# Невеста для чешуи. Договор на один год (фрагмент)

Лорелея Дан

Долг отца можно закрыть двумя способами: продать дом с землей или на год стать женой дракона. Дом нужен младшим сестрам, поэтому Райна выбирает второе и подписывает договор, не читая мелкий шрифт.Условия честные. Год в замке Каэр, никаких чувств, никаких вопросов о том, куда лорд Виллем уходит в полнолуние. Через двенадцать месяцев развод, свобода и сумма, которой хватит на три жизни.Первые недели они почти не разговаривают. Потом Райна начинает замечать мелочи: как он ставит ее чашку слева, потому что она левша, как отменяет прием гостей, если она устала. К весне договор становится тонким, как лед на озере, и по нему уже нельзя ходить. А в мелком шрифте, который она не прочла, есть пункт о том, что дракон расторгает союз только одним способом.

# Невеста для чешуи. Договор на один год. Лорелея Дан

## Глава 1. Три экземпляра

В зале Каэра пахло горячим сургучом и мокрым камнем.

Райна считала свечи, потому что считать было проще, чем думать. Девять штук в тяжелом кованом кольце под потолком. По числу кресел в Совете Крыльев, объяснил стряпчий еще в повозке, и тут же прибавил, что это ничего не значит, просто у драконов так заведено.

Три листа лежали на столе ровно, край к краю. Один ей. Один ему. Один в архив Совета.

— Госпожа Дельвен, встаньте ближе к огню, — сказал стряпчий Ниссен, маленький и мокрый до колен. — Закон требует, чтобы вы слышали каждое слово. Если после подписи вы скажете, что не слышали, договор будет ничтожен, а я потеряю место.

Она подошла.

У очага стоял человек и не оборачивался. Высокий, в темном, руки за спиной. Огонь обводил его рыжей каймой, и от этого казалось, будто он сам понемногу тлеет.

За столом сидел второй. Этот смотрел на нее с самого порога, не скрываясь, как смотрят на лошадь, которую собираются купить и уже нашли, к чему придраться.

— Асгер из Крыла Каэр, — сказал он, не вставая. — Свидетель Крыла. Я здесь, чтобы через год никто не заявил, будто дело делалось криво.

— Райна, — сказала она.

— Дочь Марека Дельвена, который взял у дома Хальса четыреста двадцать золотых под дом и землю и не отдал ни монеты, — договорил Асгер. — Я читал бумаги. Люблю бумаги. В вашем мире это единственное, что работает без вранья.

На левом запястье у Райны была повязана красная нитка. Юна повязала утром, перед отъездом, и завязала на четыре узла, чтобы держалось крепче. Юне девять, она верит в узлы.

Райна прижала запястье к боку и села.

— Читайте, — сказала она.

Ниссен развернул лист, откашлялся и начал читать так, как читают приговор: ровно, чтобы не было слышно, что он думает.

— Договор о срочном союзе. Стороны: лорд Виллем, глава Крыла Каэр, шестое кресло Совета, и Райна, дочь Марека, из вольного села Дельвенов. Пункт первый. Срок союза двенадцать полных лун. Отсчет от этой ночи до ночи той же луны через год.

Райна кивнула. Двенадцать. Ниса успеет доучиться. Юна успеет вырасти на ладонь.

— Пункт второй. Обязательства госпожи Дельвен. Жить в замке Каэр. Отлучаться не более чем на три дня подряд и не более шести раз за год. При всех, кто носит имя Крыла, и при людях Совета называться женой лорда Виллема. Сидеть по левую руку от него на всех приемах. Носить знак очага открыто. Не задавать вопросов о том, куда лорд Виллем уходит в полнолуние и что там делает. Не входить в восточную башню. Никому и никогда не говорить, что союз срочный.

— Даже сестрам? — спросила она.

— Особенно сестрам, — сказал Асгер. — Девочки болтают.

— Ниса не болтает.

— Все болтают. Просто одним для этого нужна корчма, а другим подруга.

Ниссен постучал ногтем по листу, прося тишины.

— Пункт третий. Обязательства лорда Виллема. В день подписания погасить долг Марека Дельвена перед банкирским домом Хальса полностью и разом, с процентом и пеней. Дом с землей записать на Нису и Юну, дочерей Марека, отдельной купчей, которая не отменяется ничем. Не входить в комнату госпожи Дельвен без ее слова. Не требовать от нее ничего, что она не отдаст сама. По истечении срока выплатить три тысячи золотых, звонкой монетой, в тот же день.

Три тысячи. Райна сглотнула. За такие деньги в их краю покупали не дом, а улицу с домами.

— Пункт четвертый, — читал Ниссен. — Стороны не обязаны друг другу ни нежностью, ни ревностью, ни объяснениями. Ни одна сторона не вправе требовать чувств и не вправе ставить их в вину.

— Вот это самый честный пункт во всем листе, — заметил Асгер. — И его всегда рвут первым.

— Пункт пятый. О нарушении. Если нарушает госпожа Дельвен, договор разрывается, долг возвращается на семью Дельвен в двойном размере, дом уходит с торгов. Если нарушает лорд Виллем, он платит в казну Совета втрое от суммы союза и теряет ранг на три года. Сверх людского права действует право Крыла: слово, скрепленное кровью над очагом, держит само. Кто нарушил, у того знак очага начинает жечь и виден всякому.

Райна посмотрела на свое запястье, на красную нитку.

— Жечь как?

— Как уголек под кожей, — сказал Асгер буднично. — Не смертельно. Просто ты не сможешь врать, что ничего не было. Мы народ простой, госпожа. У людей на вранье уходит суд и семь свидетелей, у нас метка на руке.

— Пункт шестой. Надзор. Со стороны Крыла надзирает свидетель Асгер, право четырех проверок в год, приезд без предупреждения, отказать нельзя. Со стороны людей надзирает стряпчий Ниссен, право одной проверки. Третий экземпляр уходит в архив Совета Крыльев и хранится там до истечения срока.

Ниссен опустил лист.

— Это все, госпожа.

Райна перевела дух и вдруг поняла, что за весь вечер ни разу не слышала голоса того, за кого выходила.

Она посмотрела на очаг.

— А вы вообще собираетесь говорить? — спросила она в темную спину. — Или год так и просидим?

Спина не шевельнулась. Потом человек у огня повернулся.

Виллем оказался моложе, чем она думала по замку. Лет тридцати пяти на человеческий счет, с сухим злым лицом и глазами цвета мокрого песка. На правой руке у него была печатка с камнем, и камень был мутный, будто в него надышали.

— Собираюсь, — сказал он. — Скажите вслух, что идете на это добровольно.

— Я иду на это добровольно.

Он молчал секунду.

— Правда, — сказал он. — Скажите, что не боитесь.

— Я не боюсь.

— Ложь.

Райна почувствовала, как жар пошел по шее вверх, к ушам.

— Вы читаете мысли?

— Нет. — Виллем подошел к столу и оперся на него костяшками. — Мысли ваше дело. Я слышу тело. Страх пахнет одним, стыд другим, ложь третьим. Это на коже, а не в голове. Что вы задумали, я не узнаю. Соврали вы или нет, узнаю всегда.

— Всегда?

— Кроме соли, — сказал Асгер и лениво повел рукой над столом. — Обратите внимание, госпожа, у нас за столом лорда нет солонок. Никогда. Соль глушит нюх, как снег глушит след. Поэтому в Каэре солят на кухне и приносят уже соленое. Мелочь, а живем.

Ниссен, который как раз потянулся к хлебу, отдернул руку.

— Хорошо, — сказала Райна. — Тогда еще вопрос. Зачем это вам?

— В договоре не сказано, что я обязан отвечать.

— В договоре не сказано, что я обязана подписывать.

Тишина стала другой. Ниссен вжал голову в плечи.

Асгер засмеялся, коротко и без веселья.

— А она с зубами. Ладно, я отвечу, кузен молчит красиво, но долго. — Он подался вперед. — У каждого владения есть очаг. Не печка, а очаг. Он горит на паре, госпожа. Двое, скрепленные словом, кормят его, он кормит землю. Одинокий лорд держит очаг ровно год, а потом огонь садится, и вместе с огнем садится все: земля родит хуже, скот болеет, люди уходят. Совет такое видит сразу и владение забирает. Год Виллема кончается в эту луну.

— То есть я печка.

— Вы поленница, — сказал Асгер. — Печка он.

— Асгер, — сказал Виллем, не повышая голоса.

— Что? Ты хотел, чтобы я привез Совету правдивый отчет. Правдивый начинается с того, что мы не в том положении, чтобы кривляться. — Асгер снова повернулся к Райне, и лицо у него было уже без улыбки. — Скажу вам то, чего он не скажет. На земле Каэра живет тысяча четыреста человек. Если владение уйдет, оно уйдет к Крылу Хальд. У Хальда люди платят десятину дважды в год и не имеют права уходить с земли. Мне ваши чувства безразличны, госпожа. Мне важно, чтобы эти тысяча четыреста завтра проснулись у того же хозяина.

Райна не нашлась что сказать. Она приехала сюда, чтобы ее купили. Оказалось, что ее еще и уговаривают.

— А чем дракону дорог оборот? — спросила она, чтобы не молчать. — Раз уж мы начали.

Виллем взял со стола нож для сургуча и покрутил его.

— Жаром, — сказал он. — Оборот стоит жара. Один полный оборот и три дня после я как старик: холодный, слабый, руки не держат. Жар копится годами и тратится за миг. Ранг в Совете считают не по крылу и не по когтю, а по жару. Кто может обернуться в любой день и не слечь, тот сидит в первом кресле. Кто прогорел, тот тлеющий, и имени у него больше нет.

— А ваш камень мутный, — сказала Райна.

Асгер медленно откинулся на спинку, будто ему подали десерт.

Виллем накрыл печатку ладонью.

— В полнолуние луна берет свое, — сказал он ровно. — Тот оборот не по воле и стоит вдвое. И об этом в договоре есть отдельный пункт: вы не спрашиваете. Вы только что спросили дважды.

— Договор еще не подписан.

— Тогда торопитесь.

Ниссен положил перед ней перо и придвинул медную чашечку.

— Формальность, госпожа. Право Крыла требует крови. Немного, с ладони.

Райна протянула правую руку. Игла вошла коротко и зло, стряпчий прижал ее ладонь к воску, и на трех листах сургуч потемнел от красного.

Потом она взяла перо левой рукой.

Она всегда писала левой и всегда за это получала по пальцам от сельского учителя, но правая теперь была замотана тряпицей, и выбора не оставалось. Она вывела свое имя, и буквы легли с наклоном влево, как у отца.

Виллем смотрел на ее руку. Не на лицо, на руку. Он ничего не сказал, но что-то в его лице поменялось, будто он отложил эту мелочь в карман.

— Расписка, — напомнил Ниссен.

Райна достала из-за пазухи сложенный вчетверо лист. Отцовскую расписку она возила с собой три недели и знала на ощупь каждую складку.

Развернула, положила на стол и в последний раз посмотрела на подпись внизу.

Марек Дельвен. Буквы шли с наклоном вправо, аккуратные, круглые, чужие.

Отец писал левой. Как она. Всю жизнь заваливал строку влево, и мать шутила, что у них в доме двое пишут задом наперед.

Райна открыла рот и закрыла.

Пьяный был, подумала она. Пьяный человек пишет как получится. Она отодвинула расписку к стряпчему и сказала:

— Гасите.

Ниссен потянул свой экземпляр к себе, и лист перевернулся.

На обороте оказались строки. Мелкие, тесные, в четверть высоты обычных, и правый нижний угол был темный, будто лист когда-то держали над свечой.

— А это что?

— Формулы Крыла, — быстро сказал Ниссен. — Старый язык, госпожа, порядок обряда, слова очага. Вам они ни к чему.

— Переверни и прочти, — сказал Асгер.

Виллем поднял на него взгляд.

— Что? — Асгер развел руками. — Я свидетель. Я обязан предложить.

Райна потянула лист к себе. Строки лезли одна на другую, половина слов была не на людском.

— Долго это читать?

— Тебе? — Асгер прикинул. — До утра. Со словарем.

За окном било в стекло мокрым снегом. Дорога назад шла через два перевала, а в кармане у нее лежали восемь медяков и записка от Нисы, где было написано: если не выйдет, ничего страшного, мы переедем к тетке.

К тетке, у которой в доме одна комната и муж с руками.

— Читай, если хочешь, — сказал Виллем. — Только читай быстро. Очаг принимает слово до полуночи, а потом луна встанет, и в эту ночь я вам уже не жених.

Райна посмотрела на мелкие строки.

Посмотрела на красную нитку с четырьмя узлами.

И подписала оборот, не читая.

Виллем поставил свою подпись рядом. Ниссен, шепча, поднес все три листа к очагу, и пламя вдруг вытянулось вверх, тонко и белым, без единой искры.

Что-то стянуло Райне левое запястье, точно кто-то натянул нитку и держал. Она вскрикнула больше от неожиданности, чем от боли.

Когда огонь сел, под красной ниткой лежала вторая, своя. Тонкая полоса на коже, бледная, как след от давнего ожога. Она обвела запястье ровно, без стыка.

— Поздравляю, — сказал Асгер, вставая. — Вы леди Каэр. Первую проверку ждите, когда не ждете.

Он дошел до двери и обернулся.

— И вот еще что, госпожа. Я не ваш враг. Я просто единственный в этом замке, кто скажет вам правду в лицо и не станет ждать, пока вы к ней созреете.

Дверь стукнула.

Ильда, управляющая, сухая женщина с ключами на поясе, внесла поднос и поставила перед Райной чашку.

Справа. Как ставят всем.

Райна посмотрела на чашку, взяла ее и переставила влево, ближе к той руке, которой держала перо.

Она не заметила, как это вышло. Она делала так с детства.

Виллем стоял у стола и смотрел на чашку.

— Комната ваша в западном крыле, — сказал он наконец. — Ильда покажет. По замку ходите где угодно.

— Кроме восточной башни.

— Кроме восточной башни.

Райна отпила. Чай был горячий и слишком сладкий, как будто заваривали для ребенка.

— Двенадцать лун, — сказала она. — Я умею считать. Я не полезу вам в душу, милорд. У меня своя занята.

— Хорошо.

— И еще. Вы сказали, что слышите ложь.

— Слышу.

— Тогда слушайте. — Она поставила чашку на стол, левее. — Я вас не боюсь.

Он молчал долго. В очаге треснуло полено.

— Ложь, — сказал Виллем и вышел.

## Глава 2. Соль на ладонях

На кухне Каэра висел календарь, вырезанный на доске: двенадцать столбцов, в каждом по тридцать зарубок, и полные луны обведены кружком и замазаны сажей.

Райна приходила к нему каждое утро, будто за хлебом.

Шесть зарубок до черного кружка. Она вела по ним пальцем и всякий раз делала вид, что просто греет руку у стены рядом с плитой.

— Госпожа считает дни до дома? — спросила Ильда, не поднимая головы от теста.

— Госпожа считает дни, — сказала Райна. — Просто дни.

Она прожила в замке тридцать один день и говорила с мужем, наверное, раз двадцать. Она считала и это тоже.

Разговоры выходили короткие. Соль есть. Дрова сырые. К вечеру будет метель. Виллем уходил в кабинет с рассветом и выходил к ужину, и за столом молчал так основательно, что молчание становилось третьим человеком в комнате.

Райна научилась не мешать. Она обошла все переходы, вычистила старую библиотеку от голубиного помета, нашла в кладовой шесть мотков некрашеной шерсти и написала сестрам одиннадцать писем.

Ответ пришел один, от Нисы: у нас все хорошо, крышу починили, Юна спрашивает, есть ли у дракона хвост.

Райна читала эту строчку раз восемь. Потом сунула письмо под подушку и лежала в темноте с открытыми глазами.

В первую же ночь, когда она сюда приехала, Виллем ушел.

Она видела из окна, как он идет через двор к восточной башне: без плаща, в одной рубахе, по снегу. Луна стояла полная и белая, и снег под ней был не белый, а синий.

Три дня после этого он не выходил.

Слуги носили в кабинет угли. Не дрова, а именно угли, в закрытых медных жаровнях, по две за раз, и меняли их каждый час. Мальчишка с кухни, Тим, таскал их бегом и на четвертый раз чуть не сшиб Райну в коридоре.

— Милорд болен?

— Милорд холодный, — сказал Тим так, будто это была погода. — После луны всегда. Три дня. Потом отойдет.

На третий день Райна сама взяла жаровню и понесла.

Дверь кабинета была приоткрыта. Виллем сидел у камина, укрытый двумя шкурами, и руки у него лежали на коленях ладонями вверх, как у человека, который уронил что-то и не может подобрать. Лицо было серое.

Он поднял голову и увидел ее.

— Поставьте и идите, — сказал он.

Голос был как из колодца.

Она поставила и пошла. У двери обернулась.

— Вам холодно?

— В договоре есть пункт, — сказал Виллем. — Вы не спрашиваете.

— Я не спросила, где вы были. Я спросила, холодно ли вам.

Он смотрел на нее долго, будто взвешивал, есть ли между этими двумя вопросами разница и не считает ли ее очаг за одну и ту же ложь.

— Да, — сказал он наконец.

На четвертое утро он вышел к завтраку, бледный, но прямой, и Райна села на свое место.

Перед ней стояла чашка.

Слева.

Она посмотрела на нее, потом на Ильду, потом на Виллема. Виллем разворачивал письмо и не поднимал глаз.

— Ильда, — сказала Райна осторожно, — ты запомнила?

— Я ставлю, куда велят, — ответила Ильда и унесла поднос.

С того дня чашка всегда стояла слева. И нож на ужине лежал слева. И подсвечник, когда она читала в зале, оказывался слева, хотя она точно помнила, что вечером двигала его сама, а утром кто-то вернул на место.

Райна ничего не сказала. Она отметила это про себя как отмечают трещину в потолке: не течет, но помню.

А потом был вечер, когда приехали трое старшин с южных выпасов, и она весь день гоняла с Ильдой мышей из зернового амбара, и к семи у нее темнело в глазах.

Она вошла в зал и увидела, что стол не накрыт.

— Прием перенесен, — сказал Виллем из-за бумаг. — Старшины останутся до завтра. Идите спать.

— Из-за меня?

— Из-за амбара, — сказал он. — Мыши размножаются круглый год, старшины подождут одну ночь.

Райна поднималась по лестнице и злилась, а на чем именно, объяснить себе не могла.

Договор она перечитывала дважды. Не оборот, оборот она по-прежнему не понимала, а лицевую сторону. Там про чувства было сказано ясно: не обязаны и требовать нельзя.

Про чашку слева там не было ничего.

Асгер приехал за шесть дней до полной луны, в полдень, без предупреждения.

Райна услышала его во дворе раньше, чем увидела: он говорил громко и весело, и от этого голоса у собак поднималась шерсть.

— Первая проверка! — объявил он с порога, стряхивая снег прямо на плиты. — Из четырех положенных. Я, как видите, человек порядка. Госпожа Каэр, вы похудели.

— Я работаю.

— Ужас какой. Леди Крыла работает. — Он отдал плащ Ильде и обвел зал глазами, быстро и цепко, как приказчик, считающий товар. — Ну что, покажете мне ваш прекрасный брак?

Виллем спустился через минуту. Кузены встали друг напротив друга, и Райна впервые увидела, что они похожи: одинаковый разворот плеч, одинаковая привычка держать руки за спиной.

— Права свидетеля, — сказал Асгер. — Осмотр покоев. Опрос слуг. Опрос сторон по отдельности. Проба очага.

— Проба очага раз в год.

— Раз в год, — согласился Асгер. — Я расходую свою пробу сегодня. Мне не жалко.

Райна поймала взгляд Ильды. Управляющая смотрела в пол.

Ее опрашивали в библиотеке. Асгер сел на подоконник, закинул ногу на ногу и стал очень серьезным, и от этой серьезности стало гораздо противнее, чем от его смеха.

Перед тем как войти, Райна зашла на кухню.

Соль в Каэре держали в дубовом ларе под окном, крупную, серую, для мяса. Райна взяла две горсти и растерла ими ладони, запястья и шею под воротом. Руки стали шершавыми и пахли морем.

Потом вытерла лишнее о передник, сняла передник и пошла.

— Итак, — начал Асгер. — Отвечайте коротко. Вы делите с лордом Виллемом спальню?

— Это входит в осмотр покоев?

— Это входит в мой вопрос.

— Нет, — сказала Райна.

— Вы делили ее хоть раз?

— Нет.

Асгер чуть подался вперед и втянул воздух. Ноздри у него дрогнули.

Он нахмурился. Втянул еще раз, уже без всякого приличия, и лицо у него сделалось такое, будто ему подсунули пустой кошелек.

— Соль, — сказал он.

— Соль, — согласилась Райна.

— Вы намазались солью.

— Я мясо солила. Целое утро.

— Мясо. — Асгер откинул голову и захохотал. — Ах ты боги. Тридцать дней в замке, и уже соль. А кузен знает, что взял в дом умную?

— Спросите у него.

— Спрошу. — Он резко перестал смеяться. — Только вы, госпожа, зря радуетесь. Соль глушит меня. И его глушит. А Совет не нюхает, Совет берет кровь и капает ее в чашу очага, и чаша показывает без всякой соли, пустой союз или живой. До чаши я вас довести не хочу. Я вам, представьте, добра желаю.

— Странно вы его желаете.

— Как умею.

Асгер спрыгнул с подоконника и подошел к столу, где лежали ее письма и погашенная отцовская расписка. Райна дернулась, но он уже взял расписку и поднял к свету.

— Четыреста двадцать под дом, — прочитал он. — С процентом шестьсот девять. Дом Хальса дает под такую землю не больше двухсот, госпожа. Кто ваш отец, король?

— Мой отец пил.

— Пьющим не дают вдвое. — Асгер положил лист. — Пьющим дают вполовину и радуются.

Райна взяла расписку сама. Внизу, под старой отцовской подписью с ее нелепым правым наклоном, стояла свежая строка: уплачено сполна, писано рукой писца дома Хальса.

Буквы новой строки шли с тем же наклоном. С тем же поворотом хвоста у буквы «р». С тем же круглым «д», у которого петля не закрывалась.

Одна рука.

Райна ощутила это раньше, чем поняла: в животе стало холодно и пусто, как перед падением.

— Что? — спросил Асгер.

— Ничего, — сказала она.

Он втянул воздух, поморщился и махнул рукой.

— Соль. Ну конечно.

Пробу очага делали в зале, когда стемнело.

Ильда развела огонь и ушла. Асгер снял перстень свидетеля, положил его на каминную полку и сказал буднично:

— Правило простое. Кто скреплен словом над этим очагом и слова не рвал, того огонь не тронет. Кто рвал, тому будет больно и всем видно. Ладонь в пламя, считаю до десяти. Первой госпожа.

— Асгер, — сказал Виллем.

— Я ее не обвиняю. Я обязан.

Райна посмотрела на огонь. Огонь был обыкновенный, желтый, живой, и от него шел жар, который она чувствовала лицом с двух шагов.

Она подумала про Юну и четыре узла.

И сунула руку в пламя.

Это было как опустить ладонь в воду теплее тела. Огонь обошел пальцы, поднялся между ними, и красная нитка на запястье даже не почернела.

— Восемь. Девять. Десять, — считал Асгер. — Достаточно. Кузен.

Виллем закатал рукав.

На левом запястье у него, поверх метки очага, шел старый след: круглый, вдавленный, будто когда-то давно там сомкнулось и осталось кольцо. Райна раньше этого не видела, он всегда носил рубахи с длинным манжетом.

Он положил руку в огонь.

Пламя припало к дровам, потом встало снова и пошло по его ладони жадно, как идет по сухой щепке.

Виллем не двинулся. Лицо у него не изменилось совсем, и именно поэтому Райна поняла, что ему больно: у людей, которым не больно, лицо живет.

— Три. Четыре, — считал Асгер, и голос у него сел. — Пять.

В очаге затрещало. Райна увидела, как мутный камень в печатке налился тусклым, и погас, и налился снова, слабее.

— Десять, — сказал Асгер. — Хватит.

Виллем вынул руку. Кожа была цела. Но он держал ее чуть на отлете, как держат обожженное.

— Слово держат оба, — сказал Асгер медленно. — Это я в отчете напишу. Но ты видел, что было с огнем.

— Видел.

— Скажи ей, или скажу я.

Виллем молчал.

Асгер повернулся к Райне.

— Проба показала две разные вещи, госпожа. Первая: вы оба чисты перед словом. Вторая: очаг не берет у вас двоих. Он берет только у него. Живой очаг горит на разделенном жаре, и его видно сразу, пламя идет белым и метки теплеют у обоих. Ваша метка сейчас теплая?

Райна тронула запястье. Холодное.

— Вот, — сказал Асгер. — Значит, союз пустой. По праву Крыла пустой союз можно оспорить.

— Мы подписали, — сказала Райна. — Кровью. При вас.

— Подписали. — Асгер надел перстень обратно, и щелчок был громкий. — И, если до весеннего равноденствия очаг не покажет разделенный жар, я подам в Совет прошение о пустом союзе. Совет возьмет кровь, чаша покажет то же самое, и договор станет ничтожным. С самого начала. Понимаете, что это значит?

Райна понимала. Она поняла раньше, чем он договорил, и все равно дала ему договорить, потому что хотела услышать это чужим голосом, а не своим.

— Ничтожный договор не гасил долга, — сказал Асгер. — Дом Хальса вернет расписку и поставит вдвое, потому что пеня. Дом ваших сестер уйдет с торгов до листвы. Каэр уйдет к Хальду. Я, между прочим, тоже ничего не получу, у Хальда своих свидетелей хватает. Я не выигрываю, госпожа. Я просто не имею права молчать.

— Сколько до равноденствия? — спросила Райна.

— Три полных луны, — сказал Асгер. — Считайте на кухне, там доска.

Он пошел за плащом.

У двери он остановился и обернулся, и в этот раз в его лице не было ни яда, ни веселья, и оттого оно стало почти добрым.

— И спросите у мужа, что стало с первой.

— С какой первой?

— С Ильзой, — сказал Асгер. — Спросите. Он вам не обязан отвечать, там пункт четвертый. Но вы спросите.

Дверь захлопнулась. Во дворе крикнули лошади.

Райна медленно повернулась.

Виллем стоял у очага, спиной, руки за спиной, точно так же, как в первый вечер, и огонь так же обводил его рыжей каймой.

— Кто такая Ильза? — спросила она.

Он не ответил.

— Милорд.

Полено в очаге треснуло и осыпалось. Он молчал так долго, что она успела досчитать до двадцати и начать сначала.

— Собирайтесь, — сказал Виллем, не оборачиваясь. — Через шесть дней полнолуние. Вы пойдете со мной.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru