# Не влюбляйся в своего психотерапевта (фрагмент)

Светлана Новикова

Правило номер один: не влюбляйся в человека, который знает все твои триггеры.Я пришла к Илье Северскому разбираться с тревожностью и паническими атаками. Не за тем, чтобы замечать, как он наклоняет голову, когда слушает. Не за тем, чтобы думать о нем между сессиями. Совсем не за тем.Он профессионален, внимателен и держит дистанцию так железно, что я начинаю воспринимать это как вызов. Это нездорово. Я знаю. Он тоже знает - и именно поэтому однажды говорит, что вынужден направить меня к другому специалисту.Причина: конфликт интересов. Его слова. Не мои.Это означает ровно то, что я думаю? Или я снова интерпретирую мир так, как хочу его видеть? Вот тут-то и начинается самое сложное: когда не знаешь, где граница между терапией и жизнью - и стоит ли её вообще искать.

# Не влюбляйся в своего психотерапевта. Светлана Новикова

## Глава 1. Сорок пять минут в неделю

Я пришла с опозданием на восемь минут и сразу же возненавидела себя за это.

Не потому что опоздания сами по себе плохи — хотя да, плохи, и я это знаю, и моя мама это знает, и весь мой бывший офис это знал. Я возненавидела себя за то, что восемь минут в приёмной я потратила на проверку, не слишком ли мятая у меня юбка, не слишком ли тушь растеклась под правым глазом и не пахнет ли от меня метро. Как будто это имело значение. Как будто психотерапевту есть дело до моей юбки.

Кабинет был небольшой и намеренно нейтральный. Книги на полке, расставленные слишком ровно — явно для успокоения тревожных пациентов. Два кресла, развёрнутые под углом друг к другу, так чтобы можно было смотреть мимо собеседника, если станет невыносимо. Горшок с фикусом у окна. Фикус выглядел живым, что уже внушало некоторое доверие к хозяину кабинета.

— Ася Громова? — он поднялся из кресла, когда я вошла, и это было неожиданно. Я привыкла, что люди при должностях остаются сидеть, давая понять разницу в положении.

— Она самая, — сказала я, и голос вышел увереннее, чем я ожидала. — Извините за опоздание. Красная линия стояла.

— Ничего, — сказал он. — Садитесь, пожалуйста.

Илья Северский был именно таким, каким выглядел на фотографии на сайте клиники: тридцать с небольшим, тёмные волосы, очки в тонкой оправе, которые он, кажется, не снимает никогда. Фотография не врала, но и не говорила всего. Она не передавала, как он смотрит — внимательно и немного вбок, словно разглядывает тебя не в лоб, а изучает через стекло. Не неприятно. Просто непривычно.

Я села. Поставила сумку на пол, потом передумала и поставила на колени, потом снова на пол. Он сделал вид, что не заметил.

— Расскажите, что привело вас ко мне.

Стандартный вопрос. Я к нему готовилась. Дома, в три ночи, пока лежала без сна и смотрела в потолок, я репетировала ответ на этот вопрос. Получалось складно: паническая атака в метро три месяца назад, потом ещё одна, потом — в супермаркете, в переговорной на работе, один раз прямо в душе, что особенно обидно, потому что душ — это же безопасное место, или должно быть. Бессонница. Хроническая тревога, которую я несу с собой, как рюкзак с кирпичами, и уже не замечаю веса, но устаю всё равно.

— У меня панические атаки, — сказала я. — И, кажется, тревожное расстройство. Хотя это я сама поставила себе диагноз по интернету, так что, возможно, я просто драматизирую.

Уголок его рта чуть дёрнулся.

— Люди, которые «просто драматизируют», как правило, не приходят на терапию.

— Люди, которые просто драматизируют, приходят на терапию именно потому, что они драматизируют.

Пауза. Он смотрел на меня — не пристально, но внимательно, с этой своей привычкой немного склонять голову, будто лучше слышит именно так.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Давайте начнём с начала. Расскажите про первую атаку.

Я рассказала. Это было проще, чем я думала, — наверное, потому что он не перебивал и не сочувствовал в голос, как делают друзья, которые хотят помочь, но не знают как. Он просто слушал. Иногда кивал. Один раз задал вопрос, который меня удивил: «А что вы ели в тот день?» — и я почему-то ответила честно: ничего, потому что забыла, потому что готовилась к презентации, потому что думала, что потом наверстаю.

— Это часто бывает? — спросил он. — Забываете есть, когда нервничаете?

— Или ем слишком много, — призналась я. — Одно из двух.

— Понятно.

Сорок пять минут пролетели так, что я не заметила. Когда он сказал, что время вышло, я почти удивилась — показалось, что мы только начали.

— На следующей сессии мы поговорим о триггерах, — сказал он, поднимаясь. — Попробуйте до встречи записывать моменты, когда тревога нарастает. Не оценивать, просто фиксировать.

— Дневник тревоги, — повторила я. — Звучит как сборник жалоб.

— Звучит как инструмент, — поправил он спокойно. — Разница принципиальная.

Я застегнула сумку. Встала. В момент, когда проходила мимо него к двери, почувствовала — краем сознания, на секунду, как ощущение тепла от батареи в холодном коридоре — что мне не хочется уходить. Что сорок пять минут в этом кресле были первыми за три месяца, когда я не чувствовала, что должна держать себя в руках.

Я вышла, и дверь закрылась за мной с тихим щелчком.

В метро я достала телефон и записала в заметки: «Не думать о нём между сессиями». Потом стёрла. Потом написала снова.

Потом поставила телефон в беззвучный режим и засунула в сумку, потому что некоторые мысли лучше не формулировать письменно.

## Глава 2. Конфликт интересов

Прошло шесть недель.

Шесть недель по сорок пять минут в четверг, в четыре часа дня. Я перестала опаздывать — начала приходить на пять минут раньше и сидеть в приёмной с телефоном, делая вид, что читаю что-то важное. Администратор Вера, молодая девушка с косой и привычкой поливать цветы ровно в 15:55, уже здоровалась со мной как с постоянной клиенткой. Что я, собственно, и была.

Панических атак стало меньше. Это я могла сказать точно, потому что вела дневник — тот самый сборник жалоб, который постепенно превратился во что-то другое. В хронику маленьких открытий. Оказывается, тревога поднималась каждый раз, когда мне казалось, что я занимаю слишком много места. Когда говорила слишком громко. Когда смеялась в компании и потом думала: а вдруг было не смешно, и все просто вежливо улыбались, и теперь они думают, что я идиотка.

Илья называл это «тревогой отвержения» и объяснял спокойно, без осуждения, как объясняют устройство сложного прибора — вот эта часть отвечает за то, вот эта за другое, и вот почему она срабатывает именно здесь.

Проблема была в том, что я начала замечать детали.

Не сразу. Первые три недели я держалась. Смотрела на него как на специалиста — и он действительно был специалистом, хорошим, внимательным, профессиональным до такой степени, что это начало меня немного раздражать. Нельзя быть таким ровным. Нельзя сидеть в метре от человека, который рассказывает тебе самые стыдные свои мысли, и оставаться безупречно спокойным. Это неестественно. Это должно быть неестественно.

На четвёртой неделе я заметила, как он держит ручку — немного неправильно, с изгибом большого пальца, как левша, хотя пишет правой. На пятой — что он всегда задаёт самый важный вопрос не в начале и не в конце сессии, а где-то в середине, когда я уже расслаблюсь и потеряю бдительность. На шестой — что когда он думает, то смотрит чуть левее меня и вверх, и в этот момент у него появляется лёгкая вертикальная морщина между бровей, которая тут же исчезает, когда он находит нужное слово.

Это было плохо. Я это понимала. Я читала про перенос ещё до того, как пришла на терапию, — умная же, Google есть, психологические термины осилю. Перенос — это когда пациент проецирует на терапевта чувства, которые на самом деле адресованы кому-то другому. Кому-то из прошлого. Это не настоящее, это иллюзия близости, это механизм, а не человек.

Я всё это знала.

И всё равно в эту шестую среду вечером поймала себя на том, что выбираю, что надеть завтра на сессию.

— Вы сегодня молчите больше обычного, — сказал он, когда прошло минут двадцать нашей встречи, а я успела сказать только «добрый день» и «неделя была обычная».

— Думаю.

— О чём?

Я посмотрела на него. Он сидел как всегда — чуть развернувшись ко мне, одна нога на другую, руки свободно лежат. Спокойный. Закрытый. Профессиональный.

— О переносе, — сказала я, потому что от честности в этом кабинете у меня уже выработался рефлекс. — Я читала про него. Хочу понять, не происходит ли это со мной.

Пауза была короткой — секунды три. Но я успела заметить, как что-то изменилось в его позе. Совсем чуть-чуть. Едва уловимо.

— Это важный вопрос, — сказал он. — Что именно вас беспокоит?

— То, что я начала замечать вас как человека, — ответила я. — Не как специалиста. Это проблема?

Ещё одна пауза. Он снял очки, протёр стекло — жест, который я уже видела дважды до этого, и оба раза он предшествовал чему-то, что мне не особенно хотелось слышать.

— Это нормальная часть процесса, — сказал он наконец, надевая очки обратно. — Важно, что вы это осознаёте и называете прямо. Давайте поговорим о том, что именно вы замечаете.

Мы поговорили. Точнее, говорила я — он задавал вопросы и слушал. И к концу сессии я почти убедила себя, что это действительно просто перенос, просто механизм, просто мозг, который ищет надёжного взрослого и находит его в ближайшем подходящем человеке.

Почти.

Потому что когда я уже стояла у двери и он говорил что-то про следующую встречу, наши взгляды встретились на секунду дольше, чем нужно. И он первый отвёл глаза.

Терапевты не отводят взгляд первыми. Я была в этом почти уверена.

Почти.

Я вышла на улицу. Был конец октября, холодный и резкий, пахло мокрым асфальтом и чьими-то духами из проходящей мимо женщины. Я остановилась прямо на ступеньках клиники, достала телефон и написала своей подруге Кате: «Мне нужно с тобой поговорить».

Катя ответила через три минуты: «Он женат?»

Я убрала телефон.

Это был хороший вопрос. Я не знала ответа. И тот факт, что я не знала — и что это первое, о чём я подумала в ответ на Катину реплику — говорил о чём-то, о чём я предпочла бы не думать.

Следующий четверг был через семь дней. Я считала.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru