# Нельзя в тебя влюбляться (фрагмент)

Северина Богатырева

Ему тридцать восемь, ей девятнадцать, и он друг ее отца. Этих трех фактов достаточно, чтобы Даша всю смену повторяла себе одно: нельзя.Она приехала на лето в приморский городок помогать в отцовском кафе и подрабатывать в мастерской по ремонту лодок, где Андрей второй десяток лет чинит чужие катера и ни с кем не сближается. Он молчалив, вежлив и держит дистанцию так, будто она размечена мелом.Все ломается в конце июля, когда шторм переворачивает лодку с двумя подростками, и они вдвоем вытаскивают их на берег. После такой ночи вежливые расстояния уже не работают. У Даши остается месяц до отъезда и отец, который никогда не поймет. У Андрея свои причины сказать нет, и они гораздо тяжелее ее возраста.

# Нельзя в тебя влюбляться. Северина Богатырева

## Глава 1. Мел

Асфальт у причала пах гудроном, и к полудню этот запах стоял в воздухе плотно, как вода.

Даша шла по бетонке с термосумкой на плече. Сумка била по бедру на каждом шаге, внутри стукались два судка: борщ и котлеты с гречкой. Отец сказал отнести к часу. Было двадцать минут второго.

Справа тянулись катера на кильблоках, белые, с содранными боками, задранными носами, похожие на выброшенных рыб. Слева блестел затон. У самой воды лежал бетонный язык слипа, весь в зеленой бахроме, и по нему уходили в глубину две ржавые рельсы.

Из открытых ворот эллинга шел визг шлифмашинки.

Даша остановилась в проеме, чтобы глаза привыкли к темноте после солнца. Внутри было прохладно и пахло смолой, ацетоном, старым деревом. Под потолком висели на тросах чьи то мачты. У дальней стены стоял на подпорках синий катер без винта, и под днищем работал человек.

Она подождала. Визг не прекращался.

Даша поставила сумку на верстак, между тисками и жестянкой с гвоздями, и сказала громче, чем собиралась:

— Здравствуйте.

Машинка смолкла. Человек вылез из под днища боком, разогнулся не сразу, снял респиратор. Лицо у него было в белой пыли, и от респиратора остался чистый след, как от маски.

— Я от Виктора Сергеевича, — сказала Даша. — Обед.

Он смотрел на нее секунды три. Не разглядывал, а именно смотрел, будто сверял с чем то внутри.

— Ставь на верстак, — сказал он наконец. — Спасибо.

— Он велел дождаться посуды.

— Он всегда так велит.

Андрей взял ветошь, вытер руки. Ему было под сорок, и он был из тех, у кого возраст читается не по лицу, а по спине: по тому, как человек садится и как встает. Рукава серой рубашки были застегнуты на запястьях, хотя в эллинге стояло плюс тридцать.

Он открыл судок, посмотрел внутрь и закрыл обратно.

— Скажешь ему, что борщ был хороший.

— А вы не будете есть?

— Буду. Потом. Скажешь сейчас, чтобы он успокоился.

Даша не поняла, шутит он или нет. Она села на перевернутый ящик у стены и стала ждать, потому что уходить с пустыми судками было нельзя, а стоять посреди чужой мастерской глупо.

Андрей включил чайник. Достал две кружки, одну поставил перед ней, вторую взял себе. Кружки были одинаковые, с выцветшим якорем, и обе щербатые с одного края.

— Ты Даша, — сказал он.

Не вопрос.

— Мы знакомы?

— Ты держала мне фонарь. Лет десять назад. Полтора часа держала, у меня рука не так уставала, как у тебя.

И она вспомнила.

Ей было девять, и стояла такая же жара, и отцовская «Казанка» лежала на боку во дворе, а из под нее торчали ноги в кедах. Она держала фонарь и очень боялась моргнуть, потому что ей сказали, что если луч уйдет, шов пойдет криво. Потом ей дали кусок ясеня, обточенный в форме рыбы, и она возила эту рыбу в рюкзаке весь второй класс, пока не потеряла в электричке.

— У меня была деревянная рыба, — сказала Даша.

— Уключина, — поправил он. — Заготовка. Я не дострогал.

— А я думала, рыба.

— Значит, рыба.

Он отвернулся к катеру и провел ладонью по днищу, там, где шпаклевка была светлее.

Даша допила чай. Надо было встать и уйти, потому что судки все равно оставались, а сидеть дальше не было повода. Она встала, и в этот момент из бокового кармана сумки выскользнула тетрадь и шлепнулась на бетон обложкой вверх.

Андрей поднял ее раньше, чем Даша успела наклониться.

Тетрадь раскрылась сама, на середине. Там был разрез корпуса, набор из двенадцати шпангоутов и три варианта носа, вычерченные карандашом по клеткам.

Он смотрел долго.

— Кто рисовал?

— Я. — Даша протянула руку. — Так, от скуки.

— От скуки так не рисуют. — Он не отдал тетрадь. Развернул к свету, повернул. — Обводы хорошие. У тебя тут ватерлиния гуляет.

— Где?

Он поставил тетрадь на верстак и ткнул тупым концом карандаша, не касаясь бумаги.

— Здесь. Ты нос задрала, а корму оставила. Она у тебя будет клевать на волне.

— Я не считала, я просто рисовала.

— Оно и видно. Красиво считает тот, кто сначала посчитал.

Даша забрала тетрадь и сунула в сумку глубоко, обеими руками, будто прятала не рисунок, а что то стыдное.

— Я на экономический иду, на третий курс, — сказала она зачем то.

— Ага, — сказал Андрей.

И все. Ни удивления, ни вопроса, ни вежливого «интересно». Он просто взял ветошь и пошел обратно к катеру, и почему то именно от этого «ага» у нее стало горячо в ушах.

Она осталась.

Сама не поняла как. Он поднял с пола струбцину, и струбцина оказалась тяжелой, и она подставила руки, и через минуту уже держала брусок, пока он размечал, а через десять сидела на корточках и мешала в банке шпаклевку деревянной палочкой, до цвета сметаны, как он сказал.

— Медленнее мешай. Пузыри загонишь.

— А если пузыри?

— Тогда через год в этом месте будет дырка, и человек в ста метрах от берега узнает про твои пузыри.

Она стала мешать медленнее.

Работать с ним было странно. Он не говорил лишнего и не молчал многозначительно. Просто называл предмет и протягивал руку, и она вкладывала, и постепенно ей стало казаться, что она угадывает на полсекунды раньше, чем он произносит.

Один раз он потянулся за рубанком, и рукав пополз вверх, и Даша увидела на левом запястье край рубца, старого, стянутого, светлее кожи. Андрей поймал рукав и застегнул его тем же движением, каким закрывают дверь.

— Ты кран не трогай, — сказал он, будто продолжая разговор. — Тот, красный. И к воде за линию не заходи.

Даша посмотрела. По бетону слипа тянулась белая меловая черта, проведенная от стены до стены.

— А что за ней?

— Сырое. Скользит. Улетишь под катер и никто не услышит.

— Меловая линия удержит?

— Меня удерживает.

Он сказал это ровно, без нажима, и вернулся к рубанку, а Даша долго смотрела на белую черту, свежую, подведенную, кажется, сегодня утром.

В половине четвертого во двор въехал велосипед. С него слез длинный парень в футболке с обрезанными рукавами, лет семнадцати, с ведром в руке.

— Андрей Палыч, я мидии обобрал с левого борта, там ужас, а не борт.

Он увидел Дашу и споткнулся о собственную ногу.

— О. Здрасьте.

— Кирилл, — сказал Андрей. — Живет через два дома. Полезный, когда не разговаривает.

— Я Даша.

— Я знаю, — сказал Кирилл слишком быстро. — Вы дочка Виктора Сергеевича. Вас все знают. Вы в кафе на кассе будете?

— Похоже на то.

Кирилл поставил ведро, отпихнул его ногой и сел на швартовую тумбу с таким видом, будто занял место в первом ряду.

— Вы ему не давайте вам платить в четверг, — сообщил он. — В четверг он в город уезжает.

— В смысле в четверг?

— В третий. Каждый месяц, в третий четверг. Он с шести утра сваливает и до ночи, а мастерская на мне. Я один раз тут уснул, представляете?

— Кирилл, — сказал Андрей.

— Что? Я про мидии еще не сказал.

— Скажи про мидии.

Даша поймала себя на том, что смотрит на спину Андрея. Спина ничего не выражала. Он строгал.

За воротами скрипнули тормоза, и во двор вкатился отцовский пикап, весь в белой пыли, с багажником, забитым ящиками.

Виктор Сергеевич вылез, хлопнул дверцей и пошел к эллингу так, как ходил всегда: широко, занимая собой все свободное место.

— Ага, — сказал он с порога. — Я так и знал. Отправил девку с обедом, а она у тебя в подмастерья устроилась.

— Она мешает шпаклевку, — сказал Андрей. — Хорошо мешает.

— Хорошо мешает. — Отец засмеялся, повернулся к Даше. — Ты вообще в курсе, что у нас в шесть привоз?

— Пап, полчаса.

— Полчаса, полчаса. — Он оглядел катер, поцокал языком, потрогал шпаклевку пальцем. — Гаврилов, что ли?

— Гаврилов.

— Дерет он с тебя за стоянку?

— Нормально.

— Ненормально. — Отец сунул руки в карманы. — Слушай, я вот что. Я в августе бумаги по участку буду переделывать. Ты не дергайся, я тебя впишу отдельной строкой, как арендатора, чтобы никто потом не бегал. Мастерская твоя, пока я жив, ты понял?

Андрей отложил рубанок.

— Понял.

— Не «понял». Ты скажи: спасибо, Витя.

— Спасибо, Витя.

— То то же.

Отец обернулся к Даше и сказал, кивая на Андрея, с той особой гордостью, с какой показывают не человека, а свое умение выбирать людей:

— Вот. Смотри и запоминай. В этом городе, дочь, я ручаюсь ровно за одного. Он мне брат. Больше брата.

Даша кивнула.

— Пап, я поняла.

— Ничего ты не поняла. Ты тут три дня.

Он еще что то говорил, про привоз, про сломанный кофейный аппарат, про Марину, которая опять поставила не тот ценник, а Даша стояла с банкой шпаклевки в руках и смотрела в бетон.

Потому что до этой минуты все было ничем.

Ну, мастерская. Ну, чужой молчаливый мужик, который сказал про ватерлинию единственную точную вещь, какую ей говорили за два года. Ну, кружка с якорем.

А теперь у этого появилось имя, и имя было чужое. Брат. Больше брата.

Она поставила банку на верстак, аккуратно, чтобы не звякнуть.

— Я побегу. Привоз.

— Судки, — сказал Андрей.

— Оставьте. Я завтра заберу.

— Завтра я сам занесу.

Он сказал это спокойно и посмотрел прямо на нее, и Даша поняла, что он тоже все слышал и что фраза про судки была не про судки.

По дороге домой отец вел пикап одной рукой и говорил без остановки.

— В понедельник встанешь за кассу. Марину я на зал переведу, она с людьми лучше. Тридцатого августа билет уже взят, поезд ночной, я тебе плацкарт не беру, не переживай.

— Я и не переживаю.

— Второй курс закрыла на четверки, это нормально, третий надо на пятерки. Потом сюда, и кафе на тебя. Все, вопрос закрыт, я не хочу опять.

— Я ничего не говорю.

— Ты молчишь так, что лучше бы говорила. — Он покосился на нее. — И вот еще. Тут летом полно всякой швали приезжает, катера, яхты, папины сынки. Ты у меня умная, но я тебя знаю, ты добрая. Не смей.

— Пап.

— Что «пап»? Я двадцать лет тут живу. Тут все на виду. У Нины Павловны бинокль на подоконнике, она в него не на птиц смотрит.

Даша отвернулась к окну.

За окном тянулась набережная, палатки с надувными кругами, ржавая карусель, женщины с ведрами абрикосов. Море стояло справа, ровное и белое от солнца, до самого горизонта без единой складки.

Она посмотрела на свои руки.

Под ногтями была белая пыль, и на подушечке большого пальца остался мел, которым он перед уходом подновил линию на бетоне.

Даша потерла палец о джинсы. Мел размазался и стал шире.

И вот тогда, в машине, под отцовский голос, она произнесла это про себя первый раз, ровно и по слогам, как учат таблицу умножения.

Нельзя.

Ему тридцать восемь. Он друг ее отца. Он единственный человек, за которого отец ручается в этом городе.

Три факта, и каждый сам по себе достаточен.

Она повторила еще раз, для верности, и стало почти легко.

Пикап свернул к кафе. У входа Марина уже вытаскивала на крыльцо доску с меню и махала им мокрой тряпкой. Отец загудел, Марина засмеялась.

Даша вышла, взяла первый ящик и понесла его внутрь.

Ящик был тяжелый, руки болели от струбцины, а в голове, помимо ее воли, крутилось одно.

Что завтра он придет с судками.

## Глава 2. Правильная дочь

В понедельник Даша встала за кассу в семь утра и к обеду знала наизусть все двенадцать позиций завтрака.

Кафе называлось «Бакен» и стояло у самого спуска к пляжу, так что с восьми до одиннадцати в него заходили только свои: рыбаки, две продавщицы из палатки с кругами, участковый Гриша, который брал кофе и никогда не платил, потому что отец махал рукой.

Даша научилась махать рукой так же.

— Молодец, — сказал отец в среду, заглянув через ее плечо в кассовую ленту. — Марина за неделю столько не пробивает.

— Марина в зале.

— Марина везде.

Марина услышала из за стойки и засмеялась. Ей был тридцать один год, она носила рабочий фартук как платье и умела ставить тарелку на стол так, что человек сразу начинал есть.

Даша завела в телефоне заметку и назвала ее «лето».

Пункт первый: смены полные, без опозданий. Пункт второй: третий курс на пятерки. Пункт третий: тридцатого августа поезд.

Пункта четвертого не было. Она просто знала, что он есть.

В четверг Андрей принес судки.

Он пришел в самое пустое время, в половине третьего, когда в зале сидела одна женщина с ребенком. Поставил сумку на стойку, аккуратно, без стука.

— Помыл, — сказал он.

— Спасибо. Не надо было.

— Надо.

Даша убрала сумку под стойку и выпрямилась. Между ними была касса, витрина с пирожными и полтора метра лакированного дерева, и она сказала себе, что этого достаточно.

— Кофе?

— Если можно.

Она варила и чувствовала спиной, что он смотрит не на нее, а в окно, на затон. Так было даже хуже.

— Ватерлиния, — сказал он, когда она поставила чашку.

— Что?

— Ты спрашивала, где она гуляет. Возьми линейку и померь от кильватерной линии, а не от края листа. Ты от края мерила.

— Я больше не рисую.

Он поднял глаза. Секунды две смотрел.

— Ага, — сказал он.

Опять это «ага». Даша отвернулась к кофемашине и стала протирать сухую панель.

Он выпил кофе стоя, положил на стойку деньги и вышел. Деньги она потом весь вечер не могла заставить себя убрать в кассу и в итоге пробила из своих.

В пятницу отец послал ее на слип со счетом за стоянку.

— И скажи ему, что Гаврилов опять цену задрал. Пусть не платит, я сам поговорю.

Даша шла нарочно медленно и всю дорогу репетировала: отдать бумагу, передать слова, уйти. Три действия.

В эллинге пахло по другому, чем в прошлый раз, кислее. Синего катера уже не было, на его месте стояла яхта с зашкуренным бортом.

Андрей висел на стремянке у мачты. Он взял счет, прочитал, положил в карман.

— Папа сказал, вы не платите, он сам.

— Слышал.

— Вы не спрашиваете, сколько.

— Я знаю, сколько.

Даша повернулась уходить и зацепилась взглядом за стену.

Там, между ветошью и календарем, висел барометр в латунном корпусе. Стекло было мутное, стрелка стояла на «ясно».

Андрей спустился со стремянки, подошел и постучал по стеклу ногтем. Стрелка дернулась и упала на два деления.

— Он врет, — сказал Андрей. — Всегда на два вниз. Ему шестьдесят лет, он имеет право.

— И зачем он тогда?

— Чтобы помнить, что приборам верить нельзя. Погоду тут узнают носом. Когда с той стороны начинает тянуть железом, надо снимать людей с воды, а не смотреть на стрелку.

Он сказал это буднично, как говорят про мусор и хлеб.

В дальнем углу, под брезентом, что то стояло. Длинное, невысокое, на подставке. Из под брезента торчал кусок борта, выкрашенный в синий, и по синему шли белые буквы.

— А это что?

— Ял.

— Чей?

— Не продается.

Он отошел к верстаку, и это был конец разговора.

На верстаке лежала рация, старая, с прорезиненной антенной. Даша ее заметила, потому что рация вдруг зашипела и сказала мужским голосом что то про пятый буй.

— Шестнадцатый канал, — сказал Андрей, не оборачиваясь. — Он всегда включен. На нем не болтают. Если кто то на нем заговорил, значит, у него уже плохо.

— А если у меня будет плохо?

Он обернулся.

— Тогда нажимаешь и говоришь три раза «мэйдэй», потом где ты и сколько вас. Медленно. Люди в панике тараторят, и их никто не понимает.

— Я запомню.

— Не запомнишь. Никто не запоминает.

Даша вышла на солнце и обнаружила, что забыла передать слова про Гаврилова.

Впрочем, нет. Не забыла. Она их передала. Она просто не помнила как.

Гаврилов появился в кафе в субботу, вместе с сыном.

Сам Гаврилов был круглый, потный и очень довольный собой человек в мятой льняной рубашке, а сын был высокий, загорелый и в белых кроссовках, которые в этом городе смотрелись как костюм космонавта.

— Витя! — заорал Гаврилов от двери. — Дочку прячешь!

Отец вышел из кухни, вытирая руки, и они обнялись как люди, которые друг друга терпеть не могут двадцать лет и уже к этому привыкли.

— Стас, — сказал сын и протянул Даше руку через стойку. — Я вас видел на пирсе.

— Даша.

— Я знаю.

«Я знаю» в этом городе говорили все.

Стасу было двадцать четыре, он учился в Москве на юриста и приезжал сюда на два месяца, потому что отец держал стоянку и яхту и требовал присутствия. Он рассказал это сам, за пять минут, спокойно и без хвастовства, и Даше это неожиданно понравилось.

Отец смотрел на них от кухонной двери и улыбался так широко, что было слышно.

Вечером он сказал:

— Нормальный парень.

— Пап.

— Что «пап»? Я ничего не говорю. Я говорю: нормальный. Не то что тут ходит.

— Их отец у тебя землю просит.

— Землю он просит, а сын при чем. — Отец поскреб щетину. — Ты сходи с ним куда нибудь, тебе девятнадцать, ты в этом городе три недели просидишь за кассой и сойдешь с ума.

И вот тут Даша сделала то, что делала всегда.

Она сказала:

— Хорошо.

Это был ее способ. Проверенный, отработанный за девятнадцать лет: когда внутри становится опасно, надо взять то, что одобряют, и встать на это обеими ногами. Так она пошла на экономический. Так она бросила художку в четырнадцать. Так было тихо.

Со Стасом оказалось легко.

Он возил ее на отцовской моторке к мысу, где вода была зеленее, и рассказывал про Москву, и не лез, и умел молчать в правильных местах. Он был хороший. Это было самое обидное.

На третий раз, когда они сидели на камнях и ели абрикосы из пакета, он сказал:

— Слушай. Я тебе для чего?

Даша чуть не подавилась.

— В смысле?

— В прямом. — Стас бросил косточку в воду. — Ты со мной сидишь и все время смотришь на затон. Там что, интереснее?

— Там мастерская.

— Я в курсе, где мастерская. Наша яхта там стоит. — Он вытер руки о джинсы. — Я не обижаюсь, мне даже нормально. Просто ты не притворяйся, что тебе весело. У тебя лицо как на экзамене.

— Извини.

— Да не извиняйся ты. — Он помолчал. — Мой отец хочет участок твоего отца. Ты это знаешь?

— Знаю.

— И я на этом участке, по идее, должен строить гостиницу через три года. И я тебе честно скажу: я в этом не участвую, но и мешать не буду. Так что если ты со мной ходишь, чтобы твой папа был доволен, то ты не одна такая. Я тоже тут хожу, чтобы мой был доволен.

Даша посмотрела на него внимательно, первый раз за три вечера.

— Ты не такой глупый, как кроссовки.

— Кроссовки не мои, — сказал Стас. — Отцовские. Мне сорок третий, ему сорок четвертый, я в них хожу как утка.

Она засмеялась, и стало легче, и на обратном пути она даже подумала, что план работает.

План перестал работать во вторник.

Марина принесла на кухню противень с пирогом и стала резать его на квадраты, и Даша, проходя мимо, сказала машинально:

— С капустой?

— С рыбой. — Марина не подняла глаз. — Он капусту не ест.

— Кто?

Марина выложила восемь квадратов в контейнер, а девятый, кривой, оставила на доске.

— Ты умная девочка, — сказала она. — Не надо со мной так.

Даша молчала.

— Я ему ношу семь лет, — сказала Марина ровно, продолжая резать. — Не потому, что дура. Потому что он один живет и жрет всухомятку. Он берет, говорит спасибо, отдает контейнер чистым. Все.

— Марин, я...

— Ты ничего. Ты приехала. — Она наконец посмотрела. Глаза были обыкновенные, усталые, без злости. — Я в очереди стою честно, Даш. Семь лет. Я не лезу, не звоню, не реву. И знаешь что? Мне даже не обидно, что он на меня не смотрит. Мне обидно, что он вообще ни на кого не смотрит, а тут вдруг.

— Он на меня не смотрит.

— Ага, — сказала Марина, и это прозвучало точно как у него.

Она закрыла контейнер крышкой, прижала углы.

— И потом, там все равно нечего ловить. У него в городе кто то есть.

Даша поставила чашку. Аккуратно, чтобы не звякнуло.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, что он каждый третий четверг с шести утра уезжает. Восемь лет подряд. В любую погоду, хоть заказ горит, хоть клиент орет. Три года назад у него мать хоронили в среду, так он в четверг все равно уехал. — Марина усмехнулась. — Это не работа, Даша. Работу не любят так ровно.

Она вытерла нож.

— Так что мы с тобой в одной очереди, и очередь эта никуда не идет.

Даша ушла в подсобку и села на ящик с бутылками.

В голове стало странно чисто.

Она поняла, что это как раз то, что нужно. Не уговоры, не список в телефоне, не Стас с его абрикосами. Факт. Живой, конкретный, с лицом. Увидеть его один раз, и все закончится само, потому что глупость лечится не запретом, а зрелищем.

Третий четверг был послезавтра.

В четверг Даша встала в половине шестого.

Она сказала отцу, что едет в райцентр за формой для официанток и что вернется вечером, и отец даже обрадовался, потому что форму он собирался заказывать сам и три недели откладывал.

Автобус отходил в шесть двадцать. Даша села на предпоследнее сиденье, надела капюшон и стала смотреть в окно.

Серый пикап Андрея обогнал автобус на двенадцатом километре.

Дальше было просто. В райцентре одна автостанция, одна длинная улица и все повороты видно. Она вышла, увидела пикап на парковке у аптеки, отошла в тень козырька и стала ждать.

Он появился через десять минут. Без рабочей рубашки, в чистой светлой, с пакетом в руке. Даша впервые видела его не в мастерской и растерялась: он оказался выше, чем она помнила.

Андрей перешел дорогу и пошел вверх по улице, мимо школы, мимо военкомата, свернул в переулок.

Даша шла в тридцати шагах, держась за чужими спинами, и повторяла про себя, как заклинание: посмотрю и уеду. Посмотрю и уеду. Посмотрю и все.

В конце переулка стоял длинный двухэтажный корпус за бетонным забором, покрашенный в желтый. Ворота были открыты. У ворот на щите висела табличка, и Даша прочитала ее два раза, прежде чем поняла слова, потому что мозг отказывался их складывать.

Андрей прошел мимо охраны, кивнув, как кивают знакомым, и скрылся в дверях.

Даша осталась стоять у забора.

Она простояла сорок минут. Солнце поднялось выше, тень ушла, спина стала мокрой. Дважды она разворачивалась и шла к автостанции и дважды возвращалась.

В двадцать минут десятого он вышел.

Он вышел не один.

Он шел медленно, спиной вперед, придерживая створку двери, а потом развернулся, и Даша увидела, что он катит перед собой кресло.

В кресле сидела женщина.

Ей было лет тридцать пять. Светлые волосы коротко острижены, на коленях, несмотря на жару, лежал плед. Она смотрела прямо перед собой и не шевелилась.

Андрей вывез кресло на площадку под липами, поставил, поправил тормоз ногой. Присел на корточки. Подтянул плед выше, разгладил складку на ее колене ладонью, медленно, дважды.

Достал из пакета расческу и стал причесывать ее, придерживая затылок, как придерживают голову ребенку.

Потом наклонился и поцеловал ее в висок.

Так, как целуют только своих.

Он что то сказал ей, негромко, но в пустом дворе слова долетели до забора отчетливо, все до единого.

— Лена. Смотри, какое сегодня солнце.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru