в черноте всю старую сливовую аллею, ведущую к юго-западному углу.

Одежда была натерта полынью до горечи в глазах. Волосы убраны под платок, тоже полынный. В свертке за спиной лежали хлеб, сыр, фляга, карта и нож для бумаги из библиотеки, смешное оружие, но с ним было спокойнее.

Стену я перелезла там, где к ней подходила старая слива. Я приметила это дерево в первый же день, когда Марта водила меня по саду и сказала, что сливу не трогают, ее сажала мать альфы. Ветка лежала на гребне стены, как рука на спинке дивана. Ветка, гребень, прыжок. Приземление вышло жестче, чем я рассчитывала, лодыжку прострелило, но она держала.

И я пошла.

Первый час был самым страшным и самым простым: вниз по распадку, по руслу пересохшего ручья, где камни глушат шаг. Лес стоял черный, чужой и огромный, и каждая хрустнувшая под ногой ветка отдавалась у меня под ребрами. Я шла и повторяла про себя, как молитву, мамино: человек с картой не пленник. Человек с картой не пленник.

Странно было вот что. За неделю я привыкла думать, что боюсь этого леса. А лес просто был. Шумел верхом, пах прелью и близкой водой, и ему не было до меня никакого дела. Не лес меня держал.

К живому ручью я вышла к третьему часу, как и рассчитывала.

Села на камень, стянула ботинки, связала их шнурками и повесила на шею. Вода обожгла ступни так, что перехватило дыхание, и я поняла, что Влас спас мне ноги, а может быть, и больше. Я шла по руслу вниз, спотыкаясь на скользких камнях, пока не перестала чувствовать пальцы. По карте выходило почти два километра. Любой след, любой запах вода уносила за собой.

Галечную косу я узнала издалека, светлое пятно в темноте, и прошла мимо нее еще шагов двести, до глинистого откоса.

Выбралась. Обулась на сухие, окоченевшие ноги. Села на поваленный ствол отдышаться.

И услышала тишину.

Не лесную, та полна звуков. Мертвую. Ни птицы, ни мыши, ни ветра в вершинах. Лес вокруг меня замолчал так, как замолкает толпа, когда в нее входит тот, кого боятся все.

— Полынь, — сказал из темноты голос, который я слышала один раз в жизни и запомнила навсегда. Голос человека с золотой цепью. — Старый трюк. Хороший. От молодых носов спасает.

Они выходили из-за деревьев по одному: четверо, пятеро, семеро. Люди. То есть не люди, конечно, но в человеческой форме, в темном, без единого блика на одежде. Они встали полукругом, и в этом полукруге было отрепетированное терпение загонщиков, которые никуда не спешат, потому что загон уже закончен.

Ставр Гончар вышел последним. Цепи на нем не было. В руках он держал аркан, тонкий, черный, из металла, который не блестел даже там, где обязан был блестеть.

— Седьмая ночь, — сказал он почти одобрительно. — Я ставил на пятую. Ты терпеливее, чем я думал, девочка. Упрямая порода. Соколовская.

— Вы не имеете права, — сказала я.

Голос не дрожал, и я была благодарна своему телу, как благодарят постороннего человека за неожиданную услугу.

— Я собственность Серебряной Стаи. По Кодексу...

— По Кодексу, — перебил он скучно, — должник, покинувший дом покупателя до срока, объявляется беглым. Беглый лот принадлежит нашедшему. Статья одиннадцатая, пункт третий. Мне говорили, ты читала Кодекс. Плохо читала.

Он шагнул ближе, разматывая аркан.

— Мы ждали тебя на этом ручье шесть ночей, наследство. Все бегут по воде. И все выходят на этот берег, потому что другой обрыв. Твою тропу я знал раньше, чем ты нашла свою карту.

Страх поднялся во мне холодной водой, от промерзших ног к горлу. И вместе с ним, откликаясь на страх, как эхо, под кожей запястья проснулось то, другое. Дернулось. Потянулось. По руке, от запястья к локтю, сквозь ткань рукава проступило серебристое свечение, ровное, ветвистое, предательское, как сигнальный огонь на вершине.

Семеро втянули воздух одновременно. Одинаково. Жадно.

— Вот и она, — тихо сказал Ставр. — Сорок лет Красный Овраг хоронит своих детей после первого обращения. Сорок лет наш корень гниет, потому что ваш прадед перекупил носительницу у нашего прадеда. Тоже, к слову, на аукционе. Все возвращается, девочка. Возьмите ее. За руки не хватать, примет только аркан.

Аркан взлетел.

Я не увидела, а почувствовала, как ночь слева от меня взорвалась.

Он вышел из ручья беззвучно, ниже по течению, там, куда никто не смотрел, потому что вода не держит запаха. Серо-серебряный, огромный, мокрый, и глаза его в темноте горели, как два осколка луны, которой этой ночью не было.

Аркан упал в пустоту. Полукруг рассыпался.

— Вершин.

Ставр не испугался, надо отдать ему должное. Только голос сел на полтона.

— Ты вне своей земли. Беглый лот принадлежит нашедшему. Кодекс на моей стороне!

Волк пошел на него тем самым ровным, неторопливым шагом. И на середине шага его смяло, перекрутило, подняло, и на песок ступил человек. Босой, в одних штанах, со свежими рубцами на плече. Корнел Вершин смотрел на Ставра сверху вниз, хотя стояли они на одной земле и Ставр был не ниже.

— Кодекс на твоей стороне, — согласился он спокойно. — Если она лот. Открой реестр аукционного дома, Ставр. Сегодняшним числом. Открой, открой. Твой человек в моем Совете не все тебе рассказывает.

Один из семерых, не сводя с Корнела глаз, вытащил планшет. Свет экрана выхватил его лицо и то, как это лицо вытянулось.

— Альфа... — Он сглотнул. — Лот семнадцать погашен. Долг Артема Соколова закрыт полностью. Дата погашения... — он поднял глаза, — ...утро после аукциона. Семь дней назад. Она не лот. Она свободная. Тут печать Палаты и подпись покупателя об отказе от всех прав требования.

Тишина стояла такая, что было слышно, как ручей перекатывает камни.

Я смотрела на Корнела. Он не смотрел на меня.

— Ты заплатил сорок тысяч, — медленно сказал Ставр, — и на следующее утро отказался от прав. Зачем?

— Затем, что она дочь Артема Соколова, — сказал Корнел. — Стая не владеет своими. Стая своих защищает.

Он наконец повернул голову ко мне, и в его глазах было то самое, непрочитанное, что я увидела в первый раз через весь аукционный зал.

— Она могла уйти в любой день. В любую сторону. Я просил сорок дней не потому, что держал. Потому что за оградой ее ждал ты.

— Тогда она моя по праву догона! Свободная девка ночью в ничьем лесу...

— Свободная женщина, — сказал Корнел, — под защитой Серебряной Стаи. Тронешь ее, получишь войну, Гончар. Не набег на периметр. Войну до последнего щенка Красного Оврага. Посмотри на меня и скажи, что я торгуюсь.

Ставр смотрел на него долго. Очень долго. Потом перевел взгляд на меня, и в этом взгляде впервые было не оценивающее равнодушие покупателя, а холодная, терпеливая ненависть проигравшего, который умеет ждать.

— Совет еще скажет свое слово, Вершин. Твой Совет.

Он свернул аркан, аккуратно, кольцо к кольцу, как сворачивают рабочий инструмент, которому найдется применение завтра.

— А ты, девочка, спроси его по дороге домой: кто подписал заявку на твой аукцион? Не мою. Вашу, исходную. Чья подпись стоит под решением продать дочь Соколова? Спроси, спроси. Люблю, когда в доме врага задают вопросы.

Лес проглотил их за минуту.

Мы остались у ручья вдвоем: я, натертая полынью, с ножом для бумаги в рукаве, и альфа Серебряной Стаи, босой на октябрьском песке.

— Ты ранен, — сказала я.

По его плечу, из вскрывшегося рубца, тянулась темная полоса.

— Заживет.

— Ты знал, что я сбегу.

— Я знал, что ты Соколова, — сказал он. — Вы не сидите в клетках. Даже в открытых.

— Ты шел за мной от самого дома?

— От стены.

Он помолчал.

— Ты хорошо шла. Ручей был правильный. И косу ты обошла. Через год я бы тебя не нашел.

Я не сказала ему, чей это был совет. Это было первое, что я в этом доме оставила себе.

Обратно мы шли молча. У сливовой аллеи я споткнулась, лодыжка все-таки досидела свое, и он подхватил меня под локоть. Обыкновенный жест. Но там, где его ладонь легла на мою руку, кожа отозвалась. Не светом на этот раз, теплом. Ровным, глубоким, спокойным, как нагретый за день камень. И на одно короткое мгновение я услышала, не ушами, а всей собой, как где-то рядом, близко, размеренно и тяжело бьется чужое сердце.

Семьдесят три процента перестали быть цифрой на бумаге.

Он отпустил мой локоть сразу же. Быстрее, чем нужно.

У дверей дома он сказал, глядя в сторону:

— Подожди.

Ушел в кабинет и вернулся с конвертом. Старым, пожелтевшим по сгибам, залоснившимся, как вещи, которые много лет носят у сердца.

— Это оставил твой отец. За месяц до перевала. Он пришел ко мне ночью, вне территории. Я тогда не был альфой и не обязан был докладывать Совету. Он сказал: когда моей дочери понадобится правда, отдашь. Не раньше.

Корнел вложил конверт мне в руки.

— Ты спросила, как он умер. Я ответил, что знал. Остальное он ответит сам.

Я поднялась к себе. Села у лампы. Руки не дрожали, пока я вскрывала конверт, и это опять была маленькая победа тела над всем остальным.

«Малышка.

Если Вершин-младший отдал тебе это письмо, значит, все пошло так, как я боялся, и меня не хватило, чтобы это остановить. Прости. Начну с главного, потому что времени у тебя, скорее всего, мало.

Не верь Совету, никому, кроме старой Марты, она человек твоей матери, спроси ее про Третью Дубовую. Не верь бумагам о долге: я не должен Стае ни монеты, долг придумают, чтобы вернуть тебя, и если ты это читаешь, уже придумали. И не верь бумагам о моей смерти, пока своими глазами не увидишь могилу на перевале Кривой Зуб. Бумага в наших горах слушается того, кто платит писарю.

Верь Вершину. Младшему. Не старшему.

И последнее, самое трудное...»

Дальше шли три строки, старательно замазанные чернилами. Не отцовской рукой. Чужой. И чернила выглядели свежими, если чернила вообще умеют выглядеть свежими двенадцать лет спустя.

А под ними стояла отцовская подпись, а под подписью приписка, косая, торопливая, сделанная явно стоя и явно второпях:

«Могила пустая, Рея. Ищи меня там, где

На этом письмо обрывалось.

Я сидела очень долго, не двигаясь, глядя на оборванную строку.

Могилы отца я не видела никогда.

Строки замазал тот, кто держал письмо в руках после моего отца и до того, как оно легло мне на колени. Двенадцать лет конверт пролежал у Корнела Вершина. Значит, либо в его кабинет заходил кто-то еще, либо...

Внизу, в темном доме, скрипнула лестница.

Я задула лампу, взяла со стола нож для бумаги и вышла в коридор босиком.

На третьей ступеньке снизу стояла Марта. В одной руке у нее была свеча, в другой пузырек с чернилами.

## Глава 7. Третья Дубовая

Свеча в руке у Марты не дрогнула, когда она увидела нож.

Она вообще не посмотрела на нож. Она посмотрела на конверт, который я держала в другой руке, и по ее лицу прошло что-то похожее на облегчение человека, которому наконец разрешили не притворяться.

— Значит, отдал, — сказала она. — Я думала, он еще потянет.

— Три строки, — сказала я. — Кто?

Марта подняла пузырек с чернилами и поставила его на перила, аккуратно, как ставят на место чужую вещь.

— Я, — сказала она. — Вчера, после обеда. Он держал письмо в верхнем ящике, ящик не запирается, ключ ему не нужен, в его доме никто не лазает по ящикам. Кроме меня и вас.

Я стояла на две ступеньки выше и смотрела на нее сверху, и это было очень неудобное положение, потому что мне хотелось ее ударить, а бить сверху вниз пожилую женщину со свечой у меня не получалось даже в мыслях.

— Идемте на кухню, — сказала Марта. — На лестнице холодно, а разговор длинный. И нож положите, Рея. Ножом для бумаги вы меня не зарежете, а руку себе испортите.

Она впервые назвала меня по имени.

На кухне пахло вчерашним хлебом и остывшей плитой. Марта разожгла одну горелку, поставила чайник и достала из шкафа не чашки, а две толстые кружки, из тех, что берут в руки, когда надо согреть ладони. Села напротив меня, положила руки на стол и стала ждать.

— Третья Дубовая, — сказала я. — Отец написал: спроси про Третью Дубовую.

— Дом семнадцать, квартира девять, — ответила Марта. — Третий этаж, окна во двор, в подъезде всегда пахло кошками, а на площадке между вторым и третьим кто-то нарисовал корабль. Я поднималась туда одиннадцать раз. Один раз в год, в феврале, ближе к концу месяца.

Я почувствовала, как у меня холодеет затылок.

Корабль на площадке. Синий, кривой, с тремя мачтами и красным флагом. Он был там всю мою жизнь, его закрашивали дважды, и оба раза он проступал обратно.

— Вы приносили конфеты, — сказала я. — Горькие. В зеленой бумаге.

Марта не изменилась в лице, но пальцы у нее на столе сжались.

— Значит, помните. — Марта помолчала. — Я один раз видела ваш свет. Вам было одиннадцать, вы тянулись через стол за конфетой, рукав задрался, и под кожей на запястье прошло серебром, будто рыбка в темной воде. Ваша мать в тот вечер сожгла старую нить и вшила новую, вдвое толще.

— Я помню тетю, которая приходила зимой и пила чай на кухне, и мама после этого всегда была сама не своя. Я думала, вы мамина двоюродная сестра. Мама так говорила.

— Ваша мама была умная женщина, — сказала Марта. — Умнее нас всех, вместе взятых.

Чайник начал шуметь. Марта не шевельнулась.

— Меня зовут Марта Кремень, — сказала она. — Я пришла в этот дом в двадцать два года, прислугой. Двадцать лет я служила Ингрид Вершиной. Не альфе, не Совету, не Стае. Ей. И когда она умерла, я осталась здесь только потому, что мне было велено остаться и смотреть.

— Кем велено?

— Ею.

Марта наконец сняла чайник, залила кипяток и придвинула ко мне кружку.

— Вашу мать звали Лада. Она чертила карты. Не для геологов, это она уже потом, для геологов. Сначала она чертила для нас: тропы, выпасы, границы, переходы. У Стаи в горах не бывает готовых карт, их рисуют вручную, и рисовать нужно так, чтобы чужой, если найдет, не понял. Ваша мать умела. Ее привозили в дом раз в сезон, она сидела в библиотеке по десять часов и уходила с покрасневшими глазами. Так она и познакомилась с бетой, который ее возил.

— С отцом.

— С Артемом. — Марта кивнула. — Он возил ее два года, прежде чем осмелился сказать хоть слово не по делу. Хранитель корня, лучший нюх в трех долинах, а перед человеческой женщиной с пером стоял, как школьник у доски.

Я обхватила кружку двумя руками. Чай был слишком горячий, и это было хорошо, потому что боль в ладонях мешала мне заплакать.

— Ингрид знала?

— Ингрид их и свела. — Марта усмехнулась, коротко и невесело. — Потом сама себя за это грызла. Потому что через восемь лет корень посмотрел на девочку и выбрал ее.

За окном начинало сереть. Не рассвет еще, а то, что бывает перед ним, когда небо отделяется от гор.

— Расскажите про экран, — сказала я.

Марта посмотрела на меня внимательно.

— Кто вам сказал это слово?

— В моей школьной карте написано «Экранировано?» с вопросительным знаком. Чужой рукой. Я видела.

— Значит, Вершин-младший тоже додумался. — Марта помолчала. — Хорошо. Слушайте. Корень в носителе виден. Не всем, но виден: по запаху, по свету под кожей, по тому, как к человеку тянутся звери и как от него шарахаются мухи. Ребенка, в котором корень только пустил ниточку, спрятать нельзя. Погасить можно.

— Как?

— Тремя вещами. — Она стала загибать пальцы, буднично, как перечисляют список покупок. — Глухое серебро, нить, вшитая в подкладку, у самой кожи, под левой рукой. Оно не украшение, оно глушит, как войлок глушит звук. Второе, отвар: полынь, горькая пядь, корень бузины, семь дней подряд каждый месяц. Третье, самое трудное. Ребенка нельзя хвалить за то, чего у него нет.

— Что это значит?

— Это значит, что ваша мать одиннадцать лет отвечала вам «у тебя все на месте», когда вы спрашивали, проснется ли у вас магия. Не «у тебя ее нет». И не «ты особенная». Ровно то, что она говорила. Между этими словами ребенок растет либо гордым, либо пустым, а надо было, чтобы вы росли обыкновенной. — Марта отвела глаза. — Это ее убивало. Каждый раз.

Я сидела и вспоминала.

Мамины руки, которые сами шили мне все, что я носила, потому что «в магазинном швы плохие». Мамин отвар в феврале и в марте и в апреле, горький до слез, «пей, у тебя горло слабое». Мамино молчание над калькой, когда я спрашивала.

Я всю жизнь думала, что моя мать была холодновата.

— Кто ее научил?

— Ингрид, — сказала Марта. — Ингрид сорок один год носила корень и знала о нем больше всех живых. Она пришла к вашей матери сама, ночью, без охраны, через две недели после того, как Совет постановил забрать девочку. Она сказала: я не могу отменить решение Совета, но я могу научить тебя прятать. И научила. А потом вернулась в дом и до самой смерти делала вид, что искала вас и не нашла.

Кружка в моих руках остыла.

— Она умирала, — сказала я. — Ей нужен был сменщик. Она знала, что без нового носителя стая начнет гнить. И все равно.

— И все равно, — согласилась Марта. — Я вам скажу то, чего вам никто в этом доме не скажет, потому что здесь про нее говорят как про святую. Ингрид Вершина была тяжелый человек. Она была резкая, несправедливая, она однажды выгнала девчонку с кухни на мороз за разбитую супницу. Но когда ей принесли на подпись решение забрать десятилетнего ребенка у матери, она подписала, вышла и поехала учить эту мать, как ей помешать.

— А ее муж?

Марта поставила кружку.

Пауза была такая длинная, что я успела досчитать до восьми.

— Клим Вершин жив, — сказала она.

Я не сразу поняла, что она ответила не на тот вопрос, который я задала.

— Отец Корнела?

— Отец Корнела. Бывший альфа Серебряной Стаи. Он отдал власть сыну через полгода после смерти Ингрид, забрал двоих людей и уехал в Тихую Заимку, это на север, дальнее зимовье у самой границы наших земель. Двенадцать лет там сидит. В доме его имя не произносят. Не потому, что запрещено. Просто не произносят.

— Почему?

— Спросите у сына, — сказала Марта. — Я не знаю, а врать вам больше не буду.

Я вытащила из кармана письмо и положила на стол, замазанными строками кверху.

— Три строки, — повторила я. — Что там было.

Марта смотрела на черные полосы очень долго.

— Там было имя, — сказала она. — Ваш отец написал, что оставил доказательство. Не бумаги о долге, доказательство того, как все было устроено на самом деле. И написал, у кого. Человек из Совета.

— Вы стерли имя.

— Я его замазала.

— Зачем?!

Я не хотела кричать, но получилось громко, и где-то наверху скрипнула половица.

— Затем, — сказала Марта ровно, — что вашего отца выдал Совет. Двенадцать лет назад в этот дом входили семеро, и один из них потом пошел и рассказал, где искать бету, который вышел из стаи. Я не знаю кто. Я знаю только, что после этого Артем Соколов не вернулся. И когда я вчера прочитала, что он доверил доказательство одному из этих семерых, у меня рука сама взяла чернила.

— Это не ваше право.

— Не мое, — согласилась она. — Я старая дура, которая одиннадцать лет носила ребенку горькие конфеты и ни разу не смогла ей ничего сказать. У меня теперь одно право: не дать вам пойти в ту же яму.

Я стукнула ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки.

— Имя.

Марта закрыла глаза.

— Тихон Мезень, — сказала она. — Книжник.

Я села обратно.

Невысокий человек лет шестидесяти, с портфелем и очками на шнурке. «Я всю жизнь пишу историю носителей и ни одного не видел живьем в момент прорастания». «У историков ремесло простое: мы верим только тому, что можем взять в руки. Я не смог взять в руки ни одного листа».

Он приезжал через день после нападения. Он спрашивал о лоте семнадцать дважды. Он единственный за всю неделю сказал мне что-то, что не было ни приказом, ни утешением.

— Он спрашивал у хранителя реестра, откуда взялся долг, — сказала я вслух. — Он проверял. Марта, он не прятал, он искал.

— Или очень хорошо делал вид, — сказала Марта. — Мне пятьдесят четыре года, Рея. Я видела, как хорошо люди умеют делать вид.

Она встала, собрала кружки и понесла к мойке, и по ее спине я поняла, что на сегодня разговор кончился.

Уже у двери я вспомнила.

— Марта. Три дня назад под сливой копали яму. Я видела из окна, утром. Я решила, что садовник.

Она остановилась с кружками в руках.

— Садовник был на дальних выпасах, — сказала она. — Всю неделю. Там окот.

— Тогда кто?

— В то утро приезжал Ждан Порубов, — медленно сказала Марта. — С бумагами на подпись. Альфы дома не было, он ждал во дворе часа полтора. — Она поставила кружки в мойку, не оборачиваясь. — Сливу в этом доме не трогают, Рея. Двенадцать лет никто не трогал.

Я вышла в сад в шестом часу, когда небо над восточной оградой стало из черного серым, и было так тихо, что я слышала, как с яблонь падают гнилые яблоки.

Слива стояла кривая, старая, с раздвоенным стволом. Земля под ней с северной стороны была темнее, чем вокруг: ее переворачивали и утоптали обратно, но осень выдает такие вещи, потому что примятая трава ложится не в ту сторону, что нетронутая.

Лопату я взяла в сарае. Она была тяжелая, с обломанным черенком, и через десять минут у меня горели ладони.

Яма оказалась неглубокой, по локоть. Я дошла до дна быстрее, чем ожидала, и дно было плотное, глиняное, и в этой глине четко, как оттиск печати на воске, отпечатался прямоугольник. Плоский. Сантиметров тридцать на двадцать. С двумя круглыми вмятинами по краям, там, где у жестяных коробок бывают заклепки.

Ящик отсюда вынули. Три дня назад.

Я села на край ямы и разрешила себе ровно тридцать секунд ненавидеть весь этот дом.

Потом я легла на живот и стала шарить рукой по стенкам ямы, потому что там, где выдирают из земли жестянку, всегда что-нибудь остается.

Лист прилип к глине сбоку, у самого дна, свернувшись от сырости. Я отдирала его двумя пальцами минуты три, боясь порвать.

Это была выписка из акта.

«Дело беты Артема Соколова, вышедшего из связи. Закрыто по факту гибели на перевале Кривой Зуб.»

Дальше шли графы, заполненные писарским почерком, ровным и безразличным.

«Обстоятельства: падение с высоты, гололед, одиночное передвижение.»

«Свидетели: не установлены.»

«Останки: —»

Прочерк. В графе «останки» стоял прочерк.

«Погребение: по обряду, закрытым кругом, старшими Совета.»

Я перечитала эти две строки четыре раза. Хоронили закрытым кругом то, чего не было.

А внизу листа, наискось, стояла подпись. Две буквы и фамилия, размашисто, с длинным хвостом у последней буквы, так подписываются люди, которые за день подписывают сорок бумаг.

К. Вершин.

Позади меня, от дома, по мокрой траве шли шаги.

Я не обернулась. Я сидела на краю ямы, в грязи по локоть, и держала лист так, чтобы подпись была видна издалека, за десять шагов, за пять, за два.

Шаги остановились.

— Где ты это взяла, — сказал Корнел.

Он не спросил. Он произнес это ровно, и вот тогда, впервые за неделю, я услышала в его голосе страх.

## Глава 8. Кривой Зуб

Корнел взял лист двумя пальцами за уголок, как берут вещь, на которой могут остаться следы.

Он читал стоя, в утреннем сером свете, и я смотрела на его лицо снизу вверх, с края ямы, и считала. На слове «останки» дрогнула челюсть. На слове «погребение» ничего. На подписи он перестал дышать секунды на три.

— Это почерк моего отца, — сказал он.

— Твою фамилию носят двое.

— Трое. Есть еще дядя в Палате, он подписывается тремя буквами. — Корнел повернул лист ко мне и провел ногтем над росчерком, не касаясь бумаги. — Смотри на хвост. У отца он идет вниз и вправо, как хлыст. У меня вверх. Я в юности подделывал его подпись на разрешениях, чтобы гонять на его машине, и он меня поймал ровно на этом хвосте.

— Это все, что у тебя есть? Хвост?

— Нет. — Он сложил лист и не отдал. — У меня есть то, что я тогда сидел в этой комнате.

Он сказал это ровно, и я не сразу поняла, что услышала признание.

— В какой комнате?

— В зале Совета. Двенадцать лет назад мне было двадцать четыре, и я был секретарем Совета, потому что сын альфы должен где-то начинать. Секретарь ведет протокол. Дело беты Артема Соколова слушали вечером, оно шло восьмым в повестке, после спора о выпасах. Оно заняло одиннадцать минут. Я это помню, потому что записывал время начала и конца.

Я встала. Ноги затекли, и я оперлась о ствол сливы, и кора была мокрая и шершавая.

— Одиннадцать минут.

— Отец сказал: тело осмотрено, обстоятельства ясны, обряд закрытым кругом. Юрген подтвердил. Хранитель реестра зачитал акт. Голосовали не поднимая рук, кивком, так делают, когда дело считается формальным. — Корнел смотрел мимо меня, в сторону восточной ограды. — Я записал. Я поставил свою подпись как секретарь, под протоколом, не под актом. И пошел домой, потому что через одиннадцать дней должна была умереть моя мать, и все, что не касалось ее, для меня в тот месяц было шумом.

— Ты не спросил, где тело.

— Я не спросил, где тело.

Он наконец посмотрел на меня.

— Двенадцать лет я объяснял себе это горем. Оно даже правда, горе было. Но правда еще и в том, что мне было двадцать четыре и я был трус в той единственной комнате, где имело смысл быть не трусом.

Ветер прошел по саду и стряхнул с яблонь еще несколько гнилых яблок. Где-то у дома залязгало ведро.

— Едем на перевал, — сказала я.

— Да.

Я приготовила три довода и не успела сказать ни одного.

— Ты свободна с утра семнадцатого числа, — сказал Корнел. — Я не могу тебе ничего запретить, я могу только ехать рядом. Но одни мы туда не поедем.

— Почему?

— Потому что если мы вдвоем разроем могилу и найдем ее пустой, это будут наши слова против семи членов Совета. Могилу вскрывают при книжнике и при воеводе, так пишет Кодекс, статья тридцать первая. Тогда это не самоуправство, а розыск.

— Книжник это Тихон Мезень.

— Да.

Я подумала о трех замазанных строках и о том, что Марта сейчас стоит на кухне и слышит каждое слово через открытую форточку.

— Хорошо, — сказала я. — Пусть будет Мезень.

Выехали в девять.

Машин было две. В первой Юрген Тал с двумя своими, во второй мы: Корнел за рулем, я рядом, Тихон Мезень сзади с портфелем на коленях, в теплом пальто и в валяных сапогах, потому что, как он сообщил, на Кривом Зубе в октябре уже лежит снег и он не намерен отморозить ноги ради истории.

Дорога шла вверх серпантином, и предгорья разворачивались подо мной, как та самая карта, которую я неделю назад разложила на столе. Я узнавала: вот распадок, по которому я уходила, вот полоса ольхи вдоль живого ручья, вот галечная коса, светлая даже отсюда.

— Вы хорошо читаете местность, — сказал Тихон с заднего сиденья. — Это редкость.

— Мама научила.

— Знаю. — Он открыл портфель, порылся и достал сложенный вчетверо лист. — Я привез вам вот это. Не отдам, простите, это архивный экземпляр, но показать могу.

Он развернул лист у меня перед лицом.

Карта. Северные выпасы Серебряной Стаи, масштаб мелкий, тушь, тонкое перо. Ручьи прорисованы волосяной линией, каждая осыпь отмечена крапом. В левом нижнем углу, в рамке, стояли три косые черты и цифра одиннадцать.

Я знала эту руку так, как знают почерк собственной матери, потому что это и был почерк моей матери.

— Три черты и номер листа, — сказал Тихон. — Ее личная метка. У нас в архиве двадцать девять ее карт. Ни на одной нет фамилии, только черты и номер. Ваш отец настоял, он говорил, что имя на бумаге это адрес.

Я держала карту двумя руками и не могла отдать обратно секунд десять.

— Тихон Мезень, — сказала я наконец, не оборачиваясь. — Мой отец оставил вам что-то на хранение?

В машине стало очень тихо. Корнел не повернул головы, но я почувствовала, как он весь стал слушать.

— Оставил, — спокойно сказал Тихон.

— Что?

— Понятия не имею.

— Как это?

— Так. — Он сложил карту и убрал в портфель. — Летом, за месяц с небольшим до перевала, он пришел ко мне домой, ночью, и принес межевую книгу. Старую, тысяча восемьсот какого-то года, кожа, застежка. Сказал: положи к своим и не открывай. Отдашь моей дочери, когда она сама придет и спросит. Я спросил, что это. Он сказал: книга. Я спросил, а если она не придет. Он сказал: тогда пусть лежит, книге не тяжело.

— И вы не открыли, — сказала я.

— Госпожа Соколова. — Тихон снял очки и стал протирать их концом шарфа, и в этом жесте было столько усталого достоинства, что мне стало неловко. — Я держу двенадцать тысяч томов. Если я начну открывать то, что мне велели не открывать, мне придется закрыть архив и пойти торговать на рынок. Книга лежит на своем месте. Полка четыре, ряд второй, между межевыми книгами тех же лет. Ее там за двенадцать лет никто не тронул.

— Откуда вы знаете?

— По пыли, — сказал Тихон и надел очки.

Корнел на повороте коротко посмотрел на меня, и в этом взгляде было то, чего я от него еще не видела: он спрашивал разрешения. Не у Тихона. У меня.

Я кивнула.

— Тихон, — сказал Корнел, — после перевала едем в дом Совета. Достанешь книгу при мне, при Юргене и при ней.

— Разумеется, — сказал книжник. — Только имейте в виду, альфа, что если там окажется бумага, то она двенадцать лет лежала у меня, а значит, любой в Совете скажет, что ее туда положил я.

— Скажет, — согласился Корнел.

— Вот и славно, что мы это понимаем заранее.

Он помолчал и добавил другим тоном, будничным, каким спрашивают о погоде:

— Госпожа Соколова, а сны? В прошлый раз вы сказали, что нет.

Я смотрела в окно на летящую вниз ольху.

— Позапрошлой ночью я лежала на белом столе, — сказала я. — Надо мной кто-то держал лампу, и лампа была очень тяжелая. У меня болело левое плечо, а я не могла поднять руку, чтобы его потрогать.

Тихон записывал. Я слышала карандаш.

— А в ту ночь на белом столе лежал Влас, — сказал он. — И лампу над ним держали вы.

— Да.

— Значит, нить идет в обе стороны, — сказал Тихон удовлетворенно, будто ему подтвердили давнюю догадку. — Ингрид под конец не различала, чья боль ее. Это, честно говоря, самое тяжелое в вашем деле. Не расстояние. Не привязка. Вот это.

Корнел молчал всю оставшуюся дорогу, и костяшки на руле у него были белые.

Кривой Зуб оказался не вершиной, а седловиной между двумя скальными зубьями, из-за которых перевал и получил имя. Снег лежал пятнами, серый и зернистый. Ветер шел ровно, без порывов, и от него не было укрытия нигде.

Кладбище стаи было ниже седловины, на южном склоне: полукруг плоских камней, вкопанных стоймя, на каждом три березовых листа и полоса. Их было много, я не считала. Полукруг смотрел вниз, в долину.

Могила моего отца стояла отдельно, метрах в сорока, за кругом, у самой тропы.

— Вышедших не кладут в круг, — сказал Юрген Тал.

Он говорил в первый раз с самого дома. Голос у него был как щебень.

— Их кладут за кругом, лицом к дороге. Чтобы шли мимо и видели.

Камень был меньше остальных и без листьев. На нем стояло только имя и две даты.

Я села на корточки и потрогала буквы. Камень был ледяной.

Артем Соколов. Я произнесла это вслух, тихо, и ветер унес.

— Начинаем, — сказал Корнел.

Копали двое людей Юргена, сменяясь. Тихон достал из портфеля тетрадь, поставил время и стал записывать, а Юрген стоял над ямой, широко расставив ноги, и не смотрел вниз.

Земля шла тяжело, с камнем. На третьем часу лопата стукнула о плоское.

— Есть, — сказал один из копавших.

Это была не домовина. Стая не кладет своих в ящик, я узнала это только там: в горах хоронят под каменной плитой, обернув тело в шкуру.

Плиту подняли на веревках вчетвером. Юрген помогал, и я видела, как у него под курткой разошелся и снова сошелся заживший бок.

Под плитой была ниша, выложенная камнем, аккуратно, по-хозяйски.

В нише лежала шкура. Серая, старая, свернутая в рулон и перетянутая в трех местах бечевой.

Тихон записал время. Юрген перерезал бечеву ножом и развернул шкуру прямо в яме.

Внутри были камни.

Обыкновенные речные окатыши, подобранные по весу, уложенные так, чтобы сверток лежал как тело: длинные внизу, покрупнее там, где грудь, мельче к ногам. Кто-то делал это внимательно и не спеша.

Никто не сказал ни слова.

Я стояла на краю ямы, и мне было двадцать два года, и во мне не было ни горя, ни облегчения, а было такое пустое звенящее место, куда и то и другое не помещалось.

— Пиши, — сказал Корнел Тихону, и голос у него сел. — Ниша вскрыта при воеводе и книжнике. Останков нет. Вложение: шкура, бечева, речной камень числом... сколько там.

— Сорок один, — сказал Юрген, посчитав.

Тихон поднял голову.

— Сорок один?

— Сорок один.

Книжник снял очки и постоял так, глядя в яму.

— Ингрид Вершина несла корень сорок один год, — сказал он тихо. — Тот, кто это укладывал, знал, что делает. Это не сокрытие, альфа. Это счет.

В нише, под камнями, у самой стенки, лежало еще одно.

Я увидела его первой, потому что смотрела не на камни, а на щели между ними: так учат читать карту, обращать внимание на пустое.

— Там железо, — сказала я.

Юрген достал.

Нож. Короткий, широкий, с матовым черным лезвием без блеска. Я узнала его раньше, чем увидела клеймо, потому что от него шел тот самый холод, который я неделю назад держала в руках за завтраком.

Три березовых листа и полоса.

— Холодное железо, — сказал Тихон и, не спрашивая разрешения, полез в портфель за лупой. — Так. Клеймо подлинное. Лист о семи жилках, полоса с уступом. Это наша ковка, старая, до раскола.

— Их семь, — сказала я.

— Семь. — Тихон посмотрел на меня поверх лупы. — Вы понимаете, что вы сейчас держите в руках, госпожа Соколова?

— Арифметику, — сказала я. — Семь ножей. Один вот, в могиле, которым мой отец вышел из стаи. Один в доме, которым неделю назад ударили мальчика Власа. Значит, в шкафу дома Совета сейчас должно лежать пять.

— Пять, — подтвердил Тихон и записал.

— А сколько лежит?

Тихон посмотрел на Корнела.

— Опись, которую мне подают на утверждение каждый квартал, — медленно сказал Корнел, — говорит семь.

Ветер прошел по седловине и сдул с бруствера сухую снежную крупу.

— Тогда, — сказала я, — в этой книге, которая двенадцать лет лежит на четвертой полке, написано, кто и когда научился ковать поддельные.

Юрген завернул нож в тряпицу и убрал за пазуху. Потом он вдруг присел на корточки у края ямы, на том месте, где мы стояли все это время, и наклонился к самой земле.

Он нюхал.

Он делал это долго, тремя короткими вдохами и одним длинным, и лицо у него становилось все более озадаченным.

— Альфа.

Корнел подошел. Присел рядом. Втянул воздух.

Я стояла над ними двумя и смотрела, как у мужчины, который меня купил, меняется лицо.

— Что? — сказала я.

— Сюда приходили, — сказал Юрген. — По этому месту ходили, и не один раз. Последний след трехдневный, не старше. Он стоял вот тут, где стоите вы, и стоял долго, ноги грели землю.

— Кто?

— В том и дело, госпожа. — Юрген поднялся, отряхивая колени. — Не знаю. Я в этих горах знаю по запаху четыреста человек. А тут не пахнет никем.

— Как это, не пахнет?

— Пахнет травой, — сказал Юрген. — Горькой. Полынью.

Я почувствовала, как у меня останавливается сердце, и сама не сразу поняла почему.

Корнел выпрямился медленно. Он смотрел на меня, и по его лицу шло что-то, чего он не успевал спрятать: не удивление, а старая, двенадцать лет назад отложенная догадка, которая только что вернулась и потребовала себе места.

— Полынь и вода, — сказал он. — Так уходят от погони, когда за тобой идут по нюху. Полынь на тело, вода под ноги. В этих горах так делал один человек, и он этому научил моих загонщиков.

— Артем Соколов, — сказал Юрген.

— Артем Соколов, — сказал Корнел.

Я посмотрела вниз, в разрытую нишу, где лежали сорок один речной камень, завернутые в шкуру с любовью и счетом.

Земле в этой яме было двенадцать лет.

Запаху над ней было три дня.

## Глава 9. Пять холодных

Дом Совета оказался приземистым и некрасивым.

Я почему-то ждала зала со сводами. А это был длинный двухэтажный сруб на каменном подклете, с новой железной крышей и старыми, ушедшими в землю нижними венцами, похожий скорее на контору лесхоза, чем на место, где решают судьбы ста сорока шести человек. Над крыльцом висел щит с тремя березовыми листами, и с одного листа облупилась краска.

Архив был в подклете. Пахло сухой бумагой, мышами и известкой.

Тихон Мезень шел впереди с керосиновой лампой, хотя электричество было: он сказал, что при лампе видно пыль, а при лампочке нет. Мы шли гуськом между стеллажами: он, я, Корнел, Юрген с двумя своими.

— Полка четыре, ряд второй, — сказал Тихон и остановился.

Он поднял лампу и повел ею вдоль корешков, медленно, сверху вниз. Полоса пыли на верхнем обрезе книг лежала ровно, как снег на подоконнике, ни разрыва, ни следа пальцев.

— Вот, — сказал он. — Смотрите сами, пока я не трогал. Ровно.

Юрген наклонился и посмотрел вдоль полки одним глазом, как смотрят вдоль ствола.

— Ровно, — подтвердил он.

Тихон снял книгу.

Она была тяжелая, в коричневой коже, с медной застежкой, позеленевшей от времени. На корешке тиснением: «Книга межевая. Северный отвод».

Он положил ее на пюпитр, расстегнул застежку и раскрыл.

Между сто двенадцатой и сто тринадцатой страницами лежал сложенный вдвое лист.

Не вклеенный. Просто лежал, за двенадцать лет отпечатавшись в бумагу желтоватым прямоугольником.

Тихон развернул его на пюпитре и отступил на шаг, чтобы никто потом не сказал, что он держал его в руках дольше нужного.

Лампа горела. Все читали молча.

«Заемное письмо.

Я, Клим Вершин, альфа Серебряной Стаи, признаю долг перед стаей Красного Оврага и лично перед Ставром Гончаром, ее альфой.

Основание: работа по продлению носительницы Ингрид Вершиной, взятая мастерами Красного Оврага по моей просьбе, а также предоставленное ими старое знание.

В уплату обязуюсь выдать Красному Оврагу первого носителя, который прорастет в Серебряной Стае после Ингрид Вершиной, живым и невредимым, в течение сорока дней с того дня, как прорастание станет явным.

Сверх того в задаток передан живой хранитель разорванной связи, для пробы.

Свидетель и держатель реестровой записи: Ждан Порубов.»

Дальше стояли две подписи и дата.

Я прочитала это трижды, и на третий раз буквы начали расползаться, потому что у меня дрожали не руки, а глаза.

Сверх того в задаток передан живой хранитель разорванной связи.

Не «тело». Не «останки». Передан. Живой.

Внизу листа, на широком поле, шли строчки, написанные другой рукой, карандашом, быстро и косо, с нажимом, который местами прорвал бумагу:

«Списал с подлинника в ночь на девятое. Подлинник у Гончара, второй экземпляр в реестре, лист изъят. Клим торгует моей дочерью за лишний год жизни своей жены. Задаток это я. Пусть. Если возьмут меня, дочь останется никем. Тихон, не открывай. Рея, прости.»

Я села прямо на пол, между стеллажами, потому что стула там не было.

Корнел не сел. Он стоял над пюпитром, упершись в него обеими руками, и я слышала, как под ладонями скрипит старое дерево.

— Юрген, — сказал он.

— Альфа.

— Двенадцать лет назад ты подтвердил в Совете, что тело осмотрено.

Пауза была недолгая. Юрген Тал стоял с прямой спиной, и его щебеночный голос не изменился ни на ноту.

— Подтвердил.

— Ты его видел?

— Нет.

— Почему?

— Альфа сказал: скажешь, что видел. Я сказал. — Юрген смотрел прямо перед собой, в стеллаж. — Я двадцать лет носил его слово, как воду в ладонях, и ни разу не пролил. Вот и вся причина. Другой у меня нет и не будет, и оправдываться я не стану.

— Ты понимаешь, что ты сделал.

— Понимаю с той ночи, как ты меня спросил в первый раз, — сказал Юрген. — Ты спрашивал восемь лет назад. Я тогда соврал. Сегодня не вру. Суди, альфа.

Корнел долго молчал.

— Позже, — сказал он наконец. — Сначала работа. Ждана Порубова сюда. Не посылай молодых, сходи сам.

Ждан Порубов пришел через сорок минут.

Он оказался совсем не таким, как я его представляла. Я ждала жирного чиновника с влажными руками. Пришел высокий сутулый человек лет пятидесяти пяти, в вязаной кофте под пиджаком, с бледным, каким-то мятым лицом и очень аккуратными руками. От него пахло мылом.

Он посмотрел на лист на пюпитре и не стал притворяться, что не понимает.

— А, — сказал он. — Все-таки нашлось.

И сел на скамью у стены, не дожидаясь разрешения.

— Оружейный шкаф, — сказал Корнел. — Открывай.

Шкаф стоял в дальнем углу подклета: чугунный, вмурованный в кладку, с двумя замками. Ждан достал из внутреннего кармана ключ на шнурке, сам, без напоминания.

Внутри, на суконном ложе с семью выемками, лежали семь ножей.

Черные, короткие, широкие. Одинаковые.

— Семь, — сказал Ждан. — Как в описи.

Тихон полез за лупой. Юрген встал так, чтобы никто не оказался у него за спиной.

Я подошла к шкафу.

Не знаю, зачем я это сделала. Никто меня не просил, и я не собиралась ничего доказывать. Просто рядом с этим шкафом воздух был не такой, как в двух шагах от него, и мне захотелось понять, где кончается это «не такой».

Я провела ладонью над ложем, не касаясь, сантиметрах в трех.

Над первым ножом было холодно. Не как над железом в холодном подвале. Иначе: как над прорубью, когда стоишь и чувствуешь тягу снизу. Над вторым так же. Над третьим, четвертым, пятым.

Над шестым и седьмым ничего не было.

Ровно ничего. Обычный металл, обычный подвал.

— Пять, — сказала я и удивилась, до чего спокойно это прозвучало.

Все повернулись ко мне.

— Пять холодных, — сказала я и показала. — Вот эти. А два вот эти, крайние справа, просто железо.

Тихон подошел с лупой и наклонился над ложем так низко, что чуть не задел ножи носом.

Он смотрел долго. Минуты три.

— Госпожа Соколова права, — сказал он и выпрямился, и голос у него был странный. — Более того. Смотрите сюда, альфа. Вот подлинный лист: семь жилок, полоса с уступом. Вот шестой: жилок пять, полоса гладкая, работа старая, обиходная, лет двенадцать ей, и подделана она нашим мастером, я даже знаю каким, у него всегда уходил вправо угол. А вот седьмой.

Он подвинул лампу.

— Седьмой кован в этом году. Металл не тот, лист о пяти жилках, но полоса с уступом, уступ сделан по памяти, коряво. И вот тут, у пятки, клеймо забито поверх другого клейма. Забито плохо. Под ним читается клык в круге.

— Красный Овраг, — сказал Юрген.

В подклете стало очень тихо. Наверху, над нами, по половицам прошли чьи-то шаги и стихли.

Ждан Порубов сидел на скамье, сложив свои аккуратные руки на коленях, и смотрел в пол.

— Шестой мой, — сказал он. — Заказал двенадцать лет назад, через месяц после того, как Соколов вынес нож из шкафа. У меня опись, я за нее отвечаю головой. Не хватало одного. Я заказал седьмой... то есть шестой... — Он сбился и махнул рукой. — Заказал подделку. Чтобы сходилось. Это преступление, я знаю. Судите.

— А седьмой? — сказал Корнел.

— Седьмого я не клал.

— Ключ у тебя.

— Ключ у меня, — согласился Ждан. — И три месяца назад я его давал.

Он поднял голову.

— Ольге Гривне.

Корнел не двинулся с места, но лампа на пюпитре качнулась, будто по подвалу прошел сквозняк.

— Зачем.

— Она пришла с бумагами торгового дома. Сказала, что страховщики в Черной Пяди требуют опись всего, что стая держит под замком, вплоть до старого железа, иначе не продлят обеспечение по векселям. Показала письмо со штампом. Я дал ключ на два часа и сидел этажом выше, потому что у меня был квартальный отчет. — Он говорил ровно, монотонно, как читают приговор себе. — Я не пересчитывал после. Опись сходилась по бумаге, а бумагу подавала она. Я не пересчитывал, альфа. Я хранитель реестра, и я не пересчитал.

Юрген вышел, не спрашивая, и я услышала, как наверху он кому-то коротко говорит два слова.

— Теперь второе, — сказал Корнел. — Долг. Реестровая запись от седьмого числа. Заявка в аукционный дом на лот семнадцать. Твоя работа?

— Моя.

Он сказал это без паузы, и я поняла, что он готовился к этому вопросу двенадцать лет.

— Зачем?

Ждан Порубов посмотрел на вексель на пюпитре.

— Затем, что вот это, — сказал он, — обязывает стаю. Не Клима. Стаю. Заемное письмо альфы, свидетельствованное хранителем реестра, гасится только исполнением или уплатой. Я двенадцать лет сидел на этой бумаге и ждал, когда корень прорастет, потому что в тот день Ставр Гончар придет получать. И он придет по праву. По Кодексу, альфа. Не набегом.

— Дальше.

— Дальше я стал искать в Кодексе щель. — Ждан развел свои аккуратные руки. — И нашел. Выдаче подлежит носитель. Свободный человек. А если этот человек к тому дню состоит в найме-замещении у Серебряной Стаи, он не свободный, он лот, и распоряжаться им может только держатель договора. Выдать его по векселю нельзя, пока не погашен долг. Я мог держать ее в найме двадцать лет и потянуть время, а за двадцать лет можно найти, чем перебить вексель.

Я слушала и понимала, что вот сейчас, в этом подвале, ко мне поворачивается лицом самое паршивое, что бывает: чужая забота, которой меня не спросили.

— Вы придумали моему отцу долг, — сказала я. — Тридцать семь тысяч золотых. Вы внесли покойника в реестр и выставили меня на аукцион, как корову, чтобы спрятать от векселя.

— Да, — сказал Ждан.

— Меня раздевали на сцене под сотней глаз. У меня на руке была бирка с выжженным номером.

— Да, — сказал Ждан.

— Скажите хоть что-нибудь.

Он поднял на меня глаза, и они были совершенно сухие.

— Мой сын не поднялся после первого обращения, — сказал он. — Через два года после Ингрид. Ему было семнадцать. Он лежал четыре месяца, и последние три недели уже не узнавал меня, и в конце его рвало пополам, потому что связь не держала, а луна тянула. Я вел реестр и вписывал в него каждого, кто не поднялся, своей рукой. Одиннадцать имен за двенадцать лет, госпожа Соколова. Первым в списке мой Тимоша, потому что по алфавиту.

Он опустил взгляд.

— Я знал, что делаю с вами гадость. Я решил, что гадость с одной хуже, чем одиннадцать имен и еще одиннадцать сверху. Это не оправдание. Это арифметика, которой я жил. Вы, кажется, тоже умеете считать.

Я стояла и ненавидела его.

И одновременно, где-то под ненавистью, ровно и мерзко, стояло понимание: если бы мне дали выбрать между Дарьей Евсеевой и одиннадцатью мальчиками, я не знаю, что я выбрала бы.

— А Гончару кто сказал? — спросил Корнел.

— Не я, — сказал Ждан. — Клянусь чем хотите. Я прятал ее от Гончара, зачем бы я стал ему звонить.

— Ольга Гривна держит счета стаи в банке Черной Пяди, — сказал Тихон негромко, ни к кому не обращаясь. — Черная Пядь это два дня пути от Красного Оврага и полчаса от их торгового двора. И, если позволите, альфа: заявку на лот семнадцать Гончар подал через девять дней после того, как реестровая запись прошла через руки Ольги Гривны на подпись. Я это проверял, я же спрашивал дважды.

Наверху хлопнула дверь. По лестнице загремели сапоги.

Юрген спустился и встал в круг лампы.

— Двое, альфа, — сказал он. — Первое: Ольга Гривна выехала в Черную Пядь позавчера утром. Дом закрыт, в конюшне нет двух лошадей, и она забрала конторские книги торгового дома за три года.

— Второе.

— Второе хуже. — Юрген помолчал. — Клим Вершин четыре дня назад выехал из Тихой Заимки. Взял сани, двоих людей и лошадь под вьюк. На север не поворачивал. Его видели на развилке у Кривого Зуба.

Я услышала, как Тихон Мезень медленно снимает очки.

Четыре дня. А запаху над разрытой могилой было три.

Корнел не успел ничего сказать.

Наверху снова стукнула дверь, и молодой охранник, тот, что стоял на крыльце, сбежал вниз через две ступеньки и остановился, увидев, сколько нас.

— Альфа. От Красного Оврага человек. Один, безоружный, стоит за воротами и не входит. Говорит, у него письмо и что ответ нужен до полуночи.

— Письмо сюда, — сказал Корнел.

Конверт был плотный, без надписи. Внутри лежал один лист и что-то маленькое, твердое, отчего конверт держал угол.

Корнел прочитал лист первым и передал мне, не глядя.

«Вершин.

Четверо моих гостей живы и здоровы. Ты знаешь, о ком речь. Сушильня на Черной Пяди, завтра в полдень, земля ничья, свидетели твои и мои.

Меняю четверых на одну. Придет сама и по своей воле, иначе обмена нет: по вашему же Кодексу выдача носителя без его согласия недействительна, а я, в отличие от твоего отца, бумаги читаю.

Оружия не бери, я не возьму тоже.

Ставр Гончар.

P. S. Девочка спрашивала, что делают с теми, кого никто не покупал повторно. Пусть посмотрит на бирку и подумает.»

Я перевернула конверт над ладонью.

Из него выпала деревянная бирка на обрывке бечевки.

Цифра шестнадцать была выжжена, а не написана. Чернила стираются, а огонь нет, мне объяснили это доброжелательно, как объясняют правила игры ребенку.

## Глава 10. Сушильня на Черной Пяди

Домой мы вернулись в первом часу ночи, и первое, что я сделала, это пошла в лазарет.

Влас сидел. Не лежал, а сидел на койке, свесив ноги, бледный, с мокрой челкой, и на коленях у него была миска, из которой он ел кашу левой рукой очень медленно.

— Вам нельзя сюда, — сказал он. — Витольд сказал, у меня рана дурная.

— Витольд спит. Покажи.

Он посмотрел на меня, подумал и стал разматывать сам, потому что понял, что спорить дольше, чем показать.

Рана была скверная. Края не сходились, они были синевато-серые, как у замерзшего мяса, и от плеча тянуло тем самым холодом, который я узнала над оружейным шкафом.

Я не собиралась ничего делать. Я села на табурет, чтобы просто посидеть рядом, и положила ладонь на койку возле его локтя, а через минуту, сама не заметив как, перенесла ее на плечо, выше повязки, на здоровую кожу.

Под ладонью потянуло.

Не жаром. Тягой, как из открытой форточки в теплой комнате: что-то из меня пошло туда, ровным, тонким, непрерывным током, и остановить это было примерно так же возможно, как остановить воду, если ты уже наклонил кувшин.

Влас перестал жевать.

— Госпожа Соколова...

— Молчи.

Я сидела так, наверное, минуты три. Потом в глазах у меня стало темно по краям, и я убрала руку.

Края раны сошлись. Не заросли, нет: они просто перестали быть серыми и стали розовыми и злыми, как у нормальной живой раны, которая собирается заживать.

Влас смотрел на свое плечо, как на чужое.

— Не рассказывай, — сказала я и встала, и стены поехали вбок.

Кровь из носа пошла на лестнице. Я успела зажать нос рукавом, дойти до своей комнаты и лечь, не раздеваясь, и следующие два часа меня трясло от холода под двумя одеялами, как трясло после ручья.

Значит, оно берется откуда-то, подумала я, лежа в темноте и стуча зубами. Оно не появляется из воздуха. Оно берется из меня, и у меня его не бесконечно.

Это была первая по-настоящему полезная вещь, которую я узнала о корне.

Корнел пришел под утро. Постучал, дождался, вошел и остановился у двери.

— Ты не поедешь, — сказал он.

— Поеду.

— Рея.

— Он написал: придет сама и по своей воле. — Я села на кровати, и одеяло сползло. — Значит, без меня обмена нет. Значит, четыре человека остаются у него. Одна из них разговаривала со мной в фургоне пять дней и спросила, что делают с купленными, а я ответила ей по Кодексу, красиво и подробно, статья девятая. Я тогда очень собой гордилась.

— Я подниму стаю и возьму сушильню.

— И он убьет их до того, как ты подойдешь на двести шагов. Ты сам это знаешь, иначе не стоял бы у двери, а уже поднимал бы.

Он молчал.

— Ты понимаешь, что он не отпустит тебя обратно.

— Понимаю.

— Ты понимаешь, что обряд пересадки почти всегда убивает носителя.

— Понимаю, — сказала я. — Тихон сказал, что в семи известных случаях выжила одна, и та потом не помнила своего имени. Я спросила его сегодня в машине.

Корнел сделал два шага и сел на край кровати, и это было так не по правилам, так поперек всего, что было между нами, что я перестала дышать.

Он держал в руках свой браслет.

Тонкая серебряная полоска, потертая, без узора, с плоской застежкой. Я видела ее на нем в аукционном зале, через сотню голов, и потом каждый день.

— Это глухое серебро, — сказал он. — Материнское. Она носила его сорок один год, и оно ни разу ей не помогло, потому что глушить корень в носителе бесполезно, он глушится только снаружи, у ребенка. Я забрал его с ее руки сам, и двенадцать лет от него не было никакого толку.

Он взял мое запястье и застегнул браслет.

Пальцы у него были горячие и совершенно спокойные. У меня руки дрожали, у него нет.

— Оно ничего не сделает, — сказал он. — Оно просто вернется ко мне. Ты вернешь его лично, Рея. Не через посыльного, не с телом. Лично.

Я хотела сказать что-нибудь достойное. Получилось:

— Ладно.

Он посмотрел на меня еще секунду и вышел, и я слышала, как в коридоре он остановился и постоял, прежде чем идти дальше.

Выехали в семь. Свету было мало, туман лежал по распадкам, как пролитое молоко.

У крыльца меня перехватила Марта.

Она не сказала ни слова. Просто взяла мою руку, разжала пальцы и вложила в ладонь тряпичный узелок, тугой, размером с яблоко. От него пахло горечью.

— Полынь и горькая пядь, — сказала она наконец. — Заваривать нечем будет, жуйте так. Не от них. От себя. Когда корень начнет тянуть больше, чем вы можете дать, вас поведет, и вы наделаете глупостей от радости. Ингрид под конец раздавала себя всякому встречному и умерла на шесть лет раньше, чем должна была.

— Марта.

— И вот еще что. — Она застегнула на мне верхнюю пуговицу, как застегивают ребенку. — Я одиннадцать лет носила вам конфеты и молчала. Если вы не вернетесь, я поеду туда сама, и меня там убьют, потому что мне пятьдесят четыре года и я умею только варить и молчать. Так что вернитесь, будьте добры. Из чистой хозяйственности.

Она развернулась и ушла в дом раньше, чем я нашлась.

Черная Пядь оказалась не поселком, а урочищем: широкая плоская низина между двумя грядами, с торфяной черной землей, откуда и название. Ничья земля, объяснил мне Тихон. Тут не пасут и не строят, тут только два раза в год стоят ярмарки, и потому сюда возят все, о чем нельзя договориться дома.

Сушильня стояла на сваях посреди низины: длинный серый сарай под драночной крышей, с прорезями в стенах вместо окон, весь продуваемый насквозь. Когда-то в ней сушили травы.

Мы приехали за час. Ставр приехал за сорок минут. Обе стороны встали в двухстах шагах, и между нами не было ничего, кроме мокрого черного поля.

— Свидетели вперед, — крикнули от них.

Тихон Мезень пошел с нашей стороны, поправляя очки. С их стороны вышел молодой парень с папкой, лет двадцати пяти, в городском пальто не по погоде. Они сошлись посередине, поздоровались за руку, о чем-то поговорили минуты две, и Тихон вернулся.

— Их книжника зовут Ефим, — сказал он. — Толковый мальчик, учился в Палате. Условия он записал те же: четверо на одну, добровольность вслух, при обоих книжниках, оружия нет. Я осмотрел его записи, он мои. Все чисто.

— Скажите мне одно, — попросила я. — Заемное письмо гасится исполнением или уплатой. Может уплатить третье лицо?

Тихон поднял брови.

— Может. Кодекс не разбирает, чьей рукой положены деньги на стол. Статья двадцать вторая, там же, где про погашение долга должника посторонним человеком.

— А если не деньгами?

Он смотрел на меня очень внимательно.

— Тогда нужны две вещи, — сказал он медленно. — Чтобы кредитор согласился принять. И чтобы принятое стоило не меньше долга. Иначе это не уплата, а подарок, а подарком долг не гасится.

— Спасибо, — сказала я.

— Госпожа Соколова.

— Что?

— Я записываю все, что сегодня будет сказано, — сказал Тихон. — Слово в слово. И потом эту тетрадь будут читать сто лет. Имейте в виду, когда будете подбирать слова.

Ставр вышел вперед один, без аркана, в длинном пальто, и на шее у него опять была золотая цепь.

С их стороны, от сушильни, повели четверых.

Они шли по черному полю гуськом, придерживая друг друга, в одинаковых серых куртках не по размеру. Первую я не знала. Вторую и третью тоже.

Четвертой шла Дарья.

Она стала меньше. Вот что я увидела прежде всего: она как будто ужалась внутрь себя на два размера. Волосы обрезаны коротко и криво. Она шла, глядя в землю, и держалась за локоть той, что перед ней.

Я пошла им навстречу.

— Стой, — сказал Ставр. — Сначала слова.

— Сначала они дойдут до наших машин, — сказала я. — Слова потом.

Он усмехнулся и махнул рукой: пусть.

Они прошли мимо меня в пяти шагах. Первые три не подняли головы.

Дарья подняла.

Она посмотрела на меня, и я увидела, что она меня узнала, и увидела, как она поняла, чем именно за нее платят.

— Не надо, — сказала она. Губы у нее были в трещинах. — Рея, не надо, они...

— Иди, — сказала я.

— Они говорили про тебя каждый день. Они спрашивали про тебя, какая ты, что ты ешь, как ты...

— Дарья. Иди к машинам. Там Юрген, он седой и страшный, его не бойся, он свой.

Она заплакала беззвучно, некрасиво, сморщившись, и пошла.

Я стянула с себя куртку и накинула ей на плечи на ходу. Не потому, что ей было холодно, а потому, что мне надо было что-то сделать руками.

Потом я стояла в свитере под ветром и смотрела, как четыре серые фигуры уходят к нашим машинам, и как от машин им навстречу идет Витольд с одеялами, и как Юрген снимает шапку.

— Теперь слова, — сказал Ставр.

Тихон и Ефим встали по сторонам от меня, с тетрадями.

— Ваше имя, — сказал Ефим.

— Рея Артемовна Соколова.

— Вы свободный человек?

— Да. Долг погашен, запись в реестре Палаты от семнадцатого числа.

— Вас принуждают?

Я посмотрела на Ставра Гончара. Он смотрел на меня, и в его глазах не было торжества, было усталое терпение человека, который наконец дождался поставки по давно оплаченному счету.

Потом я обернулась.

Корнел стоял в двухстах шагах, у машины, и не двигался. Его люди стояли вокруг, и все они смотрели не на меня, а на него, потому что ждали слова. Он этого слова не сказал.

Я знала, чего ему это стоит. Я знала это точнее, чем что-либо в своей жизни, потому что уже вторую неделю чувствовала под кожей чужое, и в это утро оно было натянуто так, что звенело.

— Меня не принуждают, — сказала я. — Я иду по своей воле.

Ефим записал. Тихон записал и после этого снял очки и больше их не надевал.

— Идемте, — сказал Ставр.

Я пошла за ним по черной торфяной земле, и ботинки уходили в нее по щиколотку, и каждый шаг приходилось вытаскивать.

У их машин мне не связали рук. Это меня почему-то ударило сильнее всего.

Машин было четыре, и у третьей, приоткрыв дверцу, стояла женщина.

Лет сорока, в дорогом сером пальто, с гладко убранными волосами. Она держала на согнутой руке стопку конторских книг, и держала их так, как держат ребенка: чуть отвернув от ветра, придерживая сверху ладонью.

Я никогда ее не видела и узнала мгновенно.

— Ольга Гривна, — сказала я.

Женщина посмотрела на меня без всякого выражения и села в машину, и дверца щелкнула.

— Она у вас в гостях, — сказала я Ставру.

— Она у меня в расчете, — ответил Ставр. — Разница есть, наследство, и большая. Гостю я наливаю. — Он проводил взглядом ее машину и добавил, не понижая голоса, так, что слышали его собственные люди: — Тридцать один год эта баба вела в вашей стае торг и знала цену всему. Такие всегда думают, что и себе знают цену. Ошибаются. Себе цену назначает тот, кто платит.

Он сказал это спокойно, буднично, и мне почему-то стало холоднее, чем от ветра.

— Не надо, — сказал Ставр, поймав мой взгляд. — Куда ты денешься, наследство. Мы же оба знаем, что ты не убежишь, пока у меня есть, чем тебя держать.

— У вас больше нет ничего, чем меня держать. Вы их отпустили.

— Есть.

Он открыл дверцу фургона и придержал ее, как придерживают даме.

Фургон был не такой, как тот, аукционный. Обычный крытый грузовик с деревянными лавками вдоль бортов и брезентовым пологом. Внутри уже сидели трое его людей, и они подвинулись.

Я села. Полог опустили, и стало сумрачно и тепло от дыхания.

Мы поехали.

Первые полчаса я считала повороты и следила за светом в щелях полога, потому что мама учила: если не видишь дороги, считай солнце. Свет шел справа и не переходил налево. Значит, мы двигались на север.

Ставр молчал минут двадцать. Потом заговорил сам, глядя не на меня, а в брезент.

— У меня было четверо своих, — сказал он. — Двое поднялись, двое нет. Младшему было пятнадцать. Он держался дольше всех, четыре с половиной месяца, и я сидел с ним каждую ночь, потому что днем стая не должна видеть альфу с мокрым лицом. — Он пошевелил пальцами в рукавах. — Ты сейчас думаешь: он говорит это, чтобы я его пожалела. Не надо меня жалеть, я этого не выношу. Я говорю это, чтобы ты не сочиняла себе чудовище. Чудовищу можно не отвечать. А человеку придется.

Я смотрела на него и понимала, что он совершенно прав и что это отвратительно.

— Вы держали моего отца двенадцать лет, — сказала я.

— Держал.

— Зачем? Проба ведь не удалась. Ингрид умерла.

— Проба показала, что живой хранитель разорванной связи не умирает, — сказал Ставр. — Это единственное, что она показала. Двенадцать лет я ничего с ним не делал, кормил и держал. Потому что вещь, за которую заплачено, не выбрасывают, пока не понял, для чего она.

— Он человек.

— Он задаток, — сказал Ставр. — В бумаге написано так, а бумаги, девочка, я читаю.

Красный Овраг лежал к востоку. Это я помнила по карте, которую разложила на столе в первую свою бессонную ночь.

— Мы едем не к вам домой, — сказала я.

Ставр сидел напротив, у самого борта, и грел руки, сунув их в рукава.

— Нет.

— А куда?

Он поднял на меня глаза, и в тусклом свете сквозь брезент лицо у него было почти доброе.

— Забрать задаток, — сказал он. — Он двенадцать лет ждал, что за ним придет дочь.

## Глава 11. Гарь

Полог откинули, когда уже темнело, и первое, что я увидела, был обгорелый лес.

Он стоял по обе стороны дороги, черный, без коры, без сучьев, одни стволы, и между ними на земле поднялся молодой березняк по пояс. Гарь была старая, лет тридцати, и от нее пахло не гарью, а мокрой золой, которую дождь вбивает в землю год за годом и не может вбить до конца.

— Урочище так и называется, — сказал Ставр, спрыгивая на землю. — Гарь. Тут в мое детство горело три недели. Идем, недалеко.

Тропа шла вверх, к ручью, который был слышен раньше, чем виден. И на середине подъема черные стволы расступились.

Камни начались сразу, без ограды и без входа.

Они были маленькие. Вот что било в первую очередь: не количество, а размер. Плоские серые плиты по колено, вкопанные стоймя, ровными рядами, и на каждой выбит клык в круге и две строки.

Я пошла между ними, потому что тропа шла между ними, другой не было.

«Радим Клычов, четырнадцати лет.»

«Ветка Смолова, двенадцати лет.»

«Ольта Гончар, семнадцати лет.»

«Первуша Ярец, пятнадцати лет.»

Я читала на ходу и не могла перестать читать, как не можешь перестать считать ступеньки. Даты стояли разные, но кучно: три года подряд густо, потом просвет, потом опять густо.

А еще я чувствовала эту землю.

За две недели я привыкла, что рядом с людьми Серебряной Стаи воздух чуть-чуть гудит, как гудит натянутая леска, если тронуть ее пальцем. Слабо, на грани. Но гудит.

Здесь не гудело.

Здесь была тишина того же рода, что и в мертвом лесу у ручья в ночь моего побега, только эта тишина не боялась и не пряталась. Она просто была: ровная, глухая, как непроводящий провод. Мимо меня шли живые оборотни, семь человек, дышали, кашляли, скрипели сапогами, и между ними не было ничего.

Я подумала: вот как звучит стая, у которой корень гниет. И мне стало страшнее, чем от аркана.

— Шестьдесят два, — сказал Ставр, не оборачиваясь. — За сорок лет. Тех, кто не поднялся после первого обращения. В общий круг их не кладут, там лежат те, кто дожил. Эти лежат тут.

— Почему на гари?

— Потому что это единственное место у нас, где и так уже все умерло, — сказал он. — Мой прадед решил, что нечего портить живой склон.

Он остановился у камня в четвертом ряду. Не наклонился, не потрогал. Просто встал рядом, как встают у дверей, за которыми спят.

«Сновид Гончар, пятнадцати лет.»

Я стояла и не знала, куда деть руки.

— Я привел тебя сюда не разжалобить, — сказал Ставр. — Я привел тебя сюда, чтобы ты потом не говорила, что не видела. Люди умеют не видеть, я на это насмотрелся. Твой Вершин, когда станет мне отказывать, будет отказывать вот этим камням, а не мне. Пусть знает, чему говорит нет.

— А вы, — сказала я, — когда брали Дарью Евсееву и еще трех женщин, кому говорили нет?

Он повернул голову.

— Себе, — сказал он спокойно. — Каждое утро. Иди, наследство. Стемнеет.

Кузня стояла выше, у самого ручья: длинное строение из дикого камня, вросшее в склон, с тяжелой драночной крышей и водяным колесом, которое стояло без воды, лоток был отведен. Из трубы шел дым, ровный и тонкий.

Внутри было жарко и красно.

Горн тлел. Вдоль стены висел инструмент, аккуратно, по росту, как в хорошей мастерской. Пахло углем, окалиной и еще чем-то, от чего у меня свело зубы: тем самым холодом, но густым, как в подвале с ледником.

В дальнем конце, у наковальни, спиной ко входу стоял человек.

Он был высокий и очень худой, в кожаном фартуке поверх рубахи, с седыми волосами, стянутыми в короткий хвост. Он не обернулся, когда мы вошли. Он взял с наковальни заготовку клещами, посмотрел на нее и положил обратно.

На его левой щиколотке, поверх сапога, было кольцо. Черное, матовое, без блеска, и от него на пол уходила цепь из таких же черных звеньев, короткая, метра четыре, прихваченная кольцом к вбитому в камень штырю.

Холодное железо. Я поняла это раньше, чем додумала.

— Соколов, — сказал Ставр. — Гости.

Тогда он обернулся.

Я двенадцать лет думала, что не знаю, как выглядит мой отец. Я ошибалась. У меня были его брови, и его лоб, и его манера при мысли слегка склонять голову вправо, которую мне всю жизнь передразнивала мама.

Он не бросился ко мне. Он не заплакал. Он посмотрел на меня очень долго и очень внимательно, сверху вниз и обратно, как смотрят на работу, которую делали не сами.

— Лада? — сказал он.

Голос был сиплый, редко используемый.

— Умерла, — сказала я. — В феврале.

Он кивнул. Потом сел на чурбак у наковальни, поставил локти на колени и опустил лицо в ладони, и сидел так, ничего не говоря, секунд сорок.

Ставр отошел к дверям и стал смотреть на улицу, показывая спиной, что не подслушивает. Двое его людей остались, но встали далеко.

— Ты Рея, — сказал отец, не отнимая рук от лица.

— Да.

— Тебе двадцать два.

— Да.

Он выпрямился. Глаза у него были сухие и красные.

— Сядь, — сказал он. — Вон табурет. Не стой, у нас мало времени, а стоя разговаривают дольше.

Я села.

И вдруг, ни с того ни с сего, сказала совсем не то, что готовила всю дорогу:

— Я умею читать карты.

— Знаю, — сказал он. — Она бы иначе не смогла.

Мы посидели молча. В горне осел уголь.

— На площадке между вторым и третьим до сих пор корабль, — сказала я. — Синий. Его два раза закрашивали.

Отец закрыл глаза.

— Я его рисовал, — сказал он. — В ту зиму, когда тебе было четыре. Она меня не пускала выше площадки, и я стоял там по часу. Потом взял у маляров кисть.

Я сидела на табурете в чужой кузне и держалась за края сиденья обеими руками, потому что если бы я их отпустила, то не знаю, что бы сделала.

— Расскажите про перевал, — сказала я. — Только не жалейте меня, мне сегодня некогда.

— Хорошо. — Он говорил ровно, глядя в горн. — Я тогда полгода жил один в горах и ходил вниз только за солью. Полынь на тело, вода под ноги, я умел уходить от чего угодно. От нюха. Меня взяли не нюхом. Меня ждали в моей же щели за Кривым Зубом, куда я приходил ночевать в непогоду, потому что про эту щель на всем свете знали двое: я и мой альфа, я сам ему ее и показал за девять лет до того, когда мы там пережидали снег.

— Клим Вершин.

— Клим Вершин, — сказал отец. — Их было четверо, и они были не сильнее меня. Просто их было четверо и они знали, где стелить. Мне сломали ноги, чтобы не бежал, и держали в санях восемь суток. Ноги, кстати, срослись плохо, поэтому я стою у наковальни, а не хожу.

Я посмотрела на его ноги. Сапоги были разношены неровно, левый больше.

— А могила?

— Про могилу я узнал в позапрошлом году, от возчика. — Он дернул углом рта. — Обиделся, представь себе. Столько лет прошло, а обиделся. Сорок один камень. Это Ингрид кто-то положил, не мне: сорок один год ее носительства. Кто-то заворачивал в шкуру ее счет и клал под мое имя.

— Я видела эту нишу три дня назад.

— Знаю, — сказал отец. — Ты пахнешь горелым камнем с перевала. Ты и полынью пахнешь, кстати. Кто научил?

— Никто, — сказала я. — Марта вешает ее от моли.

— Спрашивай, — сказал отец. — Только быстро и по делу, потом будет хуже, я тебе объясню почему.

— Нож, — сказала я. — Тот, который забрали из вашего... из нашего оружейного шкафа три месяца назад. Он поддельный. Кован в этом году. Клеймо Красного Оврага забито поверх, но забито так плохо, что читается.

Отец посмотрел на меня, и в углах его рта дернулось что-то похожее на улыбку.

— Двенадцать лет, — сказал он. — Двенадцать лет я ковал ему все, что он просил, и делал хорошо, потому что плохую работу он бы заметил. А один раз попросили то, что уйдет в Серебряную Стаю. И я подумал: пусть уйдет с подписью.

— Вы забили клеймо нарочно.

— Забил нарочно и оставил уступ на полосе. Настоящий уступ, старой ковки, наш. Тот, кто знает, увидит два клейма и поймет, что кузнец жив и кузнец наш. — Он пожал плечами. — Дурацкая надежда. Но я двенадцать лет ничего другого сделать не мог.

— Тихон Мезень увидел.

— Тихон Мезень, — повторил отец и коротко засмеялся, и смех у него был как скрип. — Значит, книга.

— Книга, — сказала я. — Полка четыре, ряд второй. Он не открыл ее двенадцать лет.

— Я знал, что не откроет. — Отец потер лицо ладонью. — Это единственное, в чем я за двенадцать лет ни разу не усомнился.

Я вынула из кармана узелок, развязала и положила в рот щепоть сухой полыни, как велела Марта. Горечь ударила по языку и прояснила голову, будто в темной комнате протерли окно.

И в этой ясности я вдруг услышала нить.

Не голос. Не картинку. Направление. Где-то далеко, на юго-востоке, за грядой, шло что-то большое и мое, шло не быстро и не останавливаясь, и от него в мою сторону тянулось ровное, тяжелое, злое терпение.

Он не остался у сушильни. Он шел за мной.

Я опустила глаза, чтобы никто не увидел моего лица, и стала считать угли в горне.

Ставр отошел от дверей и вернулся к нам, и остановился в трех шагах, и стало ясно, что личная часть кончена.

— Теперь по делу, — сказал он.

Отец не встал.

— По делу, — согласился он и посмотрел на меня. — Слушай внимательно, Рея, второй раз он объяснять не будет, а я объясню хуже. Пересадка корня делается втроем. Носитель. Хранитель, связанный с носителем кровью. И принимающая стая, вся, до последнего щенка, потому что принимает не альфа, а стая.

— И согласие, — сказала я.

— И согласие носителя, — сказал отец. — Вот тут вся суть. Без согласия корень вырывают. Он не отпускает добром, он держится за носителя всем, чем может, и вырвать его можно только вместе с тем, за что он держится. Вырывали семь раз за писаную историю. Шестеро умерли на месте. Седьмая прожила два года и не помнила, как ее зовут.

— А с согласием?

— С согласием пробовали один раз, — сказал отец. — Двести лет назад. И тогда не вырывали.

Я подалась вперед.

— А что делали?

— Отводок, — сказал он.

Слово упало в жаркий красный воздух и осталось висеть.

— Это садовое слово, — сказала я.

— Это садовое слово, — согласился отец. — Ингрид Вершина сама так говорила, и она же мне и показала строчку в старой книге, когда я стал хранителем. Корень живой. От живого можно взять отводок, если хозяин отводит его сам, своей волей, и приживляет туда, куда хочет. Не вместо себя. Рядом с собой. Как ветку сливы прививают на дичок.

Я почувствовала, как у меня холодеют щеки.

— Значит, можно не вырывать. Можно поделиться.

— Не радуйся, — жестко сказал отец. — Слушай до конца. Первое: за двести лет никто этого не делал, и у нас нет ни одного живого человека, который видел, как это выглядит. Второе: за одно и то же место корень будет тянуть с двух сторон, и носитель будет питать две стаи, а он и одну-то питает через силу. Ингрид отдала на одну стаю сорок один год и шесть лет жизни сверху. Третье, самое поганое.

— Говорите.

— Отводок надо кому-то держать, пока он не примется, — сказал отец. — Все время, от начала до конца. Носитель отводит, а держит хранитель, потому что у носителя в этот момент обе руки заняты. И хранитель отдает в отводок свою связь. Всю. Не часть.

В кузне было тихо. Ручей за стеной шумел ровно.

— У вас нет связи, — сказала я. — Вы вышли из стаи двенадцать лет назад.

— У меня есть обрывок, — сказал отец. — На нем я и живу. Иначе я бы не дожил до сегодняшнего вечера, люди без связи не живут, они гаснут за год. Ставр это знал, поэтому и держал меня на холодном железе: оно не дает обрывку зарасти и не дает ему оторваться. Двенадцать лет между.

Он поднял на меня глаза, и я поняла, к чему он ведет, за секунду до того, как он сказал.

— Держать отводок могу только я, — сказал Артем Соколов. — И держать я его смогу ровно один раз.

Ставр Гончар стоял и слушал, сложив руки, и лицо у него было внимательное и совершенно неподвижное, как у человека, который присутствует при том, как за него делают его работу.

— Я не согласилась, — сказала я ему.

— Я слышу, — сказал Ставр. — Ты еще не согласилась. У тебя есть время до утра. Утром я сделаю по-своему, без согласия, и у меня один шанс из семи, что ты выживешь и что корень приживется. Плохой шанс. Я его возьму, потому что у меня шестьдесят два камня на склоне и другого шанса нет вовсе.

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали вслух при двух свидетелях?

— При каких свидетелях, наследство? — Он посмотрел на своих людей, потом на моего отца. — Это моя кузня. Тут все мои.

Дверь кузни стукнула.

Она открылась не рывком, а как открывают дверь в дом, куда входили сотни раз: сначала на ладонь, чтобы не выпустить тепло, потом до конца.

В проеме стоял пожилой человек в тяжелой шубе, засыпанной снегом по плечам. Он снял рукавицы, обмахнул шапку о колено и посмотрел на нас всех по очереди, спокойно и хозяйски.

Он был высокий, широкий в кости, с седой щетиной и серыми глазами.

Я знала эти глаза. Я видела их каждый день последние две недели.

— А вот и второй должник, — сказал Ставр Гончар. — Здравствуй, Клим. Долго ехал.

## Глава 12. Отводок

Клим Вершин поставил на пол у порога жестяную коробку.

Плоскую, сантиметров тридцать на двадцать, с двумя заклепками по краям. Я узнала ее по отпечатку в глине, который три дня назад щупала пальцами на дне ямы под сливой.

— Твое, — сказал он Ставру. — Все, что я тогда взял. Книжку и лист. Ты обещал вернуть подлинник, если верну знание. Я вернул.

— Знание твоей жене не помогло, — сказал Ставр.

— Не помогло.

Клим снял шубу, повесил на гвоздь у дверей, аккуратно расправив ворот, и стало видно, до чего он старый. Не дряхлый, крепкий, но старый той сухой старостью, которая бывает у людей, много лет живших в одной комнате.

Он посмотрел на меня.

— Соколова, — сказал он. — Похожа на мать.

Я не ответила. Я боялась, что если открою рот, оттуда пойдет не речь.

— Возьми меня вместо нее, — сказал Клим Ставру.

В кузне стало тихо. Даже мой отец поднял голову.

— Кого тебя? — спросил Ставр почти с любопытством.

— Меня. Альфу.

— Ты не альфа двенадцать лет, Клим. — Ставр говорил без злорадства, буднично, как считают на счетах. — Ты старик из зимовья. За тебя мне никто не даст ни монеты, и корень через тебя не пойдет, потому что ты ему никто. Ты предлагаешь мне вещь, которой у тебя нет.

Клим Вершин постоял, глядя в пол, и сел на лавку у стены.

— Тогда я хотя бы посмотрю, — сказал он.

— Зачем? — спросила я.

Он поднял на меня глаза. Они были серые, как у сына, только выцветшие по краям.

— Затем, что двенадцать лет назад я не смотрел, — сказал Клим. — Я подписал и уехал в город, и мне привезли доклад. Так проще. Я думал, что если не смотреть, то как будто и не совсем ты.

— И как?

— Не работает, — сказал он.

Я подошла и встала прямо перед ним, и мне пришлось смотреть сверху вниз на человека, который двенадцать лет назад продал моего отца.

— Скажите мне одну вещь, — попросила я. — Честно. Вы бы сделали это снова?

Клим Вершин думал долго. Он не увиливал и не отводил глаз, и уже за это я его, к своему отвращению, слегка зауважала.

— Да, — сказал он. — Она задыхалась ночами. Она держала стаю сорок один год, и стая ее любила, и никто, ни один из ста сорока шести, не мог ей отдать даже часа. Мне сказали: три года. Я подписал за три года ее жизни, и я подписал бы снова.

— Она прожила одиннадцать дней.

— Она прожила одиннадцать дней, — согласился Клим. — Вот об этом я думаю каждое утро с тех пор. Не о том, что подписал. О том, что продешевил.

Мой отец за моей спиной коротко засмеялся своим скрипучим смехом, и это было страшнее всего, что было сказано.

Снаружи ударили в железо.

Не тревожно, три раза, ровно, с промежутками, как отбивают время. Ставр повернул голову к дверям.

— Пришел, — сказал он. — Быстрее, чем я думал.

Корнел стоял на тропе между камнями, шагах в двадцати от кузни.

Он был один. За его спиной, ниже по склону, в мокрой темноте, стояли еще люди, я насчитала девять, и среди них я узнала Юргена по росту и Тихона Мезеня по портфелю, который он держал двумя руками, прижав к животу.

А еще дальше, между черными обгорелыми стволами, стояла стая Красного Оврага.

Их было много. Я не смогла сосчитать, я даже не поняла сразу, что это люди, а не стволы: они стояли неподвижно, вразброс, среди маленьких камней, по двое и по трое, и не издавали ни звука. Женщины, мужчины, подростки. Кто-то держал на руках ребенка.

Они стояли тут всю ночь. Ставр собрал стаю до того, как поехал за мной. Он был уверен.

— Я не за войной, — сказал Корнел.

— Вижу, — сказал Ставр. — Девять человек. За войной так не ходят.

— Я пришел платить.

— Мне нечего тебе продать.

— У тебя есть заемное письмо моего отца. — Корнел не повышал голоса, но его было слышно на весь склон. — Оно обязывает стаю, а стая это я. Я пришел его выкупить. Сорок тысяч золотых, потом еще шестьдесят в течение трех лет, потом северные выпасы по Черной Пяди с водой и дорогой. Это все, что у Серебряной Стаи есть, Гончар, и это больше, чем ты видел за всю жизнь.

— Мне не нужны выпасы, — сказал Ставр. — У меня дети не поднимаются.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты это говоришь?

— Затем, что я обязан был предложить, — сказал Корнел. — Чтобы потом никто не сказал, что я не предлагал.

И он посмотрел на меня.

Вот тут я поняла, что он все понял раньше меня. Он приехал не мешать. Он приехал стоять рядом, пока я буду делать то, чего он не может ни разрешить, ни запретить.

Я вышла из дверей кузни на тропу, между камней.

— Тихон Мезень, — сказала я. — Тетрадь.

— При мне.

— Ефим?

Молодой книжник Красного Оврага отделился от группы у горна и вышел, придерживая папку.

— Пишите оба, — сказала я. — Слово в слово, как договаривались утром.

Я повернулась к Ставру.

— Заемное письмо Клима Вершина гасится уплатой. Уплатить может третье лицо. Я третье лицо: я не должница по этому письму, я его предмет. Я предлагаю уплату.

— Чем?

— Отводком, — сказала я.

По склону, между камнями, прошло движение. Не звук. Просто полторы сотни человек одновременно чуть-чуть повернули головы.

— Условия уплаты, — сказала я, и голос у меня звучал незнакомо, ровно и жестко, маминым голосом над калькой. — Первое. Я отвожу от корня живой отводок и приживляю его к стае Красного Оврага своей волей. Второе. Ты принимаешь его как полный расчет по письму и отказываешься от всех прав требования на носителя: на меня, на моих детей, на любого, кто прорастет в Серебряной Стае после меня. Навсегда. Третье. Артем Соколов свободен сегодня же, кольцо снимаешь при книжниках. Четвертое. Дарья Евсеева и три женщины, купленные тобой на аукционе шестнадцатого числа, получают вольные и по тысяче золотых каждой, и это ты пишешь своей рукой. Пятое. Ольгу Гривну ты выдаешь Серебряной Стае вместе с конторскими книгами.

Ставр слушал, наклонив голову, как слушают цену.

— Отводок не пробовали двести лет, — сказал он. — Он может не приняться.

— Тогда уплаты не будет, и мы вернемся к тому, с чего начали, и ты будешь резать меня без согласия при полутора сотнях свидетелей и при двух книжниках, — сказала я. — Один шанс из семи, Гончар. Ты сам назвал цифру.

— А если примется?

— Если примется, у тебя будет живой корень, и через год у тебя перестанут умирать дети, и через сорок лет вон на том склоне не прибавится ни одного камня. — Я сделала шаг к нему. — Стоит это не меньше долга?

Ставр Гончар молчал.

Потом он снял с шеи золотую цепь, свернул ее и положил в карман, и я поняла, что он снимает ее так же, как снимают шляпу.

— Пиши, Ефим, — сказал он. — Принимаю отводок в полный расчет по заемному письму Клима Вершина. Отказываюсь от всех прав требования на носителя, на потомство носителя и на будущих носителей Серебряной Стаи. Навсегда, за себя и за стаю. По четырем прочим условиям согласен.

— Вслух и до конца, — сказала я.

— Соколов свободен. Вольные женщинам напишу. Гривна ваша, забирайте, она в третьей машине. — Он посмотрел на меня. — Все, наследство. Твоя очередь.

Ставили быстро.

Отец сам сказал, где и как: на открытом месте между кладбищем и кузней, где земля голая и утоптанная. Стая Красного Оврага сошлась в круг, и они не толкались и не переговаривались, они просто встали плечом к плечу, и внешний обвод замкнулся вокруг маленьких камней, так что кладбище оказалось внутри.

Ставр встал в круг, как все, не в середине.

Отец опустился на колени на голую землю. Кольцо с его щиколотки сняли, и он потер это место рукой, недолго, без удовольствия, будто проверял, на месте ли нога.

Потом он вынул из-под наковальни сверток и развернул.

Нож. Черный, короткий, с матовым лезвием. Клеймо было чистое: три березовых листа и полоса с уступом.

— Восьмой, — сказал он. — Ковал сам, для себя, семь лет. Он не знал.

— Знал, — сказал Ставр из круга. — Пусть будет.

Я стянула с запястья браслет.

Тонкую серебряную полоску, потертую, без узора. Глухое серебро, которое ничего не глушит у взрослых и все глушит у детей.

Я подошла к Корнелу и вложила браслет ему в ладонь.

— Возвращаю лично, — сказала я. — Как договаривались.

Он посмотрел на браслет. Потом на меня.

— Я не буду тебя отговаривать, — сказал он.

— Знаю.

— Я хочу, чтобы ты знала, чего мне это стоит. Не потом. Сейчас.

— Знаю, — сказала я. — Я тебя слышу, Корнел. Всю дорогу от Черной Пяди слышала.

Он сжал браслет в кулаке так, что побелели костяшки, и отступил на шаг, освобождая мне место, и это был самый трудный шаг, который я видела в своей жизни.

Я встала на колени напротив отца.

— Правую руку мне на грудь, левую в землю, — сказал он. — И слушай меня, а не их. Когда пойдет, будет больно в одном месте, вот тут, под ключицей. Не тяни назад. Отпускай ровно. Как нитку с катушки, поняла?

— Поняла.

— И еще. — Он взял мою правую руку и прижал к своей грудине, и под ладонью у меня застучало часто и слабо. — Ты меня не держи. Что бы ты ни почувствовала. Держу я.

Он поднял нож и приставил лезвие к собственной груди, чуть ниже, где сходятся ребра.

— Начали, — сказал Артем Соколов.

Я не знаю, как это описать. Я пробовала потом сто раз.

Сначала под ключицей стало горячо, и горячее пошло вниз по левой руке, туда, где в земле были мои пальцы. Земля была холодная и мертвая. И я стала отпускать.

Это похоже на то, как отдаешь очень много крови: сначала легко и даже приятно, потом холодно, потом холод становится всем. Я чувствовала, как из меня уходит ровная тонкая струя, как в ту ночь у Власа, только не три минуты, а без конца, и я не могла остановиться, да и не хотела.

Отец резанул.

Он не вскрикнул. Он выдохнул сквозь зубы и стал белый, и то, что держало его двенадцать лет, тот последний обрывок, ради которого его кормили и не отпускали, пошло из него в меня и через меня в землю. Он был как трубка между двух сосудов. Он был мост, по которому шло.

А потом земля отозвалась.

Мертвая, глухая, непроводящая земля Гари вздрогнула у меня под ладонью и загудела.

Круг качнулся. Полторы сотни человек одновременно втянули воздух. Женщина справа от меня заплакала в голос, и на нее никто не зашикал. Кто-то сел прямо на землю. Кто-то схватил соседа за руку.

Они услышали друг друга.

Сорок лет они стояли рядом и были каждый сам по себе, и вот теперь между ними натянулось то, что натягивается, и я это чувствовала, потому что это тянулось из меня.

Ставр Гончар стоял в своем ряду и не двигался. По его лицу текло, и он не вытирал.

— Держи, — сказал отец. — Еще немного. Оно хватается.

Я держала.

Я не знаю сколько. Мне сказали потом, что двадцать две минуты.

Под конец я перестала различать, где я, а где земля, и где отец, и один раз мне показалось, что я лежу на белом столе, а надо мной кто-то держит очень тяжелую лампу.

— Все, — сказал отец. — Принялось. Отпускай.

Я отпустила.

И сразу, без перехода, стало очень тихо и очень холодно.

Отец сидел на земле, привалившись к камню. Нож лежал рядом. Крови было мало, гораздо меньше, чем я ждала.

Я подползла к нему на четвереньках, потому что встать не могла.

— Не надо, — сказал он. — Не трогай меня, ты сейчас пустая, ты себе последнее вынешь.

— Молчи.

— Ты слышала когда-нибудь, как это глупо звучит? — Он усмехнулся. — Дочь говорит отцу молчи, и отец слушается.

Он поднял руку и положил мне на затылок, тяжело, неумело, как берут в руки то, чего никогда не держали.

— Двенадцать лет, — сказал он, — я думал, что если тебя не найдут, значит, я все сделал правильно. А ты пришла и нашла меня сама.

— Я не искала. Меня продали.

— Тем более, — сказал Артем Соколов.

Он посмотрел мимо меня, на склон, где между маленькими камнями стояли и держались друг за друга чужие люди.

— Скажи Тихону, чтобы записал: расчет полный. Он любит, когда точно.

— Скажу.

— И иди домой, Рея. — Он говорил уже медленно, с паузами между словами. — У тебя есть дом. Я его тебе так и не сделал, а он у тебя все-таки есть. Это... неплохо получилось.

Он замолчал, и рука с моего затылка съехала на плечо и осталась там.

Я сидела на голой земле и держала руку своего отца двумя своими, и она остывала, и вокруг стояла чужая стая, которая только что научилась слышать сама себя.

Меня подняли. Корнел поднял, я потом узнала свитер по запаху хвои, потому что глаз я не открывала.

Он нес меня вниз, по тропе между камнями, и я слышала, как за нашими спинами, там, наверху, на гари, кто-то запел на две ноты, коротко и деловито, и ему ответили сразу с трех сторон.

В машине меня укутали в четыре куртки. Тихон сидел рядом, держал на коленях тетрадь и писал не отрываясь, и рука у него дрожала, а буквы выходили ровные.

— Влас, — сказала я. Язык не слушался. — Как Влас.

— Дома, — сказал Юрген с переднего сиденья. — Ждет.

Я закрыла глаза и потянулась туда, где две недели гудела тонкая натянутая леска. Туда, где были Влас, и Марта, и Стеша, и сто сорок шесть чужих мне людей, которых я успела почувствовать своими раньше, чем поняла это.

Там ничего не было.

Ни гудения. Ни нити. Ни тепла под кожей.

Серебряный корень молчал.

## Глава 13. Суд

Первые четыре дня я спала.

Я проваливалась в темноту без снов и выныривала на десять минут, чтобы выпить с ложки бульон, и уходила обратно. Витольд сказал Корнелу, что это не болезнь, а расход и что расход надо просто пересидеть. Корнел спросил: сколько. Витольд ответил: не знаю.

На пятый день я села в кровати и поняла, что мне холодно.

Не в комнате. Внутри. Как будто в груди, чуть ниже ключицы, лежит камешек, принесенный с той черной земли, и он никак не согревается.

Я узнала потом, что это навсегда: теперь я мерзну везде, даже в августе на солнце.

Но самое страшное было не это. Самое страшное было молчание.

Я лежала и слушала дом, как слушают радио на дальней волне. Ничего. Ни гудения натянутой лески, ни чужой боли под ключицей, ни тепла, когда мимо двери проходит человек. Двенадцать дней я прожила с чужими голосами под кожей и успела привыкнуть к ним настолько, что теперь тишина внутри была хуже глухоты.

— Я его сожгла, — сказала я Марте. — Отдала весь, до нитки. Я думала, что беру отводок, а взяла и вырвала.

Марта поправляла подушку.

— Ингрид после каждой большой отдачи лежала по три недели и говорила ровно то же самое, — ответила она. — Слово в слово. Особенно про нитку.

— И что вы ей отвечали?

— Что она дура, а я занята, — сказала Марта. — Вам говорю то же самое, только вежливее, потому что вы моложе.

Первым вернулся Влас.

Это случилось на восьмой день. Он постучал, вошел и остановился на пороге, и я вдруг почувствовала под ключицей слабое, на самом краю, как ноготком по стеклу.

Один человек. Не сто сорок шесть. Один.

Я заплакала так, что он перепугался и побежал за Витольдом, и объяснить я ничего не могла, потому что смеялась одновременно, и получалось совсем нехорошо.

Плечо у него зажило начисто, и Витольд сказал, что для холодного железа это неслыханно.

— Я вам принес, — сказал Влас, вернувшись, и поставил у кровати сверток.

В свертке были ботинки. На толстой подошве, разношенные не по-магазинному, с двойным войлочным стельком.

— Я их месяц носил, чтобы разошлись, — объяснил он, багровея. — У вас нога узкая, вам новые сразу нельзя, сотрете. И войлок сам вырезал.

— Влас.

— Я знаю, что не положено, — сказал он быстро. — Просто вы тогда шли по ручью и... В общем, теперь есть в чем.

Он поклонился и вышел, забыв закрыть дверь, и я сидела и держала на коленях чужие разношенные ботинки и понимала, что мне двадцать два года и что за всю жизнь мне никто ничего не дарил, кроме матери.

Отца хоронили на одиннадцатый день, на Кривом Зубе.

Корнел вернул его в стаю посмертно, через Совет, а не приказом. Голосовали поднятием рук, и Тихон Мезень записал каждое имя отдельно, чтобы потом было видно, кто как поднял.

Могилу выбили новую, внутри круга, в третьем ряду от края.

А сорок один речной камень, который двенадцать лет пролежал под чужим именем, перенесли на могилу Ингрид Вершиной и выложили по краю плиты в один ряд. Этим занимался Юрген, один, никого не подпустив, и делал это часа полтора, укладывая каждый камень отдельно.

Народу пришло много. Я не ожидала: люди, которые моего отца не знали и знать не могли, стояли по колено в мокром снегу и молчали. Молодняк привел Рубец Вешний, весь свой десяток, и они стояли впереди, потому что по обычаю впереди ставят тех, кому это надо запомнить.

Корнел говорил недолго.

— Артем Соколов был хранителем корня, — сказал он. — Двенадцать лет назад он вышел из стаи, чтобы стая не забрала у матери ребенка. Я двенадцать лет считал его беглым. Совет двенадцать лет считал дело закрытым. Мы ошибались все. Записывать надо так: он не выходил, его вынесли.

Он замолчал и добавил, глядя не на людей, а на камень:

— Он держал отводок двадцать две минуты. Это дольше, чем мог.

Клим Вершин стоял в стороне, за кругом, там, где по обычаю стоят вышедшие. Никто его не гнал. Никто с ним и не заговорил.

Я подошла к нему, когда все стало расходиться.

Он не удивился. Он смотрел на меня так, как смотрят на счет, который наконец принесли.

— Один вопрос, — сказала я. — Только один, и я больше никогда к вам не подойду.

— Спрашивай.

— Что она сказала вам за те одиннадцать дней?

Клим Вершин долго стоял, глядя мимо меня, в долину, где кончался снег и начинался темный лес.

— Ничего, — сказал он. — Она не сказала мне ни одного слова за одиннадцать дней. Я думал, это от боли. Я сидел у нее ночами и держал ее за руку и объяснял себе, что ей трудно говорить.

Он повернул голову.

— Она все знала, — сказал он. — Она знала с первого дня. Ей рассказал тот, кто привозил снадобье, потому что за такую новость платят отдельно. Я понял это только на похоронах, когда Марта не подала мне руки.

— Она умерла, зная, чем за нее заплачено.

— Да, — сказал Клим. — И вот с этим, Соколова, я живу двенадцать лет. Не с бумагой. С одиннадцатью днями молчания.

Я развернулась и пошла к машинам, и по дороге поняла, что не чувствую к нему ничего. Ни жалости, ни ненависти. Просто холодное любопытство человека, который заглянул в чужой колодец и увидел, до чего он глубокий.

Суд был на следующий день, в доме Совета, при полном составе и при обоих книжниках: Ефим приехал по своей воле и попросил разрешения записать.

Зал оказался таким же некрасивым, как и дом снаружи: длинная комната с длинным столом, семь стульев с одной стороны, лавки вдоль стен, чугунная печка в углу, от которой пахло каленым железом. За окнами шел снег.

Ольгу Гривну ввели первой.

Она вошла ровно, села прямо и на вопрос, признает ли, ответила:

— Признаю все. Даты, суммы, ключ, нож. У меня в книгах записано аккуратнее, чем в вашем реестре, можете сверять.

— Зачем? — спросил Корнел.

— Тридцать один год я вела торг стаи, — сказала Ольга Гривна. — Тридцать один год я приносила в общий котел вчетверо больше, чем стоила моя доля. Я просила пересмотреть долю дважды, при вашем отце и при вас. Мне оба раза объяснили, что стая не считается со своими, потому что мы одно.

Она смотрела на него, не мигая.

— Так вот, альфа. Кто не считается со своими, у того свои начинают считать сами. Я взяла свое. Мне не стыдно, мне неприятно, и это разные вещи.

— Вы отдали нож, — сказала я. — Им ударили мальчика, которому девятнадцать.

Она перевела на меня взгляд, и я впервые увидела, как ей неудобно.

— Я отдала железо из описи, — сказала она. — Я не спрашивала зачем. Я всю жизнь считала, что не спрашивать зачем это и есть работа торгового дома.

— Теперь спросите.

— Теперь спросила, — сказала Ольга Гривна и первый раз опустила глаза.

Приговор Корнел вынес стоя.

Имя из реестра рода. Доля прекращена. Выход за границы земель Серебряной Стаи в трехдневный срок, обратной дороги нет. Жизнь и имущество не тронуты.

— И последнее, — сказал он. — Пересмотр долей всей стаи начнется на следующей неделе. Мезень, запиши, чтобы потом никто не сказал, что мне это пришло в голову само.

Ждан Порубов пришел без вызова и встал сам, у торца стола, не дожидаясь, пока назовут.

Я просила за него. Не потому что простила, а потому что просидела над этим три ночи и не смогла придумать, чем именно его смерть или его изгнание сделают жизнь хоть одного человека лучше.

Корнел снял с него реестр и ключ.

— Ты двенадцать лет вел список тех, кто не поднялся, — сказал он. — Теперь будешь вести другой. Каждого, кто прошел первое обращение и встал на ноги, ты записываешь своей рукой, с именем, с датой и с тем, сколько дней собирался. И раз в год читаешь его вслух на общем сходе. Начнешь с Власа Бережного, четыре месяца, поднялся.

Ждан Порубов стоял и смотрел в пол, и его аккуратные руки дрожали так, что он спрятал их за спину.

Вечером он нашел меня в коридоре. В руках у него была тетрадь в клеенчатой обложке, новая, еще пахнущая клеем.

— Я начал, — сказал он и открыл на первой странице.

Там была одна строка. Имя, дата, число дней. Написано было так, как пишут люди, у которых дрожат руки и которые за это себя ненавидят: слишком крупно и слишком старательно.

— Госпожа Соколова, я не прошу прощения, — сказал он. — Это было бы наглостью. Я хочу сказать другое. Ваша бирка, номер семнадцать, лежит у меня в верхнем ящике. Ее принесли из аукционного дома вместе с копией договора, они всегда возвращают продавцу. Я не смог ее выбросить и не смог на нее смотреть. Заберите.

— Оставьте себе, — сказала я.

Он посмотрел на меня непонимающе.

— Оставьте себе, — повторила я. — И держите в том же ящике, что и тетрадь. Открываете тетрадь, видите бирку. Каждый раз.

Юрген Тал попросил слова последним и потребовал суда над собой.

— Ты остаешься воеводой, — сказал Корнел. — Но клятву переприсягнешь. Не мне. Кодексу и сходу. И если я когда-нибудь скажу тебе «скажешь, что видел», ты обязан повторить это вслух при свидетелях, а не проглотить.

— Тяжелая клятва, — сказал Юрген.

— Легкую ты уже носил, — сказал Корнел.

Приговор Климу Вершину читали в самом конце, и в зале не было ни одного лишнего звука.

Имя вычеркнуто из рода. Права на возвращение нет. Доля сохраняется в размере доли старика, отработавшего свое, потому что стая кормит своих стариков, даже когда они этого не заслужили. Жить в Тихой Заимке.

— И раз в год, в октябре, — сказал Корнел, — ты поедешь на Гарь и прочитаешь вслух все, что написано на камнях. От первого до последнего. При книжнике Красного Оврага. Шестьдесят два имени.

Клим Вершин поднял голову.

— Ты не даешь мне умереть, — сказал он.

— Нет, — сказал его сын. — Не даю.

Дарья прижилась в доме на удивление быстро.

Ей отдали флигель у швейной, и она за две недели перешила половину дома, потому что оказалось, что «шитье и уход за птицей» в аукционной описи было сильным преуменьшением. Тысячу золотых Ставр Гончар прислал, как обещал, все четыре разом, с сухой запиской из четырех слов: «По четвертому условию. Гончар».

Свою тысячу Дарья не тронула.

— Я на нее дом куплю, — сказала она. — В городе. Свой. С дверью, которая изнутри.

Мы сидели у нее во флигеле среди лоскутов, и она обкусывала заусенец на большом пальце, и я поймала ее за руку, и она засмеялась и убрала руку под стол.

— Ты меня тогда, в фургоне, спросила, что делают с купленными, — сказала я. — А я тебе прочитала статью девятую.

— Я помню.

— Прости.

— За что? — искренне удивилась Дарья. — Ты одна со мной вообще разговаривала. Все молчали, а ты со мной разговаривала пять дней. Я на аукционе шла и думала: если она сказала держись, значит, я не пустое место.

Она подняла глаза.

— Я и держалась, Рея. Все эти дни. Просто потому, что ты сказала.

Корень возвращался медленно, как возвращается чувствительность в отсиженной ноге.

На двенадцатый день я услышала Марту через две стены и узнала, что у нее болит правое колено и что она молчит об этом восемь лет. На пятнадцатый почувствовала кухню целиком: Стешу, ее мужа и еще двоих. На двадцатый начала различать людей на дальних выпасах, слабо, как огни на том берегу.

Тихон Мезень приезжал каждые три дня и мерил.

Он сажал меня в машину, вез в сторону города и спрашивал через каждые пять километров, что я чувствую. На тридцатом километре начинало тянуть. На сороковом становилось трудно дышать. На сорок третьем я сказала: назад.

Он записал, поставил дату и закрыл тетрадь.

— Скажите вслух, — попросила я.

Тихон снял очки.

— У Ингрид было три дня пути, — сказал он. — У вас будет сорок три километра. Вы держите два корня, госпожа Соколова, они тянут в разные стороны, и якорь получился вдвое короче. Это не изменится ни через год, ни через сорок.

## Глава 14. Сороковой день

Я проснулась до света от того, что мне было жарко.

Впервые за месяц. Камешек под ключицей никуда не делся, он лежал на своем месте, но вокруг него разлилось тепло, ровное и тяжелое, и это тепло шло не изнутри меня.

Оно шло снаружи. Со всех сторон сразу.

Я села. Потом встала. Потом, босиком, в одной рубашке, вышла в коридор и остановилась посреди него, потому что дом был полон.

Я слышала их всех. Не по одному, как последние три недели, а как слышат оркестр: сто сорок шесть человек, каждый отдельно и все вместе.

Стешу на кухне, которая обожгла палец о противень и сунула его в рот. Марту, которая не спала и лежала с открытыми глазами, потому что колено. Власа во дворе, у поленницы. Юргена на южной кромке, за одиннадцать километров, промокшего и довольного. Рубца Вешнего с его молодняком на восточном склоне. Витольда, спящего сидя. Женщину на дальних выпасах, у которой этой ночью родился ребенок, и я знала, что мальчик, и знала, что все хорошо, и знала это раньше, чем узнал ее муж, который в этот момент бежал за повитухой и уже опоздал.

Под кожей от запястья к плечу шел свет. Ровный, серебристый, ветвистый, как речная дельта на карте. Он не гас.

Корень зацвел.

Корнел вышел из кабинета, где он, судя по всему, опять не ложился, и остановился в двух шагах.

Он смотрел на мою руку.

— Больно? — спросил он.

— Нет, — сказала я. — Тепло. Первый раз за месяц тепло.

Он поднял глаза, и я в первый раз увидела его лицо без единого замка на нем.

За окном светало, снег шел мелкий и сухой, и во дворе Влас, ничего еще не зная, колол дрова с той аккуратной яростью, с какой люди делают полезное, когда им девятнадцать и они не знают, куда себя деть.

— Сегодня сороковой день, — сказал Корнел.

— Знаю. Я считала.

— По Кодексу сход должен увидеть цветение своими глазами и в тот же день. Не завтра.

— Значит, зовите.

Он не двинулся с места.

— Рея. Ты можешь отказаться. Прямо сейчас, до того, как соберутся. Корень зацвел, его уже никуда не денешь, но приятия можно не проводить: тогда ты просто женщина, в которой он есть, и ты никому ничего не должна. Стая будет жить с этого столько же, приятие не про силу, оно про обязанности.

— Какие обязанности?

— Все, — сказал он. — Всех подряд. Каждого, кто попросит, и каждого, кто не попросит, потому что стесняется. Мать носила это сорок один год и последние шесть уже не могла отказать никому, даже когда надо было.

Я подумала о Марте, которая восемь лет молчала про колено.

— Зовите, — повторила я.

Сход собрали к полудню, на площадке перед домом, где летом сушат сено.

Пришли все, кто мог дойти. Сто девятнадцать человек, остальные были на дальних выпасах, и им передавали по цепочке через посыльных. Снег к тому времени перестал, вышло низкое белое солнце, и от толпы шел пар.

Я стояла на нижней ступеньке крыльца. Не выше, я специально попросила: с верхней было бы видно лучше, но с верхней говорят сверху вниз.

Тихон Мезень прочитал формулу приятия по книге, с выражением, как читают то, что читали при них дважды за сто лет. Ждан Порубов записал в новую тетрадь, потому что писать хорошее теперь было его работой.

Я закатала рукав и подняла руку, и по ней от запястья к локтю шел свет, и сто девятнадцать человек увидели его своими глазами, как требует Кодекс.

По формуле носитель приносит слово альфе.

— Нет, — сказала я.

Площадка замолчала так, что стало слышно, как во дворе капает с крыши.

— Я не оборотень и никогда им не буду, — сказала я. — Я не была в вашей стае ни дня, пока меня не купили за сорок тысяч золотых на торгах, где мне выжгли номер на деревяшке и объявили со сцены, что я Пустая. Я не буду приносить слово одному человеку. Я принесу его вам всем. И в нем будет условие.

Юрген положил ладонь на рукоять и снял ее обратно. Корнел не двинулся и не сказал ни слова, и я потом долго думала, чего ему стоило это молчание при всей стае.

— Условие такое, — сказала я. — Серебряная Стая выходит из аукционных торгов. Навсегда. Ни одного лота: ни в покупку, ни в продажу, ни через подставных, ни по дружбе с соседями. А если завтра на «Серебряном кулаке» будут продавать нашего должника, стая гасит его долг третьим лицом до начала торгов и уходит, не заходя в зал.

Толпа зашевелилась.

Первым выступил вперед Рубец Вешний, старший над молодняком: невысокий, кривоногий, с обветренным до кирпичного цвета лицом.

— Дозволь сказать, — обратился он к Корнелу, но смотрел на меня.

— Говори.

— Я не против по совести, — сказал Рубец. — Я против по деньгам. Купить должника на торгах стоит вчетверо дешевле, чем погасить долг: на торгах сбивают цену, а Палате платят по номиналу да еще пошлину сверху. Стая за последние десять лет взяла с торгов девять человек, все девять на выпасах, все девять довольны и сыты. Если считать по-новому, эти девять стоили бы нам как двадцать. У меня в десятке четырнадцать ртов, госпожа. Я не могу голосовать за красоту.

— Спасибо, — сказала я. — Это правильный вопрос, и я ждала его от вас, потому что вы единственный тут, кто и в самом деле считает.

Я вынула из кармана сложенный лист.

— Я взяла у Ждана Порубова выписку за десять лет. Девять человек с торгов, вы правы. Общая сумма покупок сорок одна тысяча двести. Погашение тех же девяти долгов третьим лицом стоило бы шестьдесят три тысячи восемьсот, с пошлиной. Разница двадцать две тысячи шестьсот за десять лет. Две тысячи двести шестьдесят в год.

Я подняла глаза.

— Это цена. Она настоящая, и я не собираюсь делать вид, что ее нет. А теперь вторая колонка. За те же десять лет стая заплатила аукционному дому «Серебряный кулак» сборов и комиссий на девятнадцать тысяч четыреста. Это деньги, которые ушли не купленным людям, а залу. Тем самым людям, которые за неделю до торгов приходят в долговой дом и объясняют тебе доброжелательно, как объясняют ребенку, почему цифру выжигают, а не пишут.

Никто не сказал ни слова.

— Если мы выходим из торгов, эти девятнадцать тысяч четыреста остаются у нас. Разница из двадцати двух тысяч шестисот превращается в три тысячи двести. За десять лет. Триста двадцать в год. Это, Рубец Вешний, две зимние куртки на ваш десяток.

Рубец стоял и смотрел на меня. Потом почесал в затылке.

— Ты и правда считаешь, — сказал он.

— Я четыре раза прочитала статью девятую, стоя в очереди из восемнадцати человек, — сказала я. — С тех пор я считаю очень хорошо.

Ждан Порубов вышел из ряда, не спрашивая разрешения.

— Выписку давал я, — сказал он, и голос у него был сиплый. — Цифры верные. И я добавлю то, чего в выписке нет. Из девяти взятых с торгов четверо были куплены при мне, и по всем четверым я сам подавал заявку, и по всем четверым я знал, что мы берем их дешевле, потому что у них не было выбора. Я двенадцать лет считал, что это хозяйственно.

Он посмотрел на меня, потом на стаю.

— Оказалось, что это дешево, — сказал он. — Это разные слова.

Первым поднял руку Влас, и я думаю, он даже не понял, что делает.

Потом Стеша. Потом Дарья, которая по здешним правилам голосовать вообще не имела права и подняла руку так высоко, как только могла. Потом Тихон Мезень. Потом Рубец Вешний, тяжело, будто поднимал бревно. Потом Юрген. Потом Марта.

Потом все.

Ефим приехал ближе к вечеру, весь в снегу, на чужой машине, и попросил доложить, что он с бумагой и что бумага срочная.

Бумага была короткая, с печатью Красного Оврага в виде клыка в круге.

«Настоящим свидетельствую: пятнадцатого и семнадцатого числа сего месяца в стае Красного Оврага двое подростков, Славна Клычова четырнадцати лет и Богша Ярец пятнадцати лет, прошли первое обращение. Оба собрались и встали на ноги: первая за одиннадцать дней, второй за девять.

Обоих осматривал лекарь Красного Оврага и лекарь Серебряной Стаи Витольд по приглашению.

Свидетельствую, что за последние сорок лет ни один подросток Красного Оврага не собирался быстрее четырех месяцев и что за последние сорок лет каждый третий не собрался вовсе.

Книжник Красного Оврага Ефим Долгий.»

Внизу, под подписью книжника, стояла еще одна строчка, другой рукой, крупной и злой:

«На Гари в этом году не прибавилось ни одного камня. Гончар.»

Я прочитала это два раза и отдала Тихону, потому что у меня не держали руки.

— Подшить в дело, — сказала я.

— Непременно, — сказал Тихон Мезень и стал протирать очки концом шарфа, и протирал их гораздо дольше, чем нужно.

Корнел нашел меня вечером в библиотеке.

Я сидела на полу между стеллажами, потому что в этом доме я почему-то все важное делала на полу, и держала на коленях том Кодекса Стаи с чужими закладками, тот самый, который утащила к себе на третью ночь.

Он сел рядом. Не напротив, а рядом, спиной к тем же книгам.

— Я должен тебе кое-что сказать, — начал он.

— Ты купил мою свободу, — сказала я. — Утром семнадцатого числа. Сорок тысяч золотых, отказ от всех прав требования, печать Палаты. И не сказал мне об этом ни слова тридцать девять дней.

— Я собирался сказать на сороковой.

— Почему не раньше?

Он повернул голову.

— Потому что тогда все, что ты делала, ты делала бы, зная, что можешь уйти. И я никогда не узнал бы, что ты осталась не поэтому.

Я закрыла Кодекс и положила его на пол.

— Ты не купил мою свободу, Вершин, — сказала я. — Ты за нее заплатил. Это разные вещи. Свободу мне никто дать не может, я ее себе делаю сама, каждый день, и в тот день, когда я встала на колени на черную землю, я сделала ее больше, чем за всю предыдущую жизнь.

— Я знаю, — сказал он.

— Тогда зачем ты платил?

— Чтобы у тебя был выбор, — сказал Корнел. — Ничего другого я тебе дать не мог. Все остальное, что у меня было, ты бы не взяла.

Он вынул из кармана браслет. Тонкую серебряную полоску, потертую, без узора, с плоской застежкой.

— Он мне не нужен, — сказал он. — Он и матери не был нужен. Он вообще никому не нужен, кроме тех, кто прячет детей. Возьми на будущее.

Я взяла.

И, поскольку руки у меня были заняты, поцеловала его первая, потому что иначе он просидел бы так до утра, а я уже месяц как не могла себе позволить терять время.

Он целовался как человек, который двенадцать лет не разрешал себе ничего лишнего и наконец получил разрешение.

Марта пришла в библиотеку через час, постучав в косяк заранее и очень громко.

— Я не смотрю, — сообщила она в потолок. — Госпожа Соколова, я вам принесла.

Она положила на стол плоский сверток в холстине и вышла, унося с собой выражение лица, которое я расшифровывать не стала.

В свертке была карта.

Тушь, тонкое перо, калька, наклеенная на плотную бумагу. Береговая линия, отмели, глубины, роза ветров в правом верхнем углу. Ни одной горы.

Море.

В левом нижнем углу, в рамке, стояли три косые черты и цифра тридцать.

— Она чертила его по чужим съемкам, — сказала Марта из коридора, потому что все-таки не выдержала. — Заказ был от геологов, за два года до вашего рождения. Она мне сама говорила, что моря не видела и не увидит и что ей это не мешает.

Мы повесили карту в моей комнате, напротив кровати. Корнел вбивал гвоздь и держал уровень, я командовала левее и правее, и мы поругались из-за двух сантиметров, и это была первая ссора в моей жизни, которая ничем не грозила.

Теперь я вижу ее каждое утро, когда открываю глаза.

Мне двадцать два года. Я ношу Серебряный корень и отводок в Красном Овраге. Я мерзну круглый год, я слышу сто сорок шесть человек днем и ночью, и от этого дома я могу отойти на сорок три километра в любую сторону, а дальше нет.

Моря я не увижу никогда.

Меня продали в зале, где сто человек смотрели на меня как на скот, и оборотень, который меня купил, на следующее утро отдал за меня все и молчал об этом почти сорок дней.

А на стене у меня висит море, которого я никогда не увижу, начерченное рукой женщины, которая тоже его не видела и говорила, что ей это не мешает.

Человек с картой не пленник.

Мама была права. Она вообще почти всегда была права, просто я узнала об этом слишком поздно, и это, кажется, единственное, что в моей жизни устроено как у всех.