# Наследница ранчо и городской воротила

Милослава Реброва

Он приехал забрать долг за землю и снести старое ранчо «Дикий Лог» под очередной бизнес-проект. Она, Ярослава Загорная, последняя из рода, стоит между ним и контрактом на миллион долларов. По условию старого кредита городская акула Артур Вельяминов обязан прожить на конезаводе три месяца, вникнуть в хозяйство и вынести приговор: живо оно или мертво. Он рассчитал все до копейки, кроме упрямой всадницы, которая не боится ни лошадей, ни его денег. А потом в отцовской жестянке из-под чая находится бумага с ее собственной подписью, которую она никогда не ставила. Чтобы вытащить эту женщину из петли, ему придется вскрыть схему собственного хозяина и подписать явку с повинной на самого себя.

## Глава 1. Чужак на Диком Логу

Пыль еще висела над манежем, когда Ярослава услышала чужой мотор. Низкий, сытый, ничуть не похожий на надсадный кашель их старенького уазика.

Она не обернулась. Под ней ходил кругами Вихрь, трехлетний дончак, который до сегодняшнего утра не подпускал к себе никого, кроме нее. Отпусти она сейчас повод, сбей дыхание, и вся неделя терпеливой работы полетит в песок. Поэтому Ярослава считала про себя, вела коня по вольту и слушала, как хлопает дверь дорогой машины и как чьи-то городские ботинки осторожно ступают по земле, боясь испачкаться.

Июльское солнце стояло высоко и било в темя. От манежных досок тянуло разогретой смолой, за конюшней стрекотали кузнечики, и весь этот полдень был таким же, как сотня полудней до него, только к нему уже подошло что-то чужое и встало у ограды.

— Мне нужна Ярослава Загорная, — произнес мужской голос. Ровный, привыкший, что ему отвечают сразу.

— Она занята, — сказала Ярослава, не сбавляя шага. — Отойдите от ограды. Конь молодой, вас не знает.

Мужчина не отошел. Она все-таки скосила на него глаза. Высокий, в темном пиджаке не по погоде, с той гладкой, дорогой аккуратностью, которую здесь, среди степи и навоза, видишь разве что в новостях. В руке тонкая кожаная папка. Лицо породистое, замкнутое, а взгляд цепкий, как у скупщика, что прикидывает цену не глядя в глаза.

— Я подожду, — сказал он и, разумеется, остался стоять там же.

Вихрь прянул ушами, повел боком, кося лиловым глазом на незнакомца. Ярослава почувствовала, как под ладонью каменеет конская шея, как животное собирается в пружину. Она успела только выдохнуть «тихо, тихо», и Вихрь взвился на свечу, ударил копытами воздух в полуметре от чужого плеча.

Городской отшатнулся, папка выпала, бумаги веером легли в пыль. А Ярослава уже висела на поводу, наваливаясь всем телом, уводя коня в сторону, гася в нем страх собственным спокойствием, которого внутри не было ни капли.

— Ворота! — крикнула она подбежавшему конюху Петровичу. — Заводи его, шагом, не дергай.

Петрович, седой, кривоногий, с руками в узлах, взял Вихря под уздцы так, будто брал за руку ребенка, и повел. Конь шел, кося на чужака, вскидывая голову, и в этой вскинутой голове было все, что Ярослава хотела бы сказать сама, но не могла себе позволить.

Только когда Вихря увели, она перелезла через ограду, отряхнула ладони о брюки и посмотрела на гостя в упор. Он поднимал с земли свои бумаги, медленно, брезгливо, будто это степь была виновата, что посмела его испачкать.

— Я же сказала: отойдите. Вы могли остаться без головы, — она подняла с песка последний лист, глянула, и слова застряли в горле.

Наверху стояла шапка: «Уведомление о переходе прав требования». Ниже знакомое до боли: земельный участок, кадастровый номер, коневодческое хозяйство «Дикий Лог». И сумма долга, из-за которого она не спала третий год.

— Теперь, когда конь в стойле, может быть, поговорим? — он выпрямился, застегнул папку. — Артур Вельяминов. Компания «Северный Капитал». Ваш банк переуступил нам долг вашего отца. Полностью. С процентами.

— Мой отец умер полтора года назад, — ровно сказала Ярослава.

— Я знаю. Соболезную, — он произнес это так, что стало ясно: не соболезнует. — Но долг умирает позже людей, Ярослава Дмитриевна. Земля заложена. По оценке она стоит куда больше того, что вы задолжали. Мы готовы забрать участок в счет погашения. Все честно.

Она смотрела на него и видела не человека, а контур, вырезанный из другой жизни. Такие приезжают, меряют шагами чужую боль, называют ее активом и уезжают, оставив после себя ровную площадку под очередной логистический центр.

— Забрать, — повторила Ярослава. — Вы хоть знаете, что тут? Восемьдесят голов. Линия дончаков, которую мой прадед начал восстанавливать после войны. Люди, которые тут родились. Это вам не строчка в вашей папке.

— Это ровно строчка в моей папке, — спокойно ответил Артур. — И, к сожалению для нас обоих, не только моя строчка.

Он достал второй документ, протянул. Ярослава не взяла, но прочла, куда он указывал пальцем с идеальным ногтем.

— Ваш отец был не так прост, как вам кажется. Кредит оформлен под региональную программу поддержки коневодства. Там есть условие: залоговое хозяйство не может быть ликвидировано или перепрофилировано, пока не пройдет независимую проверку операционной состоятельности. Три месяца. Кто-то должен здесь жить, вникнуть в дело и подтвердить: хозяйство мертво или живо. Если мертво, я забираю землю и сношу все под ноль. Если живо, банк обязан реструктурировать долг, и я остаюсь без участка и без контракта на миллион долларов, который под этот участок уже подписан.

— И кого же пришлют проверять? — спросила Ярослава, уже зная ответ по его лицу.

— Меня, — сказал Артур Вельяминов и впервые почти улыбнулся, одними уголками губ. — Три месяца я ваш постоялец, Ярослава Дмитриевна. Совет директоров решил, что своим глазам доверяют больше, чем вашим отчетам. Так что придется терпеть друг друга до октября.

Где-то за конюшней заржал Вихрь, тонко, тревожно, будто чувствовал, что беда пришла не с той стороны, откуда ее ждали. Ярослава медленно свернула уведомление вчетверо и сунула в задний карман.

Три месяца. Она перебрала их в уме, как перебирают четки. Июль, август, сентябрь. Сенокос, случка, отъем жеребят, ярмарка, подготовка к зиме. Три месяца, в которые она обычно не поднимала головы от работы, а теперь придется поднимать, потому что на каждый ее шаг будет смотреть человек, заранее знающий, чем все кончится.

— Значит, три месяца, — сказала она. — Хорошо. Только запомните одно, господин Вельяминов. Здесь все живое. И оно вас не боится. А значит, и я не боюсь.

Он выслушал это спокойно. Кивнул, как кивают докладчику, сказавшему ожидаемое.

Она повела его в дом.

Дом стоял боком к степи, длинный, приземистый, обшитый досками, крашенными когда-то в синий, а теперь выгоревшими до цвета неба перед дождем. Крыльцо в три ступени, скамья, на скамье эмалированный таз. Над дверью висела подкова, прибитая рогами вверх, и Артур на нее посмотрел.

— Дедова, — сказала Ярослава, поймав этот взгляд. — С первого жеребца, которого он тут поставил на ноги. Она у нас вроде свидетельства о собственности.

— В моей практике такие свидетельства не принимают, — сказал он.

— Знаю. Потому и говорю.

Гостевая комната была в торце, за кухней, с окном в сад. Пол крашеный, шкаф с зеркалом, кровать с шишечками, на стене выцветшая карта района с обведенными карандашом урочищами. Пахло сушеной травой и старым деревом.

Артур поставил чемодан у кровати, огляделся. Ярослава ждала брезгливости и не дождалась. Он смотрел так, будто описывал имущество: окно одно, шкаф один, розетка одна.

— Душ во дворе, — сказала она. — Вода нагревается к вечеру, если день солнечный. Сегодня солнечный. Работники встают в пять. Ужин в восемь, кто опоздал, тот ест холодное.

— Я тоже встану в пять.

— Посмотрим, — сказала Ярослава.

Она вышла, и на кухне ее уже ждал Петрович, привалившись к косяку, с тем выражением лица, с каким смотрят на градусник в холодном апреле.

— Это кто ж такой, Слава.

— Это тот, кто нас купил, Петрович. Целиком, вместе с подковой.

Старик пожевал губами.

— А чего он тут делать будет?

— Смотреть. Три месяца. А потом напишет бумагу, живы мы или нет.

— Живы, — сказал Петрович уверенно, будто это решалось голосованием, и пошел к конюшне.

Ярослава осталась одна в кухне, положила ладони на клеенку и стояла так, пока не отпустило. У нее был свой счет, короткий и злой. Тридцать один год, из них двадцать в седле. Мать в земле два с половиной года, отец полтора. Восемьдесят голов, из них двадцать две матки, из них девять жеребых. Два конюха, один старик и одна она. И долг, который она третий год держала на плечах, как держат крышу подпоркой, зная, что подпорка гнилая.

Она думала, что беда придет с погодой, с ящуром, с ценами на овес. Беда приехала на чистой машине и вежливо попросила показать хозяйство.

К вечеру степь остыла. Солнце легло на горизонт, растеклось, и от каждого столба, от каждой былинки протянулись длинные синие тени. Табун с ближнего выпаса пошел к воде, и земля загудела ровно, глухо, как гудит она только под копытами.

Артур вышел на крыльцо, когда все это происходило. Он переоделся, но переоделся неправильно: светлая рубашка, брюки со стрелкой, ботинки, в которых можно ходить только по асфальту. Постоял. Ярослава наблюдала за ним от коновязи и ждала, что он достанет телефон и станет снимать. Он не достал. Он просто смотрел, и лицо у него было такое, будто он сверяет увиденное с какой-то внутренней ведомостью и находит расхождение.

Потом он спустился и пошел к ней через двор, аккуратно выбирая, куда ставить ногу.

— У вас есть управляющий? — спросил он.

— Есть. Я.

— Главный зоотехник?

— Я.

— Бухгалтер?

— Женщина в райцентре, приходящая. Раз в квартал. Остальное я.

Он кивнул, будто получил подтверждение чему-то заранее известному.

— Ярослава Дмитриевна, давайте сразу договоримся о правилах, чтобы потом не спорить. Я не буду вам мешать. Я не буду лезть в вашу работу. Но у меня есть регламент, и я по нему пойду. Первое: мне нужен доступ ко всему. Конюшни, склады, пастбища, ветеринарные журналы, книги учета. Второе: я буду присутствовать при любых сделках и любых расходах свыше некоторой суммы. Третье, и это главное. Завтра в шесть утра я хочу видеть на этом столе ваши книги за три года. Приход, расход, поголовье по головам, ветеринарные акты, договоры на сено и на овес. Все.

Ярослава смотрела на него молча.

Она думала о жестяной коробке из-под чая, куда отец складывал бумаги. О тетради в клеенчатой обложке, которую он вел своим наклонным почерком до самой весны, когда слег. О том, что после его смерти она вела эту тетрадь два месяца, а потом перестала, потому что были жеребята, был падеж, была зима, и каждый вечер она валилась спать в одежде. О том, что за последний год у нее нет книг. У нее есть память, есть чеки в обувной коробке и есть восемьдесят живых голов, которых она вытянула одна.

Артур ждал, чуть склонив голову. Он умел ждать так, что молчание становилось ответом.

— В шесть, — сказала Ярослава. — Будет.

— Хорошо, — сказал он и пошел в дом.

Она стояла во дворе, пока не стемнело, и смотрела в сторону конюшни, где Петрович гасил свет. Потом пошла на кухню, зажгла лампу и вытащила из комода жестяную коробку с нарисованной пастушкой. Вывалила все на клеенку. Чеки, квитанции, накладные, обрывки с отцовскими каракулями, счета от ветеринара, две повестки из налоговой, конверт с надписью «на зубы, не тратить».

К полуночи клеенка была застелена бумагой в три слоя. Ярослава раскладывала пасьянс из чужих цифр: сено отдельно, овес отдельно, ковка отдельно, ветеринар отдельно. Почерк отца был мелкий и наклонный, с росчерком вниз на последней букве, и от этого росчерка у нее каждый раз коротко тянуло под ребрами. Он писал так, будто торопился к лошадям.

Половица за спиной скрипнула.

Артур стоял в дверях кухни, в рубашке навыпуск, босиком. Волосы влажные, лицо без дневной гладкости, и от этого он казался моложе и хуже отдохнувшим.

— Свет из-под двери, — сказал он. — Думал, забыли погасить.

— Не забыли.

Он посмотрел на стол. Постоял. Ярослава ждала фразы про то, что бухгалтерия так не ведется, и заранее собрала внутри все, чем на эту фразу ответит.

— Вон та стопка, — сказал он вместо этого, кивнув на кучу справа. — Ветеринарные акты. Разложите их не по датам, а по животным. Если акт один на все поголовье, значит, кладите его отдельно, он ничего не доказывает. Проверять будут не хронологию, а то, за каждой ли головой есть след.

Ярослава подняла на него глаза.

— Вы мне помогаете?

— Я вам объясняю, по каким правилам вас будут топить, — ровно сказал Артур. — Это не помощь. Это регламент. Мне нужны сопоставимые данные, а не ваш чемодан памяти.

— Чемодан памяти, — повторила она. — Хорошо сказано. Записать не забудьте.

Он чуть наклонил голову, признавая укол, и ушел. Босые шаги стихли за кухней. Ярослава посидела с минуту, глядя на закрывшуюся дверь, потом сгребла ветеринарные акты и стала перекладывать их по животным. Она злилась на себя за то, что перекладывает.

За окном степь стояла черная и полная звука. Далеко, у лесополосы, вскрикивала ночная птица. В конюшне переступала тяжелая жеребая Забава, и этот звук Ярослава узнавала не ухом, а спиной, как узнают дыхание родного человека в темной комнате.

До шести утра оставалось шесть часов.

## Глава 2. Лопата в углу

К утру степь выстудило ночным ветром, и Артур Вельяминов, привыкший к климат-контролю, спустился к завтраку в свитере, который, судя по складкам, вынули из чемодана впервые.

Ярослава уже сидела за длинным столом, накрытым клеенкой в мелкий цветочек. Перед ней стояли кружка с чаем и стопка бумаг, не его глянцевых, а своих, потрепанных: ведомости, чеки, записи от руки. Она не ложилась. Под глазами у нее лежала синева, а руки пахли пылью старых квитанций.

Он подошел к столу, поставил папку, посмотрел на стопки. Их было девять. По числу его пунктов.

— Овсянка на плите, — сказала она, не поднимая головы. — Кофе нет. Есть цикорий.

— Я привез свой, — он поставил на стол маленькую блестящую машинку, огляделся в поисках розетки.

— Розетка занята инкубатором, — Ярослава наконец подняла глаза. — У нас сейчас цыплята. Они важнее вашего кофе. Так что либо цикорий, либо вода из колодца. Колодец, к слову, тоже входит в ваш актив.

Он молча убрал машинку обратно в сумку. Первое очко она забрала, и оба это поняли.

Артур сел, придвинул первую стопку и начал читать. Читал он быстро, не так, как читают люди, а так, как читают приборы: взгляд шел сверху вниз по листу одним движением, палец переворачивал. Ярослава пила остывший чай и следила за его лицом. Лицо не менялось. Только один раз он остановился, вернулся на страницу назад, прочел что-то дважды и положил лист отдельно.

— Что там? — не выдержала она.

— Ничего страшного, — сказал он. — Договор на сено с прошлой осени. Вы заплатили за двести тонн, приняли сто восемьдесят. Недостача записана вашей рукой, а претензия поставщику не выставлена.

— Кузьмич возил. Он мне сорок лет знаком.

— Это не отменяет двадцати тонн, — сказал Артур и перевернул лист.

После завтрака Ярослава повела его по хозяйству, не из вежливости, а потому что таковы были правила проверки: он должен видеть все. Она шла быстро, в резиновых сапогах, и Артур в своих ботинках за тысячу евро месил грязь следом, стараясь не показать, как ему противно.

— Здесь маточное поголовье, — говорила она, распахивая ворота конюшни. — Двадцать две кобылы, из них девять жеребых. Вот эта, Забава, ходит последним месяцем, ждем к середине сентября. Если вы снесете все под ноль в октябре, как написано в вашей папке, ей и жеребенку идти будет некуда. Это тоже строчка?

Артур остановился у денника. Крупная гнедая кобыла потянулась к нему, обнюхала, ткнулась мягкими губами в ладонь. Он отдернул руку, не с брезгливостью, а с чем-то похожим на растерянность, будто не ожидал, что живое существо может к нему просто так потянуться.

— Я не убийца лошадей, Ярослава Дмитриевна, — сказал он тихо. — Я финансист. Есть разница.

— Для Забавы никакой.

Он записал что-то в телефон, и это разозлило ее сильнее, чем если бы он ударил.

— Что вы там пишете? «Эмоциональное давление со стороны собственника»? — Ярослава шагнула ближе, глаза сузились. — Вы хоть раз в жизни держали что-то, кроме договора? Хоть за что-то отвечали, кроме прибыли?

— Я отвечаю за четыреста человек в компании, — ответил он без выражения. — И за то, чтобы у них была зарплата первого и пятнадцатого. Так что не читайте мне лекций о том, за что можно отвечать.

Они стояли в узком проходе конюшни, лицом к лицу, и между ними колыхался пар от лошадиного дыхания. На секунду Ярослава увидела в его глазах не цифру, а усталость, глухую, застарелую, которую прячут за дорогими часами. И тут же разозлилась на себя за то, что заметила.

Обход занял четыре часа.

Он шел за ней по левадам, по кормокухне, по складу, где под крышей висели связки лука и стояли мешки с овсом, по сеновалу за оврагом, куда свозили первый укос. В шорной он остановился надолго. Пахло кожей, дегтем и мышами, на стенах в три яруса висели уздечки и седла, и у каждого седла лежала своя тряпка.

— Это чье? — спросил он, показав на потертое казачье седло с медными накладками.

— Дедово. На нем не ездят. Оно как подкова над дверью.

— У вас тут много такого, — сказал Артур.

— Какого?

— На чем не ездят, но что нельзя выбросить, — он оглядел стену. — В оценке это идет нулем. А в жизни, я понимаю, не нулем.

Ярослава посмотрела на него внимательно и ничего не ответила.

В полдень Артур ушел на сеновал за оврагом, потому что по его списку там надо было замерить остатки первого укоса. Петрович пошел с ним, взяв двухметровую рейку и моток бечевы.

Меряли долго. Артур считал в блокноте, старик подсказывал, сколько уходит на голову в сутки, сколько сгорает, сколько мыши берут своего.

— А отец ее какой был? — спросил Артур, не поднимая головы от блокнота.

Петрович помолчал, будто взвешивая, стоит ли этому человеку такое отдавать.

— Дмитрий Иванович? Сухой был. Жилистый. Всю жизнь на ногах, — сказал он наконец. — Лошадь понимал лучше, чем человека. Со мной за тридцать лет двух слов лишних не сказал, а как я ногу сломал, он мне за меня же смену тянул полтора месяца и виду не подал.

— От чего умер?

— От жены, — сказал Петрович.

Артур поднял голову.

— Валентина Сергеевна четыре года болела, — старик смотрел мимо, на дальнюю лесополосу. — Он ее в город возил, потом в область, потом еще куда-то дальше. Все продал, что можно, весь заводской табун свел до восьмидесяти голов, а было двести двадцать. Похоронил, вернулся, отработал зиму и слег. Врачи чего-то там писали про сердце. А по мне, так у него внутри просто кончилось.

Он поднял рейку, воткнул в сено, глянул на отметку.

— Ты вот это в свою бумагу впиши, — сказал Петрович спокойно. — Что человек хозяйство не пропил и не проиграл.

— В мою бумагу вписывают цифры, — сказал Артур.

— Ну так и впиши цифру. Двести двадцать было. Восемьдесят стало. Разница и есть Валентина Сергеевна.

Артур ничего не ответил. Он закрыл блокнот, но перед этим Петрович успел заметить, что последнюю строчку он записать так и не записал.

Днем приехал сосед, Кузьмич, на своей громыхающей телеге. Привез сено и новость: банк уже пустил слух по району, что «Дикий Лог» вот-вот пойдет с молотка, и двое работников, испугавшись остаться без места, засобирались уходить.

— Слав, ты пойми, у Гриши трое ртов, — виновато мял шапку Кузьмич. — Он не со зла. Просто когда московские налетают, тут уж кто как спасается.

Ярослава почувствовала, как земля уходит из-под ног. Без Гриши и без второго конюха она не потянет восемьдесят голов. А стоит хозяйству дрогнуть, показать, что оно нежизнеспособно, и Вельяминову даже не придется ничего доказывать. Оно само себя похоронит.

— А от кого слух, Кузьмич?

— Да кто ж его знает. В сельпо бабы говорят, в конторе говорят. Будто из района звонили. — Он помялся. — Слав. А правда, что городской у тебя живет?

— Правда.

— Ну вот. — Кузьмич посмотрел куда-то в сторону, и Ярослава впервые за много лет увидела, что сосед ее жалеет. Это было хуже всего.

Вечером она нашла Гришу у сеновала.

— Уходишь? — спросила прямо.

— Слав, прости. Мне семью кормить. А тут, говорят, все, конец.

— Кто говорит?

Гриша отвел глаза. И тогда за спиной Ярославы раздался ровный голос:

— Никто ничего не говорил.

Артур стоял в дверях сеновала, руки в карманах. Ярослава обернулась, готовая к новой атаке, но он смотрел не на нее, а на Гришу.

— Пока идет проверка, хозяйство работает в обычном режиме, — сказал он. — Это закреплено документально. Зарплаты выплачиваются. Если банк распускает слухи, чтобы обвалить оценку заранее, это против правил, и я это остановлю. Своей подписью, сегодня же. Оставайтесь, Григорий. Даю слово.

— А слово ваше чего стоит? — спросил Гриша, набравшись духу.

Артур подумал секунду.

— Ровно столько, сколько стоит моя подпись под заключением через три месяца, — сказал он. — Если я вру сейчас, значит, совру и там. Тогда вам действительно нет смысла оставаться.

Гриша растерянно перевел взгляд с хозяйки на чужака и обратно. А Ярослава смотрела на Артура так, будто у него внезапно выросла вторая голова.

Когда конюх, бормоча благодарности, ушел, они снова остались вдвоем в синих сумерках.

— Зачем вы это сделали? — спросила она. — Вам же выгодно, чтобы все развалилось. Меньше работы для ваших бульдозеров.

Артур долго молчал, глядя, как первая звезда прокалывает небо над степью.

— Затем, что я приехал забрать землю честно, а не подличать, — сказал он наконец. — Если ваше хозяйство умрет само, я умою руки. Но пока оно живо, я не позволю добить его сплетнями. У меня, представьте, тоже есть правила, Ярослава.

Он впервые назвал ее просто по имени. И это простое имя в его устах прозвучало так неожиданно тепло, что Ярослава на мгновение забыла, что ненавидит этого человека всеми силами. Она отвернулась, злясь на предательскую дрожь под ребрами, и сказала грубее, чем хотела:

— Правила у него.

— Правила, — согласился Артур. — И одно из них такое: я не пишу в отчете того, чего не проверил руками. За три месяца я должен понять, как это хозяйство живет. Не по вашим бумагам. По дню.

— По дню, — усмехнулась Ярослава. — Хотите знать, как оно живет по дню? Хорошо, господин Вельяминов. Завтра в пять утра чистим денники. Двадцать два денника, каждый на подстилке, подстилку менять, желоба выгребать, к семи все должно блестеть, потому что в семь кормежка. Раз уж вы такой честный, приходите. Лопата в углу.

Он посмотрел на нее. В сумерках его лицо было плохо видно, и Ярослава так и не поняла, что оно выражало.

— В углу, — повторил он.

— В левом. Черенок замотан изолентой, чтобы мозоли не так драло. Хотя вам все равно сдерет.

И ушла в темноту, не оглядываясь. А он остался стоять, глядя ей вслед, и на его замкнутом лице впервые за много лет читалось что-то, чему он сам не мог найти строчки в своей папке.

Ночью Артур не спал.

Он лежал на кровати с шишечками, слушая, как в чужом доме ходят чужие звуки: скрип половиц от перепада тепла, шорох в подполе, далекое короткое ржание. В городе он засыпал под ровный гул кондиционера и просыпался от будильника, и между этими двумя гудками не было ничего, что можно было бы запомнить.

Он достал телефон, открыл рабочую почту. Двенадцать писем. Смета, график, справка по земельному аукциону, вежливое напоминание из юридического отдела. Он ответил на восемь и заметил, что не помнит, что писал в первых трех.

Потом он сделал то, чего не делал давно: открыл фотографию, которую таскал за собой много лет, сам не зная зачем. Отсканированный снимок, зернистый, с обломанным уголком. Двор, дощатый забор, коровы за забором. Мальчишка лет девяти сидит на алюминиевом бидоне и щурится на солнце. За его спиной стоит широкоплечий человек в кепке и держит руку на мальчишкином плече.

Артур смотрел на снимок минуту. Потом закрыл и положил телефон экраном вниз.

В пять утра Ярослава вышла в конюшню, на ходу натягивая рабочую куртку.

В проходе было темно, только под потолком горела одна лампа в железной сетке. Двадцать два денника дышали в темноте. Она дошла до левого угла, где у стены стоял инвентарь, протянула руку, и рука взяла пустоту.

Лопаты не было.

Ярослава замерла. Потом медленно повернула голову.

В третьем деннике справа кто-то работал. Слышно было, как скребет по бетону железо, как шуршит выгребаемая подстилка, как тяжело дышит человек, не привыкший к этой работе. Она подошла и посмотрела через жердь.

Артур, в старом ватнике Петровича поверх своей рубашки, выгребал навоз. Делал он это неправильно, слишком коротким замахом, надрывая поясницу, и было видно, что через полчаса он не разогнется. Ладони он замотал в тряпку, но тряпка уже сползла, и на правой ладони, у основания пальцев, вздулась и лопнула первая мозоль.

Он поднял голову и увидел ее.

— Пять часов, — сказал он, тяжело дыша. — Я, кажется, начал раньше. Не спалось.

— Вы черенок неправильно держите, — сказала Ярослава.

## Глава 3. Обрыв

К девятому дню у Артура Вельяминова были две руки, которых он не узнавал.

Ладони задубели, на правой поперек легла темная полоса от черенка, ногти он больше не подпиливал. Он вставал в пять, чистил четыре денника, потому что больше не успевал, и уходил умываться под холодную струю во дворе, а потом садился за стол и работал с бумагами до полудня. Ярослава наблюдала за этим искоса, не показывая вида, и раздражалась все сильнее, потому что не могла подобрать этому названия. Городской, который каждое утро берет лопату, не укладывался ни в одну из ее готовых мыслей о городских.

Он не жаловался. Ни разу. И это тоже раздражало.

— Он вас изучает, — сказал ей Петрович на седьмой день, набивая трубку. — Не хозяйство. Вас.

— Пусть изучает. Изучит и уедет.

— Ага, — сказал Петрович и больше ничего не добавил, но пошел вычесывать Дымка с таким видом, будто выиграл спор.

На восьмой день заехал Кузьмич, привез два мешка комбикорма и разговор.

— Слав, тут Богдан про тебя спрашивал, — сказал он, стоя у телеги и не глядя на нее. — В сельпо. Как, мол, она там, тянет ли. Я говорю, тянет. А он: долго не потянет.

— Пусть спрашивает, — сказала Ярослава.

— Он еще спросил, кто у тебя живет.

Она подняла на соседа глаза.

— И что ты сказал?

— Что городской по бумагам. — Кузьмич завозился с супонью. — Он аж в лице переменился, Слав. Я его сколько знаю, а такого лица не видал.

Ярослава молча взяла мешок и понесла в кормокухню. Про Богдана Стрельцова она думать не хотела вообще, потому что каждая мысль о нем упиралась в одно и то же место, где ей было тесно и стыдно: он был рядом всю ее жизнь, он был удобным решением всех ее бед, и именно поэтому от него надо было держаться подальше.

Гроза пришла на девятый день, из тех, что рождаются в степи внезапно, копят духоту с полудня, а к вечеру обрушивают на землю все разом.

Ярослава почувствовала ее еще утром, по тому, как нервничали лошади, как низко ходили ласточки над манежем. Воздух с обеда стоял стеклянный, тяжелый, кузнечики замолчали разом, будто их выключили. К шести небо на западе набухло чернильной тьмой, и первый порыв ветра пронесся по двору, срывая с веревки белье и хлопая незакрытыми ставнями.

— Загоняем всех! — крикнула она конюхам. — Табун с дальнего выпаса в первую очередь!

Двор мгновенно стал похож на палубу. Гриша тащил ворота, Петрович гнал маток, где-то кричали куры, ветер нес по земле клочья сена и опрокинул пустое ведро, которое покатилось с грохотом до самой коновязи.

Артур вышел на крыльцо с ноутбуком под мышкой и остановился, глядя на черную стену, идущую с запада.

— Что делать? — крикнул он.

— В дом! — не оборачиваясь, крикнула Ярослава. — И окна закройте, все! С той стороны выбьет!

Дальний выпас был за оврагом, у старой лесополосы. Там ходил молодняк, два десятка голов, и среди них Вихрь, которого она две недели приучала к воле. Пока Петрович с Гришей заводили маток, Ярослава вскочила на своего верного мерина Дымка и погнала к оврагу. За спиной уже полыхнуло, и через несколько секунд степь вздрогнула от удара грома.

Дождь догнал ее на полдороге. Он шел стеной, слева направо, и был не водой, а чем-то плотным, живым, бьющим по плечам. Дымок шел ровно, прижав уши, и Ярослава чувствовала под собой его спокойное упрямство и держалась за него, как держатся за поручень.

Она думала об одном: успеть до того, как молния ударит в лесополосу. Лошадь не боится дождя. Лошадь боится вспышки и запаха гари, и, испугавшись по-настоящему, она бежит не туда, где спасение, а туда, где пусто, и в этой пустоте у нее под ногами овраг.

Молодняк метался у изгороди, обезумев от близких молний. Ярослава спрыгнула, распахнула ворота загона, засвистела условным свистом, и лошади, узнавая ее, потянулись в проход. Одна за другой, темные тени под секущим ливнем. Она считала: пятнадцать, шестнадцать, семнадцать.

Вихря не было.

Молодой жеребец, самый пугливый, проломил жердь в дальнем конце и ушел туда, к оврагу, где под дождем уже вскипал мутный поток. Ярослава увидела его силуэт на краю обрыва: конь бился, поскальзываясь на размокшей глине, задние ноги уходили в пустоту.

Она не думала. Бросила повод Дымка и побежала вниз по склону, скользя, падая, поднимаясь. Дождь бил в лицо, молнии выхватывали из темноты то оскаленную морду коня, то черную воду внизу. Она ухватила Вихря за недоуздок, повисла, потащила на себя, уговаривая сорванным голосом, и глина под ее ногами поехала. Мир качнулся. Ярослава почувствовала, как теряет опору, как земля выскальзывает, и в этот миг чья-то рука жестко перехватила ее запястье.

— Держись!

Артур. Без пиджака, в промокшей насквозь рубашке, он лежал на самом краю обрыва, вцепившись одной рукой в корень старой ивы, другой в нее. Лицо перекошено от натуги, вода течет по щекам, но глаза живые, отчаянные, совсем не те, что мерили ее хозяйство ценой.

— Коня! — прохрипела она. — Сначала коня, я держусь!

— С ума сошла? Сначала ты!

— Это моя жизнь, а не ваша строчка! Тяни коня!

Он выругался, грязно, совсем не по-московски, и сделал единственное, что мог: рванул их обоих разом, вложив в это движение все, что в нем было. Корень ивы затрещал. На одну бесконечную секунду они втроем, женщина, мужчина и обезумевший конь, повисли над черной водой, связанные в один узел из мышц, страха и упрямства.

А потом Вихрь нашел копытом опору. Дернулся вверх, выволок за собой Ярославу, а та, не разжимая пальцев на запястье Артура, вытащила и его. Все трое рухнули в жидкую грязь на кромке обрыва, задыхаясь, дрожа, живые.

Гроза уходила на восток так же внезапно, как пришла. Вихрь, отфыркиваясь, отбежал к остальным. А Ярослава и Артур остались лежать рядом, глядя в очищающееся небо, и между ними не было уже ни папки, ни долга, ни миллиона долларов, только два колотящихся сердца.

— Ты, — она приподнялась на локте, откинула с лица мокрые волосы. — Ты полез за мной. В обрыв. В своей рубашке за двадцать тысяч.

— За пятнадцать, — выдохнул он и вдруг засмеялся, хрипло, недоверчиво, будто сам не узнавая этот звук. — И это была плохая инвестиция. Рубашке конец.

— Как ты вообще тут оказался?

— Пешком, — сказал он. — Ваш Петрович сказал, что вы одна поехали к оврагу. Я решил, что это глупо. И пошел. Оказалось, три километра по степи в грозу это дольше, чем кажется.

Ярослава смотрела на него, грязного, растрепанного, впервые за девять дней настоящего, и чувствовала, как внутри рушится последняя стена, которую она так старательно держала. Он поднял руку, осторожно, будто боясь спугнуть, убрал прилипшую к ее щеке прядь. Пальцы у него дрожали. И расстояние между ними становилось все меньше, и степь замерла, и даже гром притих, ожидая.

Пронзительно, резко, чужеродно завибрировал в мокром кармане его брюк телефон.

Артур замер. Отстранился. Достал аппарат, по экрану ползли капли, но имя высвечивалось ясно, и Ярослава, лежа рядом, прочла его тоже.

«В. А. Соломин».

Он поднялся резко, будто его выдернули из одной жизни в другую. Отошел на несколько шагов, к самой кромке, и прижал телефон к уху. И голос его снова стал тем, прежним, ровным, гладким, застегнутым на все пуговицы.

— Виктор Аркадьевич. Слышу вас плохо, тут гроза прошла... Нет, оценку я еще не подписал. У меня по регламенту три месяца.

Ярослава медленно села в грязи. Холод, не имеющий отношения к дождю, пополз по спине. Она видела только его спину и слышала только его половину, но по тому, как эта спина каменела, читала все.

— Что значит «покупатель не будет ждать три месяца»? — сказал Артур. — Мы так не договаривались. Условие прописано в кредитном деле, его не я придумал.

Пауза. Далеко на востоке беззвучно полыхнуло.

— Двадцатого сентября, — повторил он ровно. — То есть вы сдвигаете срок на две недели и хотите акт с оценкой к этому числу. Хорошо. Я услышал.

Еще пауза, длиннее.

И вдруг Артур обернулся. Посмотрел на нее, на Ярославу, сидящую в грязи у края обрыва, еще живую от его руки.

— Виктор Аркадьевич, повторите, — сказал он в трубку, и голос у него стал очень внимательный, очень тихий. — Какое обеспечение? В деле нет физического лица. Там залог земли, и все.

Ярослава не слышала, что говорили в трубке. Она видела, как у него дернулась щека.

— Поручитель, — сказал Артур. — Отвечает всем личным имуществом. Хорошо. Назовите фамилию.

Он слушал. Дождь кончился совсем, и в наступившей после грозы тишине было слышно, как внизу, в овраге, оседает вода.

— Загорная Ярослава Дмитриевна, — произнес Артур.

Он сказал это не в трубку. Он сказал это ей, глядя ей в лицо, и Ярослава увидела, как из его глаз уходит все, что появилось там за последние полчаса, и остается одна голая, холодная работа мысли.

— Что? — сказала она. — Что вы сказали?

Он поднял ладонь: подожди.

— Я понял вас, Виктор Аркадьевич. Да. Двадцатого. Всего доброго.

Он опустил телефон. Постоял, глядя не на нее, а куда-то поверх ее головы, в темнеющую степь.

— Артур.

— В кредитном деле, которое мне отдали, поручителя нет, — сказал он ровно. — Ни в договоре, ни в описи. Я его читал четыре раза, я читаю такие бумаги профессионально. А в том экземпляре, который лежит у Соломина, поручитель есть. Физическое лицо. Отвечает всем имуществом, включая то, что не в залоге. Дом. Табун. Все.

— Я ничего не подписывала, — сказала Ярослава. Голос вышел чужой. — Слышишь? Я в жизни не подписывала ни одной банковской бумаги. Отец не пускал меня к этому, он говорил: не твоя забота.

— Я слышу, — сказал Артур.

Он присел рядом с ней на корточки, на самом краю обрыва, и вода в его волосах уже не блестела, потому что стемнело.

— Ярослава. Когда вы в последний раз были в городе, в банке? В любом. Хоть за справкой.

Она думала долго.

— Три года назад. Может, четыре. Меня туда не тянет.

— А документы ваши где лежат? Паспорт.

— В комоде. Где всегда.

— Кто к нему имел доступ?

— Отец. Я. — Она осеклась. — Ты хочешь сказать...

— Я пока ничего не хочу сказать, — оборвал он. — Я хочу увидеть бумагу.

Он поднялся, отряхнул ладони, и Ярослава заметила, что правая у него разодрана поперек и что кровь идет уже давно, а он этого не замечает.

Вихрь стоял в трех шагах и смотрел на них обоих. Мокрый, дрожащий, с прилипшей к бокам гривой. Он подошел сам, ткнулся мордой Артуру в плечо и остался стоять так, тяжело дыша ему в шею.

— Веди коня, — сказала Ярослава, вставая. — До дома три километра.

Они пошли вверх по склону, скользя в глине.

— Артур, — сказала она на середине подъема, не оборачиваясь. — Скажи мне одну вещь. Если этой подписи не должно быть, а она есть, то что это значит?

Он ответил не сразу.

— Это значит, что кто-то очень заранее решил, что вы должны потерять не только землю, — сказал он. — И у меня в машине лежит копия договора. Мы вернемся и посмотрим на нее сегодня же ночью.

## Глава 4. После грозы

Степь еще дышала грозой, когда они выбрались наверх.

Ярослава лежала на боку в мокрой траве, вцепившись пальцами в глину, и не могла заставить себя встать. Внизу, в овраге, куда полчаса назад ее саму едва не утянула желтая вода, стоял Вихрь, самый пугливый из всех ее жеребцов, тот, кого чужой человек не мог погладить и за год, и теперь этот Вихрь тыкался мордой в плечо Артура, будто в родного.

— Тихо, тихо, — хрипло сказал Артур. — Стой. Все.

Он держал повод одной рукой. Вторую прижимал к груди, и Ярослава увидела, как по запястью ползет темная нитка. Не грязь. Кровь.

— Дай сюда. — Она поднялась наконец, качнулась. Ноги держали плохо. — Руку дай.

— Ничего.

— Дай, я сказала.

Он разжал ладонь. Кожа была вспорота поперек, от корня той самой ивы, за который он схватился, когда ее саму сорвало в поток. Тогда он не сказал ни слова. И сейчас смотрел на свое разодранное мясо так, будто это чужая ведомость, где кто-то ошибся в цифре.

— Идти можешь? — спросила она.

— Могу.

— Тогда пошли. Дорогу сейчас развезет так, что до утра не выберешься.

Они шли к дому молча, ведя коня в поводу, и степь вокруг стояла синяя, промытая, злая. Гроза ушла к горизонту и там еще ворочалась, вспыхивала беззвучно. От земли поднимался тяжелый, живой запах полыни, конского пота и мокрой пыли. Ярослава чувствовала, как под рубашкой стынет ледяная вода, и не чувствовала холода. Внутри было пусто и звонко, как бывает после того, как смерть прошла совсем рядом и передумала.

Он вытащил ее. Городской, в своих дурацких лаковых ботинках, которые теперь можно было выбросить, вытащил и молчал об этом.

Это злило ее больше всего.

По дороге они не сказали друг другу ни слова о поручителе. Оба несли это молча, каждый со своей стороны, как несут вдвоем тяжелое и неудобное, стараясь не задеть.

В доме было темно и пахло вчерашним хлебом. Она зажгла свет, и желтая лампа выхватила их обоих, двух мокрых, забрызганных глиной людей, с которых текло на половицы.

— Раздевайся, — сказала она и сама услышала, как это прозвучало. — Куртку. Не голым же тебя оставлять. Петрович тебе рубаху даст.

Артур усмехнулся уголком рта, но послушался. Стянул пиджак, и тот шлепнулся на пол мокрой тряпкой, этот его пиджак, что стоил, наверное, как ее жеребенок. Ей вдруг стало почти смешно.

Она усадила его за стол под лампу, принесла таз, чистую тряпицу, пузырек с перекисью и старую бутыль с настойкой, на которой еще отцовой рукой было выведено «зверобой». Села напротив. Взяла его руку в свои.

И вот тут пальцы у нее дрогнули.

Ладонь у него была холодная, тяжелая, с длинными жесткими сухожилиями. Не рука белоручки, как она решила в первый день. И мозоль у основания пальцев, свежая, недельная, лопнувшая и подсохшая, была уже не городская мозоль. Порез шел через всю ладонь, глубокий, с забившейся глиной, и когда она полила его перекисью, он зашипел белой пеной, а Артур не дернулся. Только сжал зубы так, что на скуле проступил желвак.

— Больно же, — сказала она тихо, почти обвиняя.

— Терпимо.

— Все у тебя терпимо. — Она промокала рану, стирала глину по краю, и он смотрел не на руку, а на нее. Она чувствовала этот взгляд кожей, как жар от печи. — Не смотри так.

— Как?

— Как оценщик.

Он помолчал.

— Я не оцениваю, — сказал он наконец. И это прозвучало странно, будто он сам удивился своим словам.

Она забинтовала ему ладонь, туго, крест-накрест, как учил отец перевязывать бабки лошадям. Завязала узел. И не отпустила сразу. Держала его перевязанную руку в своих, и между ними стояло то, о чем оба молчали: обрыв, желтая вода, его пальцы на корне ивы, ее вес на его руке. Вся ее упрямая, гордая жизнь повисла тогда на одном чужом человеке, и он не разжал руку.

— Зачем ты полез? — спросила она, не поднимая глаз. — Ты же приехал это все снести. Я тебе строка в договоре. Пусть бы утонула строка.

Артур долго не отвечал.

— Не знаю, — сказал он. И это было честнее всего, что он говорил за девять дней.

Потом он отнял руку, встал и вышел под дождь без куртки. Вернулся через минуту с мокрой кожаной папкой. Положил на клеенку, раскрыл, вытащил прошитую пачку листов в файле и придвинул лампу ближе.

— Смотри сюда, — сказал он. — Это заверенная копия кредитного дела. Та, что выдали мне. Оглавление, опись вложений. Раз, два, три, четыре. Договор займа, график, дополнительное соглашение, договор залога. Больше ничего.

Ярослава наклонилась над столом. Волосы у нее еще текли, и капли падали на бумагу.

— Тут нет поручительства, — сказала она.

— Нет. Ни в описи, ни в теле договора. Пункт про обеспечение есть, обеспечение указано одно: земельный участок. — Он перевернул лист, ткнул. — А человек, который платит мне зарплату, час назад сказал мне, что поручитель есть и что зовут его так же, как тебя.

— Может, он ошибся.

— Виктор Аркадьевич не ошибается в фамилиях, — сказал Артур. — Он ими торгует.

Она села напротив, обхватив кружку с остывшим чаем.

— И что теперь?

— Теперь я хочу увидеть отцовский экземпляр. У заемщика всегда остается свой. Он где-то у вас, в доме, если отец его не выбросил.

— Не выбросил, — медленно сказала Ярослава. — Он ничего не выбрасывал. У него была коробка. Жестяная, из-под чая.

Она посмотрела на комод, потом на свои руки, потом на окно, где ветер снова гнал дождь по стеклу.

— Не сегодня, — сказала она. — Я не могу сегодня. Я его почерк сейчас не выдержу.

Артур закрыл папку.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра.

За окном опять зашумело, вернулся дождь, ровный, обложной. Она встала, отняла руку слишком резко, будто обожглась.

— Дорогу размыло. Оставайся в горнице, там теплее.

Ночью она не спала.

Лежала, слушала, как дом скрипит под дождем, как в конюшне переступает Забава, гнедая, тяжелая уже, жеребая. Считала дни до срока, до цифры, которую ей нечем закрыть. И сквозь эти цифры, сквозь дождь, из-за стены донесся голос.

Он говорил во сне.

Сначала неразборчиво, потом отчетливее, коротко, рвано, будто спорил с кем-то, кого давно нет.

— Не надо... отца... отобрали... — Пауза. Тяжелое дыхание. — Все отобрали... я верну...

Ярослава лежала, не дыша.

Этот холодный, собранный человек, что мерил ее землю взглядом кассира, там, во сне, был мальчишкой, у которого что-то отняли. И «отобрали» он выговаривал так, как она сама, наверное, выговаривала бы «Дикий Лог», если бы кто-то залез к ней в череп ночью.

Она натянула одеяло до подбородка и до рассвета смотрела в темный потолок, и злость на него куда-то делась, а на ее место пришло что-то тяжелее и опаснее. Жалость. И еще что-то, чему она не давала имени.

Артур проснулся от собственного телефона.

Серый рассвет, чужая горница, запах сена и зверобоя. Ладонь под бинтом горела. Он не сразу вспомнил, где он, и это само по себе было тревожно: он всегда помнил, где он и сколько это стоит.

Экран светился знакомым именем. Соломин.

Он вышел на крыльцо, чтобы не разбудить дом. Степь стояла в тумане, серебряная, вымытая, и от нее пахло так, что ломило в груди.

— Виктор Аркадьевич.

— Артур. — Голос в трубке был теплый, бархатный, как всегда. Соломин умел говорить так, будто наливает тебе дорогого коньяка. — Ну что, отдыхаешь на природе? Коров считаешь?

— Лошадей.

— Тем более. — Смешок. — Слушай, время. Сроки горят, а я не люблю, когда горит не там, где я поджег. Двадцатого сентября, я тебе вчера сказал, мне нужен финальный отчет по сносу. Акт, оценка, график. Все. Заходим на площадку в ноябре, там уже люди, техника, деньги плачены. Ты меня понял?

— Понял. Виктор Аркадьевич, у меня вопрос по описи дела.

— Задавай.

— В моем экземпляре нет договора поручительства. А вы вчера назвали поручителя.

Пауза была короткая, но она была.

— Значит, в твоем экземпляре его нет, а в банковском есть, — сказал Соломин легко. — Бумаги, Артурчик, дело живое. Что-то подшили, что-то досняли. Я тебе пришлю. Ты не забивай себе голову описями, у тебя другая задача. Твоя задача написать, что объект мертвый. Он же мертвый?

Артур смотрел на туман. На черные силуэты лошадей, что проступали в нем, как во сне. И он сам это заметил, поймал себя, как ловят вора за руку: он медлил. Впервые за восемь лет работы на Соломина он не сказал сразу «да, к сроку будет».

Секунда. Две.

— Артур? — В бархате прорезалась сталь. — Я тебя не слышу.

— Я приехал девять дней назад, — сказал Артур. — Я пока ничего не написал.

— Вот и умница, что не написал раньше времени. Пиши вовремя.

Он убрал телефон. Постоял. Рука под бинтом дергала болью в такт сердцу, и он поймал себя на том, что не может вспомнить, зачем все это. Миллион. Проект. Он говорил эти слова девять дней и вдруг перестал их чувствовать.

На кухне уже топилась печь.

Ярослава стояла к нему спиной, у стола, и он увидел на подоконнике свою кофе-машинку, ту, что он приволок с собой в первый день, дорогую, никелированную, чужую здесь, как он сам. Стояла нетронутая.

А перед его местом Ярослава поставила кружку. Простую, щербатую. От кружки шел пар и незнакомый, теплый, землистый запах.

— Что это? — спросил он.

— Цикорий. — Она не обернулась. — Кофе твоего у нас нет и не будет. А это пей. Согреет.

Он помнил, как в первый день сказал ей что-то про кофе, про то, что цикорий это горелая земля в кружке. Помнил, как она сузила глаза. Сейчас она поставила перед ним эту самую горелую землю, и это был не жест гостеприимства. Это было что-то другое. Проверка. Или мир. Маленький, на одну кружку.

Артур сел. Взял кружку перевязанной рукой. Отпил.

Горько, странно, с темной сладковатой ноткой на дне. Не кофе. Совсем не кофе.

Он выпил все, молча, до дна. И поставил пустую кружку на стол осторожно, как ставят точку.

Ярослава наконец обернулась. Посмотрела на пустую кружку, потом на него. И в ее резком, земном лице что-то дрогнуло, так, что он опустил глаза первым.

— Спасибо, — сказал он.

Она открыла рот, чтобы огрызнуться по привычке, и не огрызнулась.

— Он звонил, — сказала она вместо этого. Не спросила. — Я слышала с крыльца.

— Звонил.

— И что?

— Он сказал, что бумаги дело живое. — Артур повертел пустую кружку. — Это фраза, которую говорят, когда бумагу дописали позже. Я двадцать лет слышу такие фразы, Ярослава. Обычно я сам их и говорю.

В этот момент телефон зазвонил снова. Соломин. Артур глянул на экран и, сам не понимая зачем, включил громкую связь, может быть, чтобы не выходить из этой теплой кухни, из этого хрупкого перемирия.

И бархатный голос вошел в дом, растекся по половицам, добрался до печи.

— Да, кстати, Артур, — сказал Соломин мягко, почти ласково, и от этой ласки у Ярославы по спине пошел холод. — Забыл добавить. Ты там не привыкай к деревенскому воздуху. Двадцатого я жду тебя в офисе с актом. Если акта не будет, я выеду сам и закрою вопрос на месте. И тебе, Артур, это очень не понравится.

Щелчок. Тишина.

Ярослава стояла у печи, и пар от ее собственной кружки поднимался к лицу, а она этого не замечала. Она смотрела на Артура. Артур смотрел на телефон.

— Двадцатое, — сказала она наконец. — Сегодня четырнадцатое июля.

— Двадцатое сентября, — поправил Артур. — У нас два месяца и шесть дней.

Он поднялся, отнес кружку в мойку и вымыл ее сам, неумело, левой рукой.

— Неси коробку, — сказал он. — Жестяную. Сегодня вечером, как управишься со скотиной. И скажи Петровичу, чтобы никому в округе ни слова, что мы копаем в бумагах. Ни в сельпо, ни соседям, никому.

— Почему?

— Потому что где-то там, за туманом, — сказал Артур, — уже собирается в путь человек, который улыбается, когда режет.

## Глава 5. Цена подписи

К вечеру дорогу подсушило, но Артур не уехал.

Он и не собирался уезжать, у него было еще два месяца по регламенту, и все же он поймал себя на том, что весь день считает часы до темноты. Днем он объехал с Гришей дальние левады, замерил травостой, переписал номера на бирках у молодняка и внес в таблицу тридцать одну строчку. Работа была честная и бессмысленная одновременно, потому что думал он не о ней.

Вторая половина его мыслей сидела сейчас напротив, за столом, под желтой лампой, и разбирала бумаги.

Ярослава вытащила из старого комода жестяную коробку из-под чая, облупленную, с нарисованной пастушкой. В ней отец держал все: ведомости, чеки, квитанции, записки самому себе на обрывках. Она вывалила это на клеенку, ту самую клеенку в мелкий цветочек, на которой девять дней назад Артур впервые увидел потрепанные бумаги «Дикого Лога» и мысленно поставил на них крест.

— Он мне никогда толком не говорил, — сказала она, не поднимая головы. Пальцы перебирали желтые листки. — Про долг. Отмахивался: разберемся, дочка, не твоя забота. А потом слег, и уже не разберешься.

— Сколько ему было?

— Пятьдесят девять. — Она хмыкнула горько. — Степняки долго не живут. Сгорают, как трава.

Артур молчал. Он привык к бумагам как хирург к телу, без жалости, по существу. Но здесь, под этой лампой, чужая жизнь лежала перед ним в квитанциях, и он поймал себя на том, что боится к ним прикоснуться.

— Дай мне, — сказал он все же. — Я быстрее разберу. Это я умею.

Она вскинула на него глаза, резко, недоверчиво.

— Ты приехал это отобрать. С чего мне пускать тебя в отцовы бумаги?

— С того, — сказал он ровно, — что я вижу в них то, чего не видишь ты. Хочешь драться, надо знать, чем.

Секунду она держала его взгляд. Потом молча подвинула ему половину вороха.

Они работали при лампе долго. За окном стемнело, Петрович затопил в конюшне, где ждала своего часа Забава, и по двору иногда простукивали копыта. В доме было тихо, только шелестела бумага да потрескивал фитиль.

Артур разложил перед собой три кучи. В первую он клал все, что подписано отцом. Во вторую то, что подписано кем-то из банка. В третью то, что вообще не подписано, а просто лежало.

— Зачем ты их сортируешь по подписям? — спросила Ярослава.

— Потому что бумага без подписи ничего не весит, — сказал он. — А подпись это единственное место в документе, где остается человек. Все остальное печатает машина.

Ярослава читала медленно, шевеля губами над отцовыми каракулями. Сено, овес, ветеринар, ковка, налог, страховка. Обычная кровь хозяйства, понемногу, отовсюду, до последней копейки. И вдруг ее палец остановился.

— Артур.

Он поднял голову.

Она держала сложенный вчетверо лист, плотный, не то что отцовы обрывки. Официальный. Договор.

— Вот. — Голос у нее сел. — «Договор займа под залог земельного участка». Отец занял. У них. — Она прочла название: длинное, глухое, из тех, за которыми не видно человека. Но Артур это название знал наизусть. Одна из структур Соломина. — Он занял... — Она вела пальцем по строкам, и лицо у нее каменело. — На лечение. Тут написано: целевое. «На оплату медицинских услуг».

Она замолчала.

— Мать, — сказала она наконец, совсем тихо. — Это на маму. Она четыре года. Он все продал, что мог. Табун почти весь свел. А потом, значит, пошел и занял. Под землю. Чтобы еще месяц ее продержать.

Артур смотрел, как у нее дрожат ноздри, как она держит себя за горло, не плачет, гордая, но горло держит.

— Не удержал, — сказала она. — Мама все равно ушла. А долг остался. И земля осталась в залоге. И он мне ни слова.

— Он тебя жалел.

— Он меня не спросил. — Она положила лист на стол ладонью, будто придавила. — Знаешь, что самое обидное? Я бы согласилась. Я бы сама эту землю в банк отнесла, если бы он спросил. Мама была важнее земли. А он решил все один и потом еще полтора года носил это в себе и молчал, и умер с этим. Вот за что я на него злюсь, Артур. Не за долг. За то, что он не дал мне выбрать.

Артур молчал, потому что понимал: тут отвечать нельзя.

И в этот момент второй лист выскользнул из договора, подшитый к нему, приложение. Ярослава подняла его машинально. Пробежала глазами. И вдруг застыла, так, что Артур подобрался.

— Что?

— Поручитель, — сказала она странным голосом. — Тут поручитель. Второй подписант. Я.

— Ты.

— Я. — Она подняла на него белое лицо. — Загорная Ярослава Дмитриевна. Моя подпись. Дата. — Она сглотнула. — Артур. Я этого не подписывала.

— Может, отец...

— Ты не понял. — Она положила лист на стол, разгладила дрожащей рукой. — Я не подписывала. Никогда. Меня даже в районе в тот день не было. Смотри на дату. В эту дату я гнала молодняк на летник, за сто верст, к Черной балке. Мы там стоим по три недели, там связи нет, там ничего нет, кроме воды и травы. Со мной шли Гриша и покойного Селиванова сын. Они подтвердят, и в ветстанции есть отметка о перегоне, ее без бумаги не сделаешь. Я физически не могла в этот день быть в городе. А тут моя фамилия, мое имя. И подпись. Только... — Она вгляделась. — Только это не моя рука. Похоже. Но не моя. Я свою знаю.

Артур подтянул лист к себе. Наклонил под лампу.

И включился, тот самый, цепкий, холодный оценщик, но теперь этот взгляд работал на нее, а не против.

— Подпись поручителя, — проговорил он. — Смотри. Нажим ровный, без отрыва. Так расписываются, когда копируют, медленно, чтоб не соврать линию. Живая подпись рвется, гуляет. Эта срисована. — Он отложил ее, взял договор. — Теперь дата. Тело договора весна. А приложение с поручительством датировано тем же днем. Но чернила другие. И бланк приложения новее, посмотри на шрифт реквизитов внизу, они этот бланк сменили позже, я такие видел. Печать смещена. Это подшили потом. Задним числом.

Ярослава сидела неподвижно.

— Значит, отец меня в поручители не ставил, — сказала она медленно. — Меня туда вписали. После.

— Похоже на то. Найди мне свой паспорт.

Она принесла паспорт из комода. Артур раскрыл его, посмотрел на страницу с подписью, положил рядом с приложением и подвинул лампу.

— Вот, — сказал он. — Твоя настоящая подпись идет вверх и обрывается. У тебя рука сильная, ты дожимаешь последний штрих и отрываешь резко. А тут его аккуратно довели до конца и закруглили. Тот, кто рисовал, боялся выйти за линию. Так пишут, когда срисовывают с образца.

— С какого образца?

— С этого самого паспорта, — сказал Артур. — Или с копии. Ты когда-нибудь оставляла копию паспорта в банке?

Ярослава подумала.

— Один раз. Три года назад. Отец попросил снять копию и отвезти в отделение, для программы этой, для поддержки коневодства. Сказал, требуют документы всех членов хозяйства.

— Он сказал или они сказали?

Она открыла рот и закрыла.

— Не помню, — сказала она глухо.

Он не остановился. Уже не мог. Разложил перед собой договор, график платежей, дополнительное соглашение и пошел по цифрам, как гончая по следу. Ярослава смотрела, как меняется его лицо: как из вежливой маски проступает злость, настоящая, профессиональная злость человека, который видит нечистую работу и не может ее терпеть.

— Ставка, — сказал он. — Смотри на ставку. Тело займа вот. А эффективная, с учетом вот этих... — он ткнул пальцем, — комиссий, за обслуживание, за реструктуризацию, штрафных за просрочку, которые набежали за то время, пока отец болел и платить было некому... — Он поднял глаза. — Ярослава. Долг раздут. Сильно. Реальная сумма, что он взял, вот эта, нижняя. А то, что с тебя требуют закрыть к двадцатому сентября, почти вдвое больше. Половина этой цифры не деньги. Половина этой цифры воздух.

Он перевернул еще один лист и вдруг замер.

— Постой, — сказал он.

— Что.

— Дополнительное соглашение об увеличении суммы займа. Вот оно. Здесь второй транш, вот эта сумма, она и есть основная. И подпись твоего отца. — Он придвинул к себе одну из ведомостей, потом другую, потом квитанцию из ветстанции, и разложил их веером. — Смотри сюда. Вот его подпись в мае позапрошлого года. Вот в июне. Вот в июле. Один и тот же росчерк вниз на последней букве, ты сама говорила, он всегда так писал, будто торопился. А теперь смотри на допсоглашение.

Ярослава посмотрела.

Росчерка не было. Была ровная, аккуратная закорючка, похожая, но остановившаяся не там.

— Дата, — сказал Артур. — Сентябрь позапрошлого. Ярослава, в сентябре позапрошлого года твой отец где был?

— В больнице, — сказала она. — Он лег в августе и до ноября не вставал. Он ложку не держал. Я его с ложки кормила.

Тишина стояла в кухне такая, что было слышно, как на дворе Забава переступила и вздохнула.

— Тогда это не он, — сказал Артур.

Он замолчал.

И вот тут, в этой тишине, Артур оказался ровно там, где не хотел оказаться.

Потому что все вставало на места слишком чисто. Долг раздут структурой Соломина. Второй транш, из которого выросла вся неподъемная сумма, подписан за лежачего человека чужой рукой. Поручительство подделано, чтобы петля затянулась не только на отце, которого уже нет, но и на ней, живой. Срок двадцатое сентября, дедлайн, который Соломин гнал по телефону тем самым бархатным голосом. Проект на миллион, под который надо расчистить эту землю. Все сходилось в одну точку, и точка эта была не случайной невезухой разорившегося степняка. Это была работа. Аккуратная, холодная, спланированная работа, чтобы заранее сделать так, чтобы «Дикий Лог» не смог расплатиться никогда, чтобы земля упала в руки сама, как перезрелое яблоко.

И он, Артур, был рукой, которую подставили под это яблоко.

Он мог промолчать.

Это была его мысль, трезвая, ясная, из прежней жизни. Промолчать. Свести отчет. Закрыть контракт. Забрать миллион, забыть степь, забыть щербатую кружку с цикорием, забыть, как ее вес висел на его руке над желтой водой. Промолчи, и все, что ты строил восемь лет, останется цело.

Он посмотрел на нее.

Она сидела над отцовыми бумагами, над своей поддельной подписью, над мертвой матерью, сведенной в графу «медицинские услуги», прямая, гордая, одна против всего, и не знала еще, что человек напротив держит в руках ее приговор.

В горнице, за стеной, ему ночью снился отец. «Отобрали». Он не помнил сна, только слово осталось, как заноза.

Артур положил ладонь, перевязанную, ту, которой держался за корень ивы, на бумагу. Разгладил.

— Ярослава, — сказал он тихо. Так тихо, что она подняла голову. — Послушай меня. И постарайся не перебивать, потому что мне трудно это говорить.

— Что.

Он смотрел на договор. Не на нее, на договор, потому что в глаза он бы не смог.

— Половина этого долга воздух, — сказал он. — Я это вижу как дважды два, это моя работа. Тебя вписали в поручители подделкой. Второй транш подписали за твоего отца, когда он уже не мог держать ручку. Долг накрутили комиссиями и штрафами так, чтобы он рос быстрее, чем ты сможешь отдавать. И сделали это не банк и не судьба. — Он поднял наконец глаза, и в них не было ни финансиста, ни оценщика, был человек, который решает все разом. — Кто-то очень хотел, чтобы вы не смогли расплатиться никогда. И я знаю, кто. Потому что этот кто-то платит мне зарплату восемь лет.

## Глава 6. Ярмарка

Август прошел, и никто из них двоих потом не мог толком вспомнить, как именно.

Он состоял из работы, из жары, из тридцати восьми в тени и суховея, который шел с востока и выжигал третью леваду до седой щетины. Из перегона молодняка на дальний выпас, из ковки, из двух ночных отелов у соседей, куда Ярослава ездила помогать, потому что здесь так заведено. Из бумаг, которые Артур разбирал каждый вечер, аккуратно фотографируя каждый лист и складывая в одну папку на ноутбуке под безликим именем.

Они больше не говорили о том, что нашли. Не потому, что забыли, а потому что говорить было нечего: у них на руках была догадка и копия, а копия в суде весит ровно ноль. Нужны были оригиналы, а оригиналы лежали в банке, в архиве, за подписью человека, который платил Артуру зарплату.

— Дай мне время, — сказал он ей в конце июля. — Я не могу шуметь. Если я пойду в лоб, он за сутки вычистит архив, и мы останемся с твоей коробкой из-под чая против его юристов.

— Сколько времени?

— Не знаю. Меньше, чем хотелось бы.

Она согласилась и с тех пор каждое утро вставала с этой согласованной тишиной внутри, как с камнем в кармане.

К концу августа Артур почернел от солнца. Костюмы висели в шкафу нетронутые, он ходил в рубахе Петровича и в старых сапогах, потому что его ботинки погибли еще в грозу. Мозоли на ладонях стали твердыми и перестали болеть. Он научился заводить лошадь в денник, не разворачивая ее задом, различать хромоту на глаз и подтягивать подпругу на два пальца. Один раз попробовал сесть верхом, и Ярослава дала ему смирную старую кобылу Ласку, и он проехал двести метров шагом, и слез с таким лицом, будто подписал контракт года.

Осеннюю ярмарку в райцентре он представлял себе иначе.

Он думал, грязь, гвалт, барыги. А оказалось праздник. Все поле за околицей было живое: коновязи в два ряда, дым от казанов, гармонь где-то за палатками, ленты в гривах, ребятня под ногами, запах шашлыка, конского пота и меда. Небо стояло высокое, выцветшее, по-осеннему прозрачное, и по нему тянулись первые журавли. Пахло уже холодом, тем первым, сухим холодом, что подбирается к вискам.

Они привезли шесть голов. Шесть лучших, каких не жалко было выставить и жалко было продавать, но деньги нужны были к двадцатому сентября, и Ярослава сама, стиснув зубы, отобрала кого вести.

Артур ходил вдоль рядов и злился на себя.

Он приехал сюда закрыть сделку. Он теперь знал про долг, про подделку, про Соломина, и все равно стоял у чужой коновязи в чужих сапогах и высматривал в толпе рыжую макушку Ярославы, как мальчишка. Это было нелепо. Он говорил себе, что остается из-за дела, из-за того, что надо распутать аферу. Но дело было не только в деле, и он это уже понимал, и от понимания злился еще сильнее.

А потом появился Стрельцов.

Артур узнал его раньше, чем их познакомили, по тому, как расступилась толпа.

Богдан Стрельцов шел через ярмарку как хозяин: широкоплечий, ладный, в дорогой безрукавке нараспашку, с плеткой, которой он не пользовался, а носил как знак. Свой в доску. Его хлопали по спине, ему кричали, он всем отвечал по имени. Коннозаводчик, сосед, богатый. И шел он прямо к Ярославе.

— Славка! — Он раскинул руки. — Дай гляну. Похудела. Загнала себя совсем на своем Логу. — Он не обнял, но приобнял за плечи по-хозяйски, и Артур почувствовал, как под ребрами у него что-то нехорошо дернулось. — Ну сколько можно, а? Сколько можно одной жилы рвать.

— Здорово, Богдан. — Ярослава мягко вывернулась из-под руки. Не резко, привычно. Значит, так бывало не раз. — Торговать приехал или языком чесать?

— На тебя посмотреть приехал. — Он усмехнулся, и глаза у него были теплые, но в глубине цепкие, считающие. Артур такие глаза знал. Такие глаза были у него самого. — И дело есть. Серьезное. Только не тут. — Он покосился на Артура. — А это кто? Работник новый?

— Это Артур, — сказала Ярослава ровно. — Он по бумагам.

— По бумага-ам, — протянул Стрельцов и оглядел Артура сверху донизу, как барышник оглядывает подозрительную лошадь. Городского в нем он считал мгновенно, по рукам, по стрижке, по осанке. — Ну-ну. По бумагам.

Артур улыбнулся вежливо и не сказал ничего. Он умел молчать так, что становилось не по себе. Но Стрельцова этим было не пронять, тот уже отвернулся, потеряв к нему интерес, как теряют интерес к пустому.

К полудню к их коновязи подошел покупатель, мужик из соседнего района, крепкий, в кепке, при деньгах. Приценивался к Дымку.

Дымок был хорош. Верный караковый мерин, тот самый, на котором Ярослава два месяца назад уходила искать Вихря в грозу. Умный, ровный, ходкий. Ярослава любила его тихой любовью и продавала, потому что за него давали больше всех.

— Ну, сколько просишь? — Мужик обошел мерина, задрал ему губу, глянул зубы, прошелся ладонью по бабке. — За такого-то.

Ярослава назвала цену. Мужик поморщился, как от зубной боли, и Артур увидел, как она дрогнула, как в глазах у нее мелькнуло: сейчас сброшу, только возьми, деньги нужны, срок горит. Еще слово, и она отдала бы Дымка за полцены, лишь бы закрыть проклятую цифру.

И тут вступил он.

— Дорого? — Артур шагнул вперед, спокойно, руки в карманы. Голос тот самый, сухой, финансовый, которым он двадцать лет резал переговоры. — Вы правы. Дорого. Для другой лошади.

Мужик обернулся.

— Ты кто?

— Я тот, кто считает. — Артур не повысил тона. — Смотрите. Мерин семи лет, в самом ходу. Ковка свежая, копыто здоровое, зубы видели сами. Спокойный настолько, что на нем в грозу за конем в овраг ходили и он не понес, я лично видел. — Он говорил, и это была правда, и оттого звучало железно. — Такого не купишь, такого выращивают шесть лет. Вы платите не за лошадь. Вы платите за шесть лет чужого труда, которого у вас нет. — Пауза. — А хотите скинуть, вон, в третьем ряду барыга торгует, там дешево. Только вы за той лошадью потом ветеринара по три раза в месяц гонять будете. Считайте.

Мужик открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Дымка уже другими глазами.

Они торговались еще десять минут, и Артур вел этот торг как акула, ни на рубль не уступив ниже того, что мерин стоил, а под конец выторговав даже сверху, за уздечку и попону, которые Ярослава и так бы отдала даром. Мужик ушел довольный, уводя Дымка, и деньги, хорошие, честные деньги, легли Ярославе в ладонь.

Она смотрела на купюры. Потом на Артура.

— Ты, — она не находила слов. — Ты только что отбил мне вдвое.

— Я умею продавать, — сказал он и отвел глаза. — Плохо, что раньше я продавал то, что не надо было продавать.

Она отошла к коновязи, где Дымка уже уводили в чужую коновозку, и постояла там спиной ко всем, положив ладонь на пустое место у столба. Артур не пошел за ней. Он понимал, что есть вещи, при которых стоять рядом нельзя.

К вечеру ярмарка размякла, подобрела.

Зажгли костры, выкатили бочку, гармонь заиграла в полную силу, и степной народ пошел в пляс, тяжело, весело, с притопом. Кто-то затянул песню, длинную, тягучую, про степь и про волю, и ее подхватили. Ярослава сидела у огня, и отсветы пламени ходили по ее лицу, и Артур впервые увидел, как она смеется.

По-настоящему. Запрокинув голову. Без брони.

Она пела вместе со всеми, негромко, но пела, и качалась в такт, и была здесь своей до последней жилки, вросшей в эту землю, в этих людей, в этот дым и эту гармонь. Здесь ее знали ребенком. Здесь помнили ее отца, ее мать. Здесь она была не строкой в договоре и не последней из рода на грани разорения, здесь она была Славкой, дома, среди своих.

И Артур, глядя на нее через костер, вдруг понял с тупой, физической болью под ребрами, что он теряет.

Он теряет не сделку. Сделку он и так уже почти похоронил в себе. Он теряет вот это, право сидеть у этого огня. Потому что он приехал отнять у нее все это, и даже если он не отнимет, даже если развернется против Соломина, он все равно чужой. Городской. Он не рос под эти песни. Он не сможет войти в этот круг у костра, как входит в него она. Он может только смотреть с той стороны огня, как смотрят в чужое освещенное окно.

Он встал и отошел к коновязям, в темноту, чтобы не видеть.

Она нашла его там через несколько минут, у Забавы, которую они все-таки привезли, не на продажу, а чтоб не оставлять жеребую одну.

— Сбежал, — сказала Ярослава. Не спросила, сказала. — Ты все время сбегаешь, когда становится хорошо. Я заметила.

Артур молчал. Кобыла теплым боком дышала между ними в темноте.

— Спасибо, — сказала она тише. — За Дымка. За все. Я тебе который день грублю, а ты меня который день вытаскиваешь. Из оврага. Из этого долга. Сегодня из глупой цены. — Она усмехнулась в темноте. — Городской, а тянешь, как коренник.

Он повернулся к ней.

Они стояли близко. Слишком. От нее пахло дымом, полынью и лошадью, и в темноте ее резкое лицо было совсем другим, открытым, усталым, живым. Костер отсвечивал далеко за ее спиной, и в глазах у нее дрожали два маленьких огонька.

— Ярослава, — сказал он, и голос у него сел, дал ту самую трещину. — Я должен тебе сказать одну вещь. Про то, зачем я на самом деле...

— Потом, — шепнула она. — Не сейчас.

Она была так близко, что он чувствовал ее дыхание. Он поднял руку, ту, с розовым еще рубцом от корня ивы, и коснулся ее щеки. Она не отстранилась. Наклонилась. Он наклонился. Между их губами осталась ладонь теплого осеннего воздуха, полынь, дым, стук ее сердца, который он, кажется, слышал.

— Славка!

Голос ударил из темноты, как плеть.

Они отшатнулись друг от друга. Стрельцов стоял в трех шагах, черный на фоне костров, и лица его не было видно, только силуэт и красный отблеск в глазах.

— Тебя вся ярмарка ищет, — сказал он ровно, глядя не на нее, а на Артура. — Пляска в разгаре. Пойдем.

Ярослава выдохнула. Провела рукой по лицу.

— Иду, — сказала она. — Богдан, иду. — И, не глядя на Артура, быстро, чтобы не передумать, пошла к огню.

Стрельцов не двинулся. Дождался, пока ее шаги стихнут. И только тогда шагнул к Артуру, близко, вплотную, так что Артур почувствовал запах дорогого табака и лошадей.

— Слушай сюда, городской, — сказал он тихо, почти дружелюбно, и от этого дружелюбия несло могилой. — Я тебя насквозь вижу. Ты тут по бумагам, ага. Приехал, покрутился, глазки построил. — Он усмехнулся. — А теперь запомни. Ты здесь чужой. Был и останешься. Уедешь на своей городской машине, и все. А земля эта все равно станет моей.

— Земля в залоге, — сказал Артур.

— Земля в залоге у конторы, которая продает долги, — спокойно ответил Стрельцов. — А долги, милый мой, покупаются. Я уже был у людей и говорил о цене. Мне ее не отдадут, пока в деле сидите вы. Но вы же не вечные. Двадцатого числа ваша бумага ляжет на стол, ранчо признают мертвым, и вот тогда я приду и куплю этот долг целиком. И приду к ней с ним в руках.

Он помолчал, наслаждаясь.

— Я эту бабу десять лет ждал. Понял? Десять лет. Подожду еще две недели. — Он похлопал Артура по плечу, тяжело, как ставят точку. — А тебе тут не место. Уезжай, пока сам не понял, как больно бывает, когда чужое пытаешься удержать.

## Глава 7. Первый огонь

Артур вышел на крыльцо, когда в доме все стихло.

Стояла середина сентября, и ночи уже держали холод. Степь дышала остывшей за день землей, где-то в темноте позвякивала цепь, и над конюшней висело такое небо, какого в городе не бывает, тяжелое, набитое звездами до отказа. У самого горизонта, на востоке, беззвучно мигали зарницы: сухая гроза ходила стороной, без дождя, и через раз до двора докатывался далекий низкий гром, будто кто-то очень большой ворочался за краем земли.

Он отошел к забору, туда, где не добивал свет из окна, и набрал номер.

— Слушаю, — отозвался Костя после третьего гудка, хрипло, спросонья.

— Не разбудил? — Артур говорил тихо, вполголоса, хотя вокруг не было ни души. — Мне нужны оригиналы. Не сканы, не выписки. Само кредитное дело по «Дикому Логу», все, что в нем подшито, договор переуступки, все три экземпляра. И образцы подписи Загорного Дмитрия Ивановича за последние пять лет. Банк, нотариус, доверенности, все, где он расписывался живой рукой. И еще одно. Договор поручительства с Загорной Ярославой Дмитриевной. Мне нужен подлинник, с описью, где видно, когда его подшили в дело.

— Ты соображаешь, который час? И зачем тебе оригиналы, если у тебя на руках заверенная копия?

— Затем, — Артур помолчал, глядя на черный силуэт конюшни, — что в моей копии этого поручительства вообще нет, а Соломин говорит, что оно есть. И затем, что я держал в руках бумаги, которые Загорный подписывал живым, и держал допсоглашение на вторую сумму. Это две разные руки, Костя. Нажим не тот. Наклон не тот. Человек не меняет почерк за месяц до смерти. Тем более человек, который в этот месяц лежит и не встает.

В трубке стало тихо. Потом Костя выдохнул:

— Ты понимаешь, что говоришь? Это его подпись под основной суммой долга. Если ее нет, то нет и трех четвертей долга. А если нет долга, весь проект Соломина сыпется.

— Я понимаю, что говорю, — сказал Артур. — Достань оригиналы. Тихо. Мимо канцелярии. Запрос оформи на меня, я куратор объекта, я имею право знакомиться с делом. Если спросят, зачем, скажи: готовим позицию на случай оспаривания сделки наследницей. Это правда, кстати.

— А если он узнает?

— Он узнает, — сказал Артур. — Вопрос только когда.

Он сбросил и остался стоять, чувствуя, как в груди что-то сдвигается с примерзшего места. Всю жизнь он проверял цифры. Впервые за долгие годы ему захотелось проверить человека, не на платежеспособность, а на правду.

Из конюшни донесся звук. Не ржание, а стон, длинный, надсадный, чужой. Артур обернулся. В приоткрытых воротах металась тень фонаря.

— Забава! — крикнул кто-то, и он узнал голос Ярославы, сорванный, испуганный так, как она себе никогда не позволяла днем. — Забава, ну что ты, ну!

Он не думал. Ноги сами понесли его через двор.

В деннике было жарко и пахло кровью, соломой, чем-то сырым и живым. Гнедая кобыла лежала на боку, бока ходили ходуном, глаза выкатились, белки блестели в свете лампы. Ярослава стояла на коленях в соломе, по локоть засученная, и лицо у нее было мокрое от пота, а может, и не только.

— Где Петрович? — спросил Артур.

— В Каменке. Они с Гришей поехали за ветеринаром к Соловьевым, у тех кобыла третьи сутки не встает. Вернутся к утру. — Она говорила короткими рывками, не оборачиваясь. — Жеребенок идет неправильно. Одна нога вышла. Вторая подвернута. Если не вправить, я их обоих потеряю.

— Что делать? — спросил Артур.

Она вскинула на него глаза, и в них мелькнуло не удивление даже, а какой-то отчаянный расчет. Городской. Который однажды бросил ей в лицо, что он финансист, есть разница.

— Держи ей голову, — сказала она жестко. — Говори с ней. Она тебя знает, она к тебе первому потянулась тогда, в первый день. Не дай ей встать. Если встанет, все.

Он опустился в солому, не думая ни о брюках, ни о часах на запястье. Обхватил тяжелую влажную морду, прижался лбом к горячей шее.

— Тихо, — сказал он, и голос вышел не его, низкий, ровный. — Тихо, девочка. Мы тут. Мы никуда.

Ярослава ушла руками в глубину, лицо у нее окаменело, губы сжались в белую нитку. Кобыла рванулась, Артур навалился всем весом, держа, уговаривая, чувствуя, как под ладонью колотится огромное чужое сердце. Минута. Еще. Он потерял счет.

Далеко за конюшней, за степью, глухо и длинно прокатился гром.

— Есть, — выдохнула Ярослава. — Вправила. Ну, милая, ну! Тужься!

Забава напряглась вся, от храпа до крупа, и в мокрый ворох соломы вывалилось нечто длинное, темное, блестящее пленкой. Ярослава разорвала пленку, очистила ноздри, и Артур, не понимая, что делает, подхватил это скользкое, дымящееся тело на руки.

Жеребенок был горячий и тяжелый неожиданно, весь из мокрого шелка и тонких острых косточек. Он не дышал. Артур замер, держа его, как держат то, чего не умеют держать, беспомощно и бережно до боли.

— Разотри! — крикнула Ярослава. — Грудь, бока! Ну!

Он растер ладонями узкие ребра, раз, другой, и вдруг под руками дрогнуло. Жеребенок мотнул мокрой головой, всхрапнул, втянул первый в своей жизни воздух, и Артур почувствовал, как это дыхание проходит сквозь его собственные ладони, сквозь него самого.

Он держал живое. Мокрое, дышащее, отвечающее теплом на тепло. То, за что теперь, оказывается, отвечаешь. Два месяца назад женщина, что стояла сейчас на коленях в соломе напротив, спросила его, держал ли он хоть раз в руках что-нибудь, кроме договора, и он не нашел, что ответить. Ответ был здесь, в его руках, и от него щипало глаза.

Забава повернула голову, обнюхала своего детеныша и тихо, устало заржала. Ярослава села прямо в солому, откинулась к стене денника и засмеялась, коротко, беззвучно, из последних сил.

— Живые, — сказала она. — Оба живые.

Артур бережно положил жеребенка у материнского бока.

За стеной конюшни снова прокатилось. Долго, во всю степь, от края до края.

— Слышишь? — сказала Ярослава, не открывая глаз. — Всю ночь гремит, а дождя нет. Отец такую грозу называл пустой. Говорил: пугает и не поит.

Она приподнялась на локте, посмотрела на мокрый темный комок у Забавиного бока.

— Гром, — сказала она. — Пусть будет Гром. Он под него родился.

Артур поднял голову. Ярослава смотрела на него, и вся ее броня, резкость, колючесть, вечная оборона в одиночку, вдруг с нее сползла, как пленка с новорожденного. Осталось лицо. Просто лицо женщины в три часа ночи, перепачканное, мокрое, светящееся.

Они потянулись друг к другу одновременно. Он не помнил, кто сделал первый шаг, да и не было первого, был один шаг на двоих. Ее губы оказались солеными и обветренными, ее ладони в засохшей крови и соломе, и она вцепилась в его рубашку так, будто он тоже мог не начать дышать. Он целовал ее, как тонущий, и то, что копилось с того самого обрыва, где она стояла спиной к пропасти и не отступала, прорвалось разом, обжигая. Первый огонь. Она отвечала яростно, будто и целоваться умела только так, на пределе, до боли, ничего не отдавая и отдавая все.

Они отстранились, задыхаясь. Она смотрела на него снизу вверх, и в глазах у нее стоял тот же испуг, что и над кобылой, испуг человека, который не привык, чтобы кто-то стоял рядом.

— Это ничего не меняет, — сказала она хрипло.

— Знаю, — соврал он.

Они просидели в деннике до серого рассвета, привалившись друг к другу, глядя, как Гром неумело ищет вымя, тычется не туда, падает на передние колени и снова встает. Артур не спал. Он думал о Косте, об оригиналах, о том, что весь этот мир, пахнущий кровью и соломой, он приехал стереть с лица земли под проект на миллион, и что теперь ему легче было бы стереть себя.

Курьер приехал в девять.

Артур встретил его у ворот, отойдя от дома, и расписался в получении. Плотный конверт с логотипом холдинга. Внутри один лист. Фирменный бланк, сухой шрифт, подпись Соломина с росчерком, похожим на удар хлыста.

«Уведомляю о необходимости Вашего личного присутствия в головном офисе не позднее 20-го числа сего месяца для представления итогового отчета по объекту „Дикий Лог“. В случае неявки или отсутствия результата принятие решения будет передано другому куратору. Проект должен быть закрыт в срок. В. А.»

Другому куратору. Артур знал, что это значит. Пришлют человека, которому эта степь, эта кобыла, эта женщина в засохшей крови будут строкой в смете. Который снесет «Дикий Лог», не заметив, что снес.

Он посмотрел на дату. До двадцатого оставалось пять дней. От Кости не было ничего.

— Что там? — Ярослава вышла на крыльцо, кутаясь в старую отцовскую куртку, и глаза у нее были заспанные и мягкие, еще оттуда, из ночи.

Артур сложил лист вчетверо и сунул во внутренний карман.

— Из офиса, — сказал он. — Рутина. Отчетность.

Первая ложь была маленькой, размером с недосказанное слово. Он сам не понял, зачем солгал, то ли чтобы не пугать ее раньше времени, то ли чтобы удержать еще день этой ее мягкости. Он говорил себе, что успеет все исправить, что вытащит оригиналы, докажет подделку, обрушит долг и приедет к ней уже другим человеком, с чистыми руками. Он не знал еще, что ложь умолчанием тяжелее любой другой, потому что растет в тишине.

— Иди спать, — сказал он мягче, чем собирался. — Ты с ног валишься.

— А ты?

— Мне надо собрать бумаги. К обеду разгребу.

Она кивнула, поверила, ушла. Он смотрел ей вслед и впервые в жизни не мог сказать, торгуется он или уже проиграл.

Потом он ушел к дальней леваде, туда, где ловил сеть, и три часа звонил. Косте, знакомому нотариусу, старому приятелю из областного управления, еще одному человеку, которому не звонил девять лет и с которым разговор вышел коротким и неприятным. К полудню у него было полторы зацепки и ощущение, что земля под ногами стала тоньше.

Ярослава проспала до полудня, впервые за два месяца без будильника. Проснулась от солнца в лицо и от странного, забытого чувства, будто что-то в мире встало на место. Она полежала, слушая, как в груди ноет и поет одновременно, потом встала, прошлась по притихшему дому.

Сумка Артура стояла в гостевой, у стены. Та самая, кожаная, дорогая, с которой он приехал сюда как приговор, и с которой, она помнила, он в первый же вечер достал свою нелепую блестящую кофе-машинку, будто степной цикорий мог его отравить. Тогда эта машинка бесила ее до дрожи, чужая вещь чужого человека.

Сейчас Ярослава улыбнулась, подняла сумку, чтобы переставить к остальным его вещам, освободить проход. Молния была не застегнута. Из бокового кармана, потревоженный, выскользнул сложенный лист и спланировал к ее ногам.

Она подняла его машинально. Развернула.

Черновик. Служебная записка. Знакомая сухая манера, короткие абзацы, цифры, оценка. Ее ранчо, разложенное на позиции, как туша на рынке. И внизу, под колонкой, одна строка, от которой пол ушел из-под ног:

«Резюме: объект инвестиционной ценности не представляет. Рекомендую снос с последующей рекультивацией под застройку».

Ярослава перевела взгляд на дату в шапке документа. Прочитала. Прочитала еще раз, потому что цифры отказывались складываться.

Черновик был написан за неделю до того, как этот человек вообще ступил на ее землю. За неделю до того, как она его встретила.

## Глава 8. Прежняя дата

Она нашла его в конюшне, у денника Забавы.

Он стоял, опершись о жердь, и смотрел, как Гром тычется в материнский бок, и в этой позе было столько тихого, ворованного счастья, что Ярославу перекосило от него сильнее, чем от строки на бумаге.

— Артур.

Он обернулся. Улыбнулся ей той новой, ночной улыбкой. И улыбка его погасла, когда он увидел ее лицо.

Ярослава швырнула лист. Не отдала, а швырнула, и бумага, кувыркнувшись в воздухе, ткнулась ему в грудь и упала в солому.

— Подними, — сказала она. — И прочитай мне вслух. Вслух, слышишь. Строчку внизу и дату.

Он не стал поднимать. Он уже узнал лист, по цвету, по сгибу, и она увидела это по тому, как у него побелели костяшки на жерди.

— Ярослава.

— Дату! — Голос сорвался в крик, эхом ударил под крышу, лошади в денниках забеспокоились. — Ты написал «рекомендую снос» за неделю до того, как переступил мой порог. Ты ехал сюда не смотреть. Ты ехал с готовым приговором в кармане. Все уже было решено. Обрыв, гроза, эта ночь, твои руки, все это было представление на подписанном приговоре?

— Это неправда, — сказал он, и голос был чужой, севший. — То есть правда, но не так.

— А как? — Она сделала шаг, задыхаясь. — Ты соврешь мне, что не писал этого?

Он молчал долгую секунду. И этим молчанием ответил.

— Не совру, — сказал он наконец. — Я это писал. Предварительное заключение, до выезда, по документам, которые мне дали. Так делают всегда: смотрят цифры, пишут вывод, едут подтверждать. Я приехал подтвердить снос, Ярослава. Это правда. Но это было до тебя. До Забавы. До всего. Тот человек, что писал эту строчку, еще не знал, что тут есть что терять.

— Тот человек, — повторила она с отвращением. — Ты говоришь о себе, как о ком-то другом. Удобно.

— Мне неудобно, — тихо сказал он. — Мне так плохо, как не было двадцать лет.

— Двадцать лет, — она усмехнулась, и усмешка вышла страшнее слез. — Что случилось двадцать лет назад, финансист? Что у вас там, у людей, которые мерят живое ценой строки? Тоже кто-то держал в руках что-то живое?

Она хотела ударить словом и попала. Он вздрогнул всем телом. Отвернулся к деннику, и она увидела, как у него ходят желваки.

— У моего отца была ферма, — сказал он в стену, глухо. — Не такая. Меньше. Молочная, под Воронежем. Тридцать голов. Я мальчишкой доил, возил бидоны, засыпал под коровье дыхание. — Он помолчал. — Потом был неурожайный год, кредит, потом другой кредит, чтобы закрыть первый. Приехали люди в костюмах. С папками. Считали наше живое по строкам. И сказали: нерентабельно. Забрали. Все. Дом, скот, землю. За долг, который был вдвое меньше того, что они насчитали.

Вдвое. Ярослава дернулась, но промолчала.

— Отец не пережил, — продолжал Артур ровно, слишком ровно. — Не сразу. Медленно. Сначала перестал вставать, потом начал пить, потом пить перестал только к концу. Мне было двадцать два, когда я его хоронил, а выглядел он на семьдесят. И у гроба я поклялся себе одну вещь. — Он повернулся к ней, и глаза у него были сухие и страшные. — Что я никогда больше не буду по эту сторону папки. Что я буду среди тех, кто считает и забирает, а не среди тех, у кого забирают. Я решил, что боль это участь тех, кому есть что терять. И перестал иметь что терять.

В конюшне было тихо. Гром нашел вымя, зачмокал.

— И приехал забирать у меня, — сказала Ярослава. — Ты не по ту сторону от них встал, Артур. Ты стал ими. Тем самым человеком в костюме с папкой, который сломал твоего отца. Ты выучился их языку, чтобы делать с другими то, что сделали с тобой. И называл это силой.

Он ничего не ответил. Ему нечего было ответить, и это было хуже всего.

— А самое поганое знаешь что? — сказала она тише, и от этой тишины ему стало хуже, чем от крика. — Я почти поверила. Я тебе бумаги отцовы отдала. Я тебя в дом пустила. Я тебе Забаву доверила, а Забаву я никому не доверяю, даже Петровичу, потому что она моя первая, я ее из-под своей руки вынимала девять лет назад. И все это время в твоей сумке лежала бумажка, где написано, чего это все стоит. Ноль. Мы для тебя ноль с рекомендацией.

— Ты не ноль, — сказал он.

— Тогда покажи мне другую бумагу, — сказала Ярослава. — Где написано иначе. Есть у тебя такая?

Он открыл рот. И не сказал ничего, потому что такой бумаги у него не было, была только надежда на Костю, на оригиналы, на пять дней, которых, скорее всего, не хватит, а рассказывать сейчас про это значило дать ей еще одно обещание, третье по счету, и первое из тех, что он не мог гарантировать.

В этот момент во двор въехала машина.

Ярослава услышала ее раньше, чем увидела: низкий сытый рокот, чужой этой земле, как и все, что привез с собой Артур. Черный тяжелый внедорожник, зеркально чистый, встал у крыльца, будто здесь всегда стоял.

Дверца открылась плавно. Вышел человек, немолодой, холеный, в светлом костюме без единой складки, с седыми висками и загаром, какой не берут в степи, а покупают в другом полушарии. Он оглядел двор, конюшню, покосившийся забор, оглядел с той благожелательной, все оценивающей улыбкой, с какой смотрят на вещь, уже занесенную в опись.

— Артур! — окликнул он тепло, будто на курорте. — Вот ты где. А я, знаешь, решил не ждать двадцатого. Соскучился по натуре. Люблю, знаешь, посмотреть в глаза объекту перед закрытием.

Соломин. Он обещал приехать там, по телефону, два месяца назад, и вот приехал, и от одного его голоса, обволакивающего и стального, у Ярославы похолодело под ложечкой.

Она перевела взгляд на Артура и не узнала его.

Что-то в нем захлопнулось. Плечи развернулись, подбородок поднялся, лицо разгладилось и остыло, стало гладким, непроницаемым, оценивающим. Ночной человек, державший в ладонях дышащего жеребенка, исчез, будто и не было. Перед ней снова стоял чужак с обрыва, финансист, у которого разница. Он даже шагнул чуть в сторону от нее, на полшага, но она увидела, будто застегивался обратно в свою броню, оставляя ее снаружи.

— Виктор Аркадьевич, — произнес он ровным, деловым голосом. — Не ждал вас так рано.

— Вижу, что не ждал. — Соломин легко взошел на крыльцо, протянул Ярославе руку. — Виктор Аркадьевич Соломин. А вы, полагаю, та самая хозяйка, из-за которой мой лучший аналитик задержался вдвое против плана. — Улыбка стала шире. — Понимаю его. Красивое место. Жаль сносить.

Ярослава не подала руки.

Соломин не смутился. Он убрал ладонь так естественно, будто и не протягивал, и пошел по двору, и все двинулись за ним, потому что иначе было нельзя, он умел так ходить.

— Конюшня, — говорил он, показывая тростью, которой не опирался. — Крыша шиферная, лет ей тридцать. Шорная. Кормокухня. Сеновал за оврагом, я по спутнику смотрел. Хорошее хозяйство, крепкое. Дед строил?

— Дед, — сказала Ярослава.

— Замечательно. У меня деда не было, — сообщил Соломин весело. — И отца, считайте, не было. Я вырос в общежитии при мясокомбинате, Ярослава Дмитриевна, там на восемь семей был один коридор и одна плита. И знаете, что я оттуда вынес? Что сентиментальность это налог, который слабые платят сильным. Вы вот сейчас смотрите на эти доски и видите деда. А я смотрю и вижу кубометры. И поэтому доски будут мои, а не наоборот. Ничего личного, просто у вас в голове мешает лишнее.

— У вас там, я вижу, ничего не мешает, — сказала Ярослава.

Соломин засмеялся, искренне, с удовольствием.

— Ох, хороша, — сказал он Артуру. — Теперь я тебя совсем понимаю.

Он дошел до денника Забавы, заглянул через жердь, посмотрел на новорожденного Грома, и лицо у него стало почти нежным.

— Красивый, — сказал он. — Сколько за такого дают через три года?

Никто не ответил.

— Ладно, — Соломин повернулся, и веселость с него сошла ровно настолько, насколько было нужно. — К делу. Ярослава Дмитриевна, я приехал не пугать, я приехал сэкономить всем время. Заявку на публичные торги мы подали вчера. Единым лотом: земля, строения, обременения. Двадцатого мой куратор подписывает акт, и лот выходит в объявление. У вас есть время до двадцатого закрыть долг целиком. Целиком, я подчеркиваю, частями я не беру. Не закроете, значит, вопрос решится сам.

— Долг раздут вдвое, — сказала Ярослава.

— Долг такой, какой в договоре, — мягко сказал Соломин. — Договоры для того и придумали, чтобы люди не спорили о том, что они помнят, а смотрели, что написано. Вы, кстати, там тоже написаны. Как поручитель. Вы в курсе?

Ярослава почувствовала, как кровь отходит от лица.

— Я не подписывала.

— Ну вот видите, — с сожалением сказал Соломин. — А написано, что подписывали. И теперь вы будете три года доказывать, что бумага врет, а бумага все это время будет работать. Так всегда и бывает. Артур, я тебя жду в машине, поговорим по дороге. Ярослава Дмитриевна, счастливо оставаться, было приятно.

Он пошел к внедорожнику, легкий, довольный, ни разу не оглянувшись.

Ярослава стояла на крыльце и смотрела на Артура.

И вдруг с ледяной ясностью поняла все сразу. Улыбку человека, который улыбается, когда режет. Раздутый вдвое долг. Подпись отца под второй суммой, которую отец не ставил, они нашли ее вдвоем, вот на этом самом столе, за клеенкой в мелкий цветочек. Поручительство, срисованное с ее паспорта. И ночь. И руки Артура. И дату на черновике.

Ее предали дважды.

Отец, тем, что решил все один, заложил ее землю и ее будущее и ушел, не сказав ни слова, оставив ее одну держать оборону против людей, которых она даже в лицо не знала. И этот, второй, прежней датой, приговором, написанным раньше, чем он узнал ее имя.

Она выпрямилась. Броня, которую она носила всю жизнь и на секунду ночью сняла, встала на место и села как влитая. Голос вышел ровный. Такой ровный, что самой стало страшно.

— Артур.

Он обернулся. В его глазах на дне что-то дрогнуло, мольба, может быть. Поздно.

— Собери свою папку, — сказала Ярослава, глядя на него в упор, не понижая голоса, чтобы слышал и тот, в машине. — И машинку свою забери. Кофейную. Чтобы к утру духу твоего тут не было.

Она повернулась и пошла в дом, и на середине двора ее догнал его голос:

— Ярослава. Дай мне до двадцатого.

Она не остановилась.

— Двадцатого, — сказала она, не оборачиваясь, — сюда приедут ставить колышки. Так что да. До двадцатого я подожду.

Дверь хлопнула.

Артур постоял, глядя на закрытую дверь, потом обошел дом и вошел в гостевую с другого хода. Он собрал вещи за семь минут, потому что за два месяца так и не разложил их толком. Костюмы. Ноутбук. Бритва. Кофе-машинка, никелированная, ни разу не включенная, потому что розетка была занята инкубатором, а потом как-то стало все равно.

Уже в дверях он остановился и вернулся к столу. Взял чистый лист из ее хозяйственной тетради, написал одну строчку и оставил на клеенке под сахарницей.

«Не подписывай ничего до 20-го. Ни у кого. Даже у соседа».

## Глава 9. Разлом

Он уехал на рассвете.

Соломин распорядился легко, между делом: машину Артура перегонит водитель, а сам он поедет с ним, поговорим по дороге, чего два автомобиля гонять. Артур не спорил. Спорить было не с кем и не о чем. Вечером он собрал папку и кофе-машинку, как ему велели, и всю ночь просидел в своей машине во дворе, глядя на темное окно ее спальни, в котором так и не зажегся свет. Отношения, если то, что было, вообще имело такое слово, лежали на самом дне. Оба раздавленные. Он виной, она двойным предательством. И между ними вся эта степь, которую он приехал стереть.

Внедорожник шел ровно, мягко глотая километры разбитой дороги. Соломин сидел рядом, вытянув ноги, довольный, отдохнувший, и смотрел в окно на уплывающую степь так, как смотрят в аквариум.

— Не кисни, — сказал он. — Ты хорошо поработал. Дольше, чем надо, но хорошо. Объект созрел. Хозяйка на грани, соседи давят, долг висит. Осталось дожать.

— Долг, — сказал Артур, глядя перед собой. — Я поднимал цифры, Виктор Аркадьевич. Тело кредита одно. А в договоре переуступки сумма вдвое больше. Откуда набежала разница?

Соломин повернул голову. Улыбнулся, и Артур впервые увидел эту улыбку без обаяния, изнутри, как видят нож, когда он уже вошел.

— А ты умнее, чем я думал, — сказал он почти ласково. — Или глупее. Разница, Артурчик, набежала оттуда же, откуда все хорошие деньги. Из воздуха и из хорошей подписи. — Он помолчал, наслаждаясь. — Загорный подписал первый транш. Маленький, целевой, на больницу для жены. А остальное дорисовали. И подпись дорисовали, чтобы под суммой стояла живая рука. Красиво вышло. Экспертизу пройдет, если экспертизу вообще позовут. А ее не позовут, потому что вести дело буду я, а перед банком и судом стоять будешь ты. Честный. Твердый. С репутацией. Ты же у нас не подделываешь подписи, ты просто считаешь. Идеальная ширма.

— А поручительство?

— А поручительство это страховка, — сказал Соломин благодушно. — На случай, если земля вдруг уйдет мимо. Тогда с девочки возьмем табуном и домом. Знаешь, в чем ее беда? Она думает, что если она права, то этого достаточно. За такую веру, Артур, платят землей.

Артур сидел, не шевелясь, чувствуя, как внутри что-то очень медленно проваливается в пустоту.

— Вы использовали меня, — сказал он. — Как чистые перчатки на грязных руках.

— Я тебя вырастил, — мягко поправил Соломин. — Из злого мальчика, у которого отобрали ферму, я сделал человека, который отбирает. Ты должен быть благодарен. Мы с тобой одной крови, Артур. Разница в том, что я не притворяюсь, будто у меня есть совесть. А ты вот, гляжу, начал притворяться перед самим собой. Из-за бабы, что ли? — Он поморщился, брезгливо. — Брось. Земля есть земля. Через год на месте ее конюшни будет фундамент. И на этом фундаменте твоя доля. Немаленькая.

Артур отвернулся к окну.

В темном стекле, на фоне летящей степи, отражалось его лицо. Гладкое, собранное, непроницаемое, то самое лицо, что он надел вчера при Соломине и не смог снять. Лицо человека с папкой. Он достал из кармана телефон, не звонить, просто занять руки, и на заставке мелькнула фотография, которую он много лет назад отсканировал и таскал за собой, сам не зная зачем. Отцовская ферма. Тридцать голов. Мальчишка на бидоне, щурится на солнце. И отец за спиной, живой, широкоплечий, еще не сломанный.

Артур смотрел на мальчишку с бидоном и на человека в темном стекле, и между ними не было ничего общего, кроме глаз. Он поклялся у гроба встать по ту сторону папки и встал. И стал папкой. Стал тем самым костюмом, что приезжал считать их коров и назвал живое нерентабельным. Всю жизнь он думал, что мстит за отца, а на самом деле каждый день доканчивал его дело, только чужими руками, чужими фермами, чужими Ярославами.

Что-то в нем переломилось, тихо, без хруста, как ломается лед под весом, который слишком долго нес. Он не почувствовал ни отчаяния, ни страха. Он почувствовал холодную, звенящую ясность.

— Вы правы, Виктор Аркадьевич, — сказал он ровно, пряча телефон. — Мы одной крови. Только я, кажется, разбавленной.

Соломин засмеялся, довольный, приняв это за капитуляцию.

А в это время в «Диком Логу» вставало солнце, и Ярослава Загорная не спала уже вторые сутки.

Она не плакала. Она встала до света, накормила, вычистила денники, подоткнула соломы Грому, тот уже твердо стоял на длинных ногах и смотрел на мир нахально, как будто мир ему что-то должен. Она делала руками привычную работу до кровавых мозолей, потому что руки, занятые работой, не дают сердцу разорваться.

В восемь она села пить чай и подвинула сахарницу.

Под сахарницей лежал лист, вырванный из ее же хозяйственной тетради. Одна строчка, чужим четким почерком:

«Не подписывай ничего до 20-го. Ни у кого. Даже у соседа».

Ярослава сидела и смотрела на эту записку долго. Потом сложила ее вчетверо и сунула в нагрудный карман рубашки, и весь день чувствовала ее там, как чувствуют занозу.

К одиннадцати она умылась ледяной водой, надела единственный приличный жакет и поехала в райцентр к юристу.

Кравчук занимал две комнаты над аптекой. Пахло у него пылью и валидолом, на стене висел выцветший вымпел, а на подоконнике стоял алоэ в трехлитровой банке.

— Ярослава Дмитриевна, — сказал старик, разложив перед ней бумаги отца, те самые, что она принесла еще в июле, когда все началось. — Я поднял оригинал первого договора в архиве нотариуса. И сравнил с тем, что вы принесли. Я не эксперт, я тридцать лет просто смотрю на подписи. Вот тут, — он ткнул сухим пальцем, — ваш отец. И тут ваш отец. А вот тут, под допсоглашением на вторую сумму, не он. Другой человек рисовал. И вот еще что. Дата на этом допсоглашении сентябрь позапрошлого года, а у меня есть выписка из больницы: Загорный Дмитрий Иванович находился на стационарном лечении с двадцать девятого августа по одиннадцатое ноября. Из отделения он не выходил.

— А мое поручительство?

— С вашим проще и хуже, — сказал Кравчук. — Проще, потому что у вас алиби: перегон на летник, отметка ветстанции, двое свидетелей. Хуже, потому что бумага уже работает. Пока суд не признал ее подложной, они могут по ней требовать. Если мы закажем графологию и она подтвердит, это не долг. Это подлог. Уголовный.

— Заказывайте, — сказала Ярослава. — Все, что нужно. Я найду деньги.

— Экспертиза стоит как хорошая корова, — заметил юрист. — И идет три недели.

— Значит, буду искать быстро.

Кравчук снял очки, потер переносицу.

— Есть путь легче, — осторожно заметил он. — Стрельцов Богдан Сергеевич готов выкупить долг и закрыть вопрос. Он был у меня третьего дня. Условие одно, но деликатное.

— Знаю его условие, — оборвала она. — Кольцо и подпись под своей же фамилией. Спасти ранчо, отдав себя. — Она усмехнулась. — Богдан всю жизнь ждал своего часа, чтоб я упала ему в руки, когда деваться некуда. Так вот, я лучше потеряю землю стоя, чем сохраню ее на коленях. Не будет свадьбы. Пишите отказ.

Старик посмотрел на нее поверх очков.

— Вы понимаете, что через четыре дня выйдет акт и лот пойдет в объявление?

— Понимаю.

— И что тогда сделает Стрельцов?

— Подождет, — сказала Ярослава. — Он умеет ждать. Он десять лет ждет.

Вечером к ней пришли. Сами.

Петрович, вернувшийся из Каменки и уже все знавший, молча сел у порога, положил на стол мозолистые руки. Пришла старуха Матвеевна с соседнего края, принесла банку с деньгами, отложенными на похороны, «на графологию твою, потом сочтемся». Пришли мужики, что брали у Загорного жеребцов на завод, кузнец, ветеринар, продавщица из сельпо. Пришел Гриша с женой и старшим сыном. Пришел Кузьмич и стал в дверях, потому что стульев не хватило.

Полная кухня людей, у которых у самих ничего лишнего, и все пришли встать рядом. Ярослава смотрела на них и впервые за много лет чувствовала, что держит оборону не одна.

— Мы этому городскому Дикий Лог не отдадим, — сказал Петрович, и это было длинно для него, целая речь. — И тому, холеному, который приезжал, тоже. Отца твоего они в землю свели бумажкой. Тебя не сведут. Нас много.

Ярослава кивнула. Горло свело.

— Матвеевна, — сказала она, — банку забери.

— Не заберу.

— Забери, я сказала. Тебе хоронить себя не на что будет.

— А тебе жить не на чем, — спокойно ответила старуха. — Я свое отжила, а ты нет. Бери, дура, и не позорь меня при людях.

Ярослава взяла.

Она не сказала им, что городской, которого она выгнала на рассвете, той же ночью держал в руках ее живое и вернул ему дыхание. Она гнала эту мысль, как гонят боль. И все же где-то очень глубоко, под броней, под гневом, под двойным предательством, тоненько ныло: он же держал. Он же вернул. И записку оставил, хотя мог не оставлять. Так не пишет тот, кому все равно.

Артура высадили у офиса к вечеру.

Соломин уехал, довольный, распорядившись готовить документы к закрытию. Артур поднялся в свою стеклянную квартиру на четырнадцатом этаже, где все было идеально, дорого и мертво, налил воды, не включая свет. Постоял у окна над горящим городом.

Он поймал себя на том, что ищет глазами горизонт и не находит: горизонт был застроен.

Потом достал телефон и набрал Костю.

— Ты нашел оригиналы? — спросил он тихо.

— Нашел, — отозвался Костя. — И ты был прав. Две руки. Под первым траншем одна, под допсоглашением другая. Поручительство подшито в дело позже всех документов, там по описи видно, номер листа дописан от руки. Но это опасно, Артур. Если это его схема, а похоже, что его, ты идешь против человека, который тебя сделал. Он тебя и уничтожит.

Артур смотрел вниз, на реку огней, и видел в стекле не город, а степь, ночь, денник, женщину в засохшей крови, что засмеялась и сказала: живые, оба живые.

— Слушай меня внимательно, — сказал он, и голос был спокойный, окончательный, как приговор самому себе. — Достань оригинал договора и все платежи Соломина за три года. По всем его объектам, не только по этому. Каждую переуступку, каждую подпись, каждый раздутый долг. Собери все. И сделай копии в трех местах, одну положи так, чтобы ее нашли, даже если с нами обоими что-то случится.

— Ты понимаешь, что делаешь? — выдохнул Костя. — Это конец твоей карьеры. Это конец тебя.

— Я топлю не ее ранчо, — сказал Артур. — Я топлю его.

## Глава 10. Обратный отсчет

Двадцатое сентября прошло тихо, и это было хуже всего.

Никто не приехал ставить колышки. Никто не позвонил. Ярослава весь день ждала беды с той стороны, откуда ей велели ее ждать, и беда не пришла, а на следующее утро Кравчук сообщил по телефону, что акт подписан. Не Вельяминовым. Другим куратором, фамилию которого никто в районе никогда не слышал и не услышит.

Бумага пришла через четыре дня. Казенная, с гербом, с мокрой синей печатью, будто ее лепили второпях. Ярослава развернула лист прямо у почтового ящика, не дойдя до крыльца, и степной ветер тут же попытался вырвать его из рук, словно и он был против того, что там написано.

«Публичные торги… единый лот… дата освобождения и сноса строений…»

Слова прыгали перед глазами. Она прочитала дважды, потом еще раз, пока не уткнулась в одну-единственную строку и не осталась в ней, как в петле.

Техника заедет через неделю.

Неделя. Семь дней на то, что собирали три поколения. Дед по камню таскал фундамент конюшни, отец крыл ее заново после того урагана, а теперь какой-то бульдозер снесет все за полдня и разровняет под чужой миллион.

— Что там? — Петрович вырос за спиной беззвучно, как всегда. От него пахло махоркой и лошадью. Он глянул на бумагу через ее плечо, шевельнул седой бровью и все понял без слов. — Ага. Значит, отсчет пошел.

— Пошел, — сказала Ярослава. Голос вышел ровный, чужой. Внутри уже начиналась та буря, которую она никому не показывала.

Она свернула лист вчетверо и сунула в задний карман джинсов, будто спрятала, с глаз долой. Спрятать не вышло. Он терся о бедро при каждом шаге.

В доме, за кухонным столом, она разложила все, что у нее было. Тетрадь с записями отца, где каждая лошадь была вписана его наклонным почерком. Пачку счетов. Калькулятор с залипающей кнопкой. Банку Матвеевны. И самое главное, трезвую, злую цифру настоящего долга. Не того раздутого чудовища, что нарисовали в договоре переуступки, а честного, посильного, если рвать жилы.

— Считаем еще раз, — сказала она Петровичу. — Если продать молодняк. Всех двухлеток, четырех кобыл из маточных, каких не жалко. Ну, каких меньше жалко. Соседи возьмут, ярмарочные возьмут. Плюс община скинется, я поговорю. Хватит?

Петрович долго смотрел на цифры, потом на нее.

— По живому режешь, Слава.

— По живому весь месяц режу, — она не поднимала глаз. — Отвечай: хватит закрыть настоящий долг?

— Впритык. — Он помолчал. — Если торги придержат хоть на две недели. А их не придержат.

— Значит, буду просить придержать. Буду на коленях просить, если надо. — Она захлопнула тетрадь. — Только не перед этими.

«Эти» она не назвала по именам, но оба знали, о ком речь. О городе. О холеных костюмах, что мерят живую степь ценой строки в договоре. И об одном из них, с цепким взглядом оценщика, с его дурацкой кофе-машинкой, что он притащил в ее дом, будто собрался тут жить, а не хоронить ее ранчо.

Артур.

Она отогнала мысль, как отгоняют слепня. Он оттуда. Он их. И то, что случилось между ними той ночью, это ее слабость, а не его правда.

Записка все еще лежала у нее в нагрудном кармане.

Город встретил Артура серым стеклом и запахом кондиционированного воздуха, от которого сохло в горле. После степи, после ее пыли, полыни и живого лошадиного тепла тут все казалось мертвым муляжом жизни.

Соломин ждал его в переговорной на двадцать втором этаже. Сидел спиной к панорамному окну, за которым лежал весь город, и это было не случайно: свет бил вошедшему в лицо, а хозяина оставлял в тени. Виктор Аркадьевич любил такие мелочи. Он вообще любил все, что давало ему полградуса преимущества.

— Артур. — Улыбка безупречная, зубы ровные. — Присаживайся. Кофе?

— Нет.

— Отказываешься от кофе. — Соломин чуть склонил голову, будто занес это в невидимый блокнот. — Раньше не отказывался. Раньше ты вообще ни от чего не отказывался, что я предлагал.

Артур сел. Положил ладони на прохладный стол. Держал лицо, то самое лицо, за которое ему платили: собранное, скучающее, без единой трещины.

— Акт подписан не мной, — сказал он ровно. — Я не успел к сроку и получил замену. Претензии по регламенту, я полагаю, ко мне.

— Претензий нет, — сказал Соломин. — Есть наблюдение. Ты, Артур, за восемь лет ни разу не сорвал срок. А тут сорвал. И знаешь, что мне не нравится еще больше? — Он подался вперед, и улыбка никуда не делась, только глаза стали пустыми, как две монеты. — Мне не нравится, что мой лучший пес вдруг стал часто наведываться в архив. Поднимать старые оценки. Запрашивать историю переуступки по объектам, которые закрыты три года назад. Мой пес что-то вынюхивает, Артур. И это не запах денег.

Сердце Артура ударило один раз, сильно, но лицо не дрогнуло.

— Я делаю свою работу. Проверяю чистоту актива, чтобы на торгах не всплыло сюрпризов. Наследница пойдет оспаривать, это очевидно. Я хочу знать, что она может предъявить, раньше, чем она это предъявит.

— Сюрпризов. — Соломин откинулся назад, и кресло послушно приняло его. — Умно. Ты всегда был умный мальчик. Поэтому я тебя и вытащил тогда из грязи, помнишь? Из областного банка, где ты сидел за перегородкой и считал чужие проценты за сорок тысяч в месяц. Дал имя, дал костюм, дал будущее. — Он выдержал паузу, как палач заносит топор не спеша. — А имя, Артур, я и отобрать могу. За одну ночь. Один звонок, и ты не финансист, ты фигурант. Твое лицо будет во всех отраслевых сводках рядом со словом «мошенничество». Ни одна компания в стране тебя после этого на порог не пустит. Ты понял меня или повторить помедленнее?

— Понял, — сказал Артур.

— Вот и славно. — Улыбка снова стала теплой, отеческой, отвратительной. — Сдай дела по объекту и отдохни. Съезди куда-нибудь, где нет лошадей. И перестань нюхать там, где не надо. Степь большая, там легко потеряться человеку.

Артур вышел в коридор, дошел до лифта и только там позволил себе один глубокий вдох.

В нагрудном кармане лежала флешка. На ней было то, ради чего он рыл: несоответствие в оценке, следы того, как честный долг раздули до неподъемного, экспертный запрос по подписи Загорного и заверенная копия описи, где номер листа с поручительством вписан от руки другими чернилами. Не хватало двух вещей. Заключения эксперта, которое делали уже неделю и обещали через десять дней. И живого человека, готового сказать вслух, кто именно рисовал подписи.

Он достал телефон, открыл ее номер и держал палец над зеленым кружком.

Не нажал.

Он знал, как это выглядит с ее стороны. Знал, что она видит в нем палача. Но если он позвонит сейчас и скажет половину, она вспыхнет, как сухая солома, полетит правду качать, побежит к своему Кравчуку, к людям, в район, и Соломин, почуяв, сметет все за сутки: и бумаги, и свидетелей, и ее вместе с ранчо. Ему нужна была тишина. Еще немного проклятой тишины.

Он убрал телефон и поехал не домой, а в архив.

Стрельцов приехал под вечер, когда солнце легло на степь плоским красным брюхом. Приехал на новом внедорожнике, начищенном до зеркала, и вышел из него так, будто выходил на сцену.

— Слыхал про торги, — сказал он вместо здравствуй. Прислонился к капоту, скрестил руки. Свой в доску, соседский, с виду родной. — Плохо дело, Ярославушка. Совсем плохо.

— Сама справлюсь, Богдан.

— Табун распродаешь. — Он покачал головой с деланой жалостью. — По людям слух уже пошел. Загорная режет поголовье. Отец бы твой в гробу перевернулся.

— Не трогай отца.

Он поднял ладони, мол, молчу, молчу. Потом отлепился от капота, подошел ближе. От него пахло дорогим одеколоном, и этот запах в степи был так же неуместен, как городской костюм Артура.

— Я дам денег, — сказал он тихо, доверительно. — Всю сумму. Хоть завтра. Закроешь долг, торги отпадут, техника развернется. Никакого сноса. «Дикий Лог» цел.

Ярослава замерла. На секунду, на одну постыдную секунду, внутри метнулась дикая, слепая надежда.

— И что взамен? — спросила она, уже зная ответ. Слишком хорошо знала.

Богдан улыбнулся той самой улыбкой, из-за которой она никогда не могла до конца ему поверить.

— Земля, — сказал он просто. — Землю на меня перепишешь. Ты остаешься тут хозяйкой, лошади твои, дом твой, все как было. Только бумага на меня. Ну и... — он развел руками, — со временем, кто знает. Мы ж не чужие, Слава. Всю жизнь рядом. Свадебку сыграем, и вовсе все общее станет.

Степь молчала. Где-то заржала лошадь, коротко, тревожно.

— Землю, — повторила Ярослава глухо.

Это была та же удавка, только с бархатной подкладкой. Один хотел снести ее землю, другой забрать. И оба звали это спасением.

— Богдан, — сказала она. — А ты сам-то понимаешь, что ты мне сейчас предлагаешь?

— Спасение я тебе предлагаю.

— Ты мне предлагаешь стать благодарной, — сказала Ярослава. — На всю жизнь. Каждое утро вставать и помнить, кому я обязана крышей. Ты не жену хочешь, Богдан. Ты хочешь должника, который тебя за это еще и любить будет.

Стрельцов дернул щекой. И вот тут, на одну секунду, из-под соседского добродушия проступило то, что там жило на самом деле, и Ярослава увидела: он ведь по-своему прав. Он десять лет ходил рядом, десять лет ждал, десять лет смотрел, как она надрывается, и был уверен, что заслужил. Он искренне не понимал, чем его предложение хуже ее упрямства. Ему казалось, что он спасает, а не покупает, и в этом было даже что-то жалкое.

— Подумай, — сказал он мягко, справившись с лицом. — Хорошенько подумай, Ярославушка. Ночь у тебя есть. А утром я приеду с бумагами. — Он сел в машину, опустил стекло. — И вот еще что. Про городского своего. Про Вельяминова. Он тебя не спасать приехал. Ты это помни, когда решать будешь.

Внедорожник уехал, разбрасывая фарами по стерне длинные трясущиеся тени.

Ярослава стояла одна посреди двора. Загнанная со всех сторон. Впереди снос. Слева удавка Богдана. Справа молчащий город и человек, которому она не смела верить. И некуда было ступить, чтобы не в пропасть.

Она вытащила из нагрудного кармана сложенную вчетверо записку, развернула, перечитала при последнем свете. «Не подписывай ничего до 20-го. Ни у кого. Даже у соседа».

Двадцатое прошло пять дней назад. Срок этой бумажки кончился. И все-таки она сложила ее обратно и убрала в карман.

— К утру решу, — сказала она вслух, в темноту, самой себе. — К утру.

Она не знала, что решать придется раньше.

Ярослава уже поднималась на крыльцо, когда Петрович выскочил из-за угла конюшни, без шапки, седые волосы дыбом, лицо белое в наступающих сумерках.

— Слава! — Голос сорвался на хрип. — Слава, за оврагом! Дальний выпас!

Она обернулась. И увидела.

Над дальним выпасом, за оврагом, где стоял старый сеновал, поднималось зарево. Не закат, закат догорал в другой стороне. Это было живое, жадное, оранжевое, и оно росло на глазах, лизало темнеющее небо, и ветер, проклятый степной ветер, гнал его прямо сюда. К хозяйству. К длинному приземистому строению, откуда уже неслось обезумевшее лошадиное ржание.

К конюшне. Где в крайнем деннике стояла гнедая Забава, а рядом с ней, на длинных неуверенных ногах, десятидневный Гром.

## Глава 11. Степной пал

Огонь шел по ветру.

Ярослава летела через двор, еще не додумав, уже зная все телом: сеновал за оврагом не спасти, он вспыхнул весь разом, слишком ровно, слишком быстро, так само не горит. Но между сеновалом и конюшней лежала сухая, как порох, полоса прошлогодней стерни, и по ней огонь полз к денникам, к живому, ко всему, что она любила.

— Воду! Всех буди! — крикнула она Петровичу, а сама уже рвала засов на воротах конюшни. — Гриша! Гриша, трактор с бочкой, к оврагу, отсекай!

Изнутри ударило дымом и ужасом. Лошади бились в денниках, кидались на стены, храпели, выкатывали белки глаз. Дым тек по-над потолком серым живым пластом и опускался ниже с каждой секундой.

Ярослава сорвала с шеи платок, сунула в поилку, обвязала лицо. И пошла от денника к деннику, наматывая недоуздки, набрасывая на лошадиные головы куртку, рубаху, все, что было, потому что обезумевшая лошадь скорее забьется обратно в горящее стойло, чем шагнет в открытую дверь: огонь для нее смерть, а знакомый денник дом.

— Ну, милый, ну, пошел, пошел! — Она тащила жеребца за собой, упираясь пятками в утоптанную землю, и он тащил ее, и она держала, и вывела, и хлопнула по крупу: беги в степь, дурак, там жизнь.

Двор наполнялся людьми.

Община поднялась вся, как один. Мужики с ведрами, бабы с мокрыми мешками, чьи-то фары освещали двор, кто-то уже гнал трактор с бочкой. Степь, где все свои, вставала стеной против огня. Цепочка ведер протянулась от колодца, вода летела из рук в руки, шипела на подступающем пламени. Петрович, старый, а откуда силы, бил мокрым мешком по стерне, отсекая огонь от конюшни, и седая борода его была в саже. Матвеевна, которой восемьдесят два, стояла в этой цепочке третьей от колодца и передавала ведра, не сбиваясь с ритма.

Ярослава вывела вторую лошадь, третью, четвертую. Дым драл горло, слезы текли ручьем, но она считала: этих вывели, эти в степи, остался крайний денник.

Тот, где стояла Забава с жеребенком.

К Забаве было не пробиться. Огонь как раз лизнул угол конюшни с той стороны, где к стене примыкал навес с соломой, и крыша над дальним пролетом занялась изнутри, роняя вниз горящие клочья. Ярослава рванулась туда, и жар отбросил ее назад, как ладонью.

— Забава! — крикнула она в дым, и в ответ донеслось ржание, низкое, страшное, не такое, как у других.

Она знала, что это значит. Кобыла не пойдет. Кобыла с новорожденным не выйдет из денника, пока в деннике жеребенок, а жеребенок десяти дней от роду в дыму не побежит никуда, он ляжет и накроет морду.

И тогда сквозь рев огня и людской крик пробился еще один звук. Мотор. Машина влетела во двор так, что ее занесло, дверь распахнулась на ходу.

Артур.

Он бежал через двор в своем городском пальто, уже сорванном с плеч, лицо перекошено, она никогда не видела это лицо таким, без единой маски.

— Где она?! — крикнул он. — Забава где?!

— Крайний денник! Туда не пройти! — Ярослава схватила его за рукав. — Артур, крыша горит, туда нельзя!

Он не ответил. Просто выдернул руку, сорвал с нее мокрый платок, обвязал свое лицо и шагнул в дым. В огонь. Городской воротила, оценщик, человек, что мерил живое ценой строки, нырнул в горящую конюшню за чужой кобылой, будто в ней была вся его жизнь.

— Артур! — Ярослава кинулась за ним.

Внутри был ад. Дым, искры, треск дерева, и над головой гудело так, будто по крыше кто-то катал бочки. Он уже был у крайнего денника, сбивал засов плечом. Забава металась вдоль стены, храпела, вскидывалась на дыбы, а внизу, в углу, в соломе, лежал темный длинноногий комок и не двигался.

— Гром! — крикнула Ярослава.

Она упала на колени рядом с жеребенком. Он дышал, часто и мелко, глаза были прикрыты, и морду он и правда уткнул в солому.

— Не встанет, — прохрипела она. — Он не встанет, у него дыма полные легкие. А она без него не пойдет, она меня растопчет и не пойдет!

Артур посмотрел на нее поверх мокрого платка. И в этих глазах, всегда таких холодных, оценивающих, теперь было только одно: говори, что делать, я сделаю.

— Веревку с гвоздя, — сказала Ярослава. — Слева. Вяжи ей на храп, свободно, восьмеркой, и держи у самой морды, ей надо чувствовать руку. Я подниму его.

— Ты его не поднимешь.

— Подниму.

— Он весит шестьдесят килограммов, — сказал Артур, и это было первое за все время, что он сказал ей своим финансовым голосом, тем самым, где цифры. — Ты его поднимешь и уронишь на середине прохода. Держи кобылу. Я понесу.

Секунду они смотрели друг на друга сквозь дым.

— Под грудь и под круп, — сказала Ярослава, отдавая ему место. — Не за ноги. Головой себе на плечо, чтоб ноздри вверх.

Артур присел, подхватил жеребенка, как учили, и встал. Его качнуло. Гром был тяжелый, мокрый и обмякший, все шестьдесят килограммов чистого живого веса, и он свесил голову ему на плечо, ткнувшись храпом в шею. Артур почувствовал на своей коже слабое, торопливое, горячее дыхание.

— Пошел! — крикнула Ярослава, и Забава, увидев, что ее сына выносят из денника, пошла следом сама, толкая мордой Артура в спину, и веревка на храпе ей уже была не нужна.

Они шли по проходу, сквозь дым, под гудящей крышей. На середине сверху рухнула горящая балка и легла поперек прохода, и Ярослава, не думая, ударила по ней ногой в резиновом сапоге, отбрасывая, и подошва зашипела. Забава шарахнулась, но не повернула. Артур перешагнул через огонь, оскальзываясь, и Ярослава видела, как у него на спине лопается и вздувается ткань рубахи от жара.

— Двери! — заорал кто-то снаружи. — Двери держи, двери!

Они вывалились в холодный ночной воздух, и Артура повело в сторону, и он сел прямо в грязь у поилки, не выпуская жеребенка из рук.

Дальше все шло быстро и одновременно очень долго.

Гром лежал на боку, и Ярослава растирала ему грудь мокрой тряпкой, лила воду на храп, и он закашлялся, дернулся и поднял голову. Забава стояла над ними и тыкалась в сына мордой, и Матвеевна, вынырнув откуда-то из дыма, крестила их обоих сухой рукой.

Огонь у конюшни отбили через долгие, черные полчаса. Трактор развернул бочку и залил стерню вдоль стены, мужики баграми обрушили горящий навес, чтобы огонь не пошел дальше по крыше, и Гриша, влезший наверх с ведром, сорвался и повис на стропиле, и его сняли. Конюшня устояла. Обугленный дальний угол, провалившийся кусок кровли, черные потеки по стене, но устояла.

Сеновал сгорел весь. Сорок тонн первого укоса, все, что заготовили в июле, ушло за час.

Рассвет застал их всех на закопченном дворе, выжатых, черных от сажи, живых. Гром, обсохший, гнедой, с белой звездочкой во лбу, уже тыкался мордой в бок матери и искал молоко, и на него смотрели молча, как на маленькое упрямое обещание, что все это было не зря.

А потом привели поджигателя.

Его взяли мужики с дальнего края. Чужого, городского, в дорогих кроссовках, весь в грязи, с канистрой, которую он не успел выбросить, потому что бежал по стерне и трижды падал. Он трясся и божился, что просто заплатили, что он ничего, что ему сказали спалить сеновал, попугать, не думали, что до конюшни дойдет.

— Кто сказал? — спросил Петрович.

— Не знаю я! Голос по телефону! Деньги на карту скинули!

Петрович вывернул у него из кармана телефон, покрутил и отдал Артуру, потому что сам в этом не понимал. Артур, взглянув в экран, окаменел лицом.

— Знакомый номер, — сказал он глухо. — Три вызова за вчера. Это Гарин, начальник службы безопасности холдинга. Человек Соломина. Тот, что подчищает следы.

Он поднял глаза и посмотрел на Ярославу.

— Я знал, что кто-то поедет, — сказал он. — Мне вчера в семь вечера позвонил мой человек и сказал, что Гарина сняли с объекта в области и отправили сюда. Я выехал сразу. Я гнал шесть часов и опоздал на сорок минут.

— Ты знал, — повторила Ярослава.

— Я знал, что поедет. Я не знал зачем. — Он вытер лицо ладонью, размазав сажу. — Если бы я знал зачем, я бы позвонил тебе, а не поехал.

Ярослава подняла на него глаза.

Между ними стоял выжженный двор, стояла усталость до костей, стояла вся неправда этих недель, вся стена, что они возвели, и стена никуда не делась. Она смотрела на него, на его руки, которыми он вынес ее живое, на прожженную на спине рубаху, на вздувшийся волдырь у него на предплечье, которого он еще не заметил, и не знала, кто он ей теперь. Спаситель? Или все-таки их?

— Спасибо, — сказала она наконец. Хрипло, коротко. Больше не смогла.

— Не за что, — так же коротко ответил он.

Перемирие. Изможденное, на честном слове, до первого настоящего разговора.

Люди расходились. Кто-то принес хлеб и молоко, кто-то развел на дворе костерок, чтобы согреть чай, и это было дико, потому что всю ночь тушили огонь, а теперь разводили. Ярослава села на перевернутое ведро и вдруг поняла, что не может встать. Ноги не держали. Она сидела и смотрела, как в утреннем свете дымится черная стерня и как по этой стерне ходит, опустив голову, ее табун, выгнанный в степь и не понимающий, почему его не зовут домой.

Сено сгорело. Зимовать было нечем. Даже если чудом придержат торги, даже если она закроет долг, восемьдесят голов надо чем-то кормить с ноября по май, а денег на сено не будет, потому что все деньги уйдут в долг.

Она считала это молча и знала, что Артур считает то же самое, потому что он умел считать быстрее.

Артур ушел к машине.

Ярослава думала: уезжает, и что-то внутри тоскливо сжалось. Но он вернулся. В руках у него была папка. Не та, не тонкая черная папка-приговор, которую он привез в первый день, с которой все началось. Другая. Толстая, потрепанная, набитая до отказа.

Он положил ее перед ней прямо на почерневшие доски крыльца, поверх сажи и пепла.

— Здесь все, — сказал он тихо, и голос у него дал ту самую трещину, которую она слышала только раз, ночью. — Кто раздул долг. Кто подделал подпись твоего отца. Чьей рукой вписали тебя в поручители. Кто оплатил вчерашнюю канистру. Все, Ярослава. С доказательствами. Не хватает одной бумаги, заключения эксперта, его отдадут в среду.

Ярослава смотрела на папку и не притрагивалась.

— И что ты с этим сделаешь? — спросила она.

— Отнесу туда, где это работает, — сказал Артур. — Но там, куда я это отнесу, я иду не как свидетель. Я иду как участник. Моя подпись стоит на половине этих бумаг.

Он посмотрел ей в лицо.

— Дай мне три дня.

## Глава 12. Суд и цена

Три дня Артур не спал.

В среду в одиннадцать утра ему отдали заключение эксперта: восемь страниц, шапка с гербом, категорический вывод по двум объектам исследования. Подпись Загорного Д. И. на дополнительном соглашении выполнена не Загорным Д. И. Подпись Загорной Я. Д. на договоре поручительства выполнена не Загорной Я. Д. Обе подписи выполнены с подражанием подлинным подписям после предварительной тренировки. Одним и тем же лицом.

Он прочитал это стоя, в коридоре экспертного бюро, и почувствовал не торжество, а странную легкость в ногах, будто с них сняли гири и теперь непонятно, как ходить.

В четверг он сидел в той же переговорной на двадцать втором этаже, только теперь свет из панорамного окна бил не ему в лицо: он сам сел спиной к окну, а Соломина посадил на свое прежнее место. Мелочь. Полградуса. Но Виктор Аркадьевич заметил и чуть сузил глаза.

Рядом с Артуром сидел юрист, сухой, немолодой, из тех, кого не купишь улыбкой. На столе лежала папка. И рядом экспертное заключение с гербовой шапкой.

— Ты решил меня удивить, — сказал Соломин. Улыбка держалась, но уже как маска, надетая на пустоту. — Я слушаю. Удиви.

— Подпись Дмитрия Загорного на дополнительном соглашении о втором транше подделка, — сказал Артур ровно, тем самым скучающим финансовым тоном, каким докладывал ему сотню сделок. — Почерковедческая экспертиза. Категорический вывод. Дата соглашения седьмое сентября позапрошлого года. С двадцать девятого августа по одиннадцатое ноября Загорный лежал в областной больнице и не вставал. Выписка приобщена.

Он положил лист.

— Дальше. Договор поручительства с Загорной Ярославой Дмитриевной. Та же рука. Подшит в дело позже всех документов, номер листа в описи вписан от руки, чернила отличаются. В день, которым он датирован, Загорная находилась на летнем перегоне за сто двадцать километров от райцентра, есть отметка ветстанции и двое свидетелей.

Второй лист.

— Дальше. Реальный долг ранчо «Дикий Лог» вот эта цифра. А в договоре переуступки вот эта. Разница осела на трех фирмах-прокладках, конечные бенефициары которых, Виктор Аркадьевич, ведут к вам. И это не единственный объект. За три года по вашим переуступкам я насчитал одиннадцать хозяйств с той же схемой. Одинаковые формулировки, одинаковые комиссии, одинаковые сроки. У четверых бывших собственников подписи тоже вызывают вопросы.

Третий лист.

— И наконец поджог. Исполнитель задержан на месте, дает показания, телефонные соединения приобщены. Он звонил Гарину за час до того, как чиркнул спичкой, и после этого Гарин звонил вам.

Тишина.

Соломин медленно откинулся в кресле. И засмеялся, негромко, восхищенно, будто оценил хороший ход противника.

— Умно, — сказал он. — Я же говорил, ты умный мальчик. Но ты просчитался в одном. — Он подался вперед. — На всех этих бумагах, Артур, стоит и твоя подпись. Ты вел эту сделку. Ты подписывал оценку. Ты был лицом переуступки, ты ездил в банк, ты сидел на комитете. Вскроешь меня, вскроешь себя. Ты сгоришь вместе со мной, только я упаду мягко, у меня подстелено, а ты в тюрьму. Так что убери свою папочку и давай считать, что этого разговора не было. Более того. — Он развел руками великодушно. — Я даже подниму тебе долю. Считай, что ты хорошо поторговался.

Артур посмотрел на него долго. А потом сделал то, чего Соломин не просчитал никогда, потому что сам был на такое не способен и в других этого не допускал.

— Знаю, — сказал Артур. — Моя подпись там есть. Поэтому я иду с этим не к вам. Я иду с этим в следственный комитет. И на себя тоже.

Он положил на стол еще два листа.

— Это мое заявление об уходе. С сегодняшнего дня я в компании никто. А это копия явки с повинной по моему участию в схеме, оригинал я подал сегодня в девять двадцать утра, отметка на копии есть. Я отдаю все, Виктор Аркадьевич. Имя, карьеру, деньги, свободу, может быть. Все, что вы мне когда-то дали и чем держали меня на поводке. — Он встал. — Оказалось, поводок держится, только пока тебе есть что терять. А мне уже нечего.

Впервые за все годы улыбка сползла с лица Соломина совсем. Под ней не оказалось ничего, только холодная, пустая злоба загнанного хищника.

— Из-за степной бабы, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты сейчас разменял восемь лет на бабу и на восемьдесят кляч?

— Я разменял восемь лет на возможность спать, — сказал Артур. — По вашим меркам сделка убыточная, я согласен.

— Ты пожалеешь.

— Уже жалею, — сказал Артур. — Что не сделал этого раньше.

Дальше пошло то, что в кино обычно не показывают.

Его допрашивали трижды. Первый раз пять часов, второй восемь, третий шесть. У него изъяли ноутбук, телефон и жесткий диск, взяли подписку о невыезде, заблокировали счета до выяснения. Юрист, тот самый сухой, сказал прямо: при полном содействии и деятельном раскаянии есть шанс на условное, но шанс, а не гарантия, и решать будет суд, а суд будет через год, может быть, через полтора.

На третий день ему позвонили из двух компаний, где он много лет считался лучшим переговорщиком в отрасли, и обе сказали одно и то же разными словами: Артур Сергеевич, мы вас очень уважаем, но сейчас неподходящий момент.

Он выслушал и сказал спасибо. Это тоже была цена, и он ее знал заранее.

В «Дикий Лог» новость пришла раньше, чем Артур.

Сначала звонок Кравчука: торги остановлены, лот снят с объявления, договор переуступки оспорен и заморожен, возбуждено дело по статье о подделке документов и по статье о мошенничестве в особо крупном. Потом сарафанное радио степи, которое разнесло по всей округе: городского-то, Вельяминова, самого посадить могли, а он сам на себя показал, все выложил, себя не пожалел, лишь бы Загорную вытащить.

Богдан Стрельцов приехал в тот же день, с бумагами, как обещал. Но приехал уже в другую степь. Он вышел из своего зеркального внедорожника, глянул на закопченную, но целую конюшню, на жеребенка у ног Забавы, на людей, что смотрели на него молча, и понял, что опоздал.

— Я ж от чистого сердца, Ярославушка, — начал он, разворачивая свою папку. — Землю на меня, и все цело.

— Убери, Богдан, — сказала Ярослава.

— Да ты пойми.

— Я поняла. — Она смотрела на него спокойно, без злости, и от этого спокойствия ему стало хуже, чем от крика. — Один хотел мою землю снести. Ты хотел ее забрать. А он, — она не назвала имени, но оба знали, — отдал все свое, чтоб я оставила свое. Вот и вся разница между вами, Богдан. Теперь езжай.

Стрельцов постоял, пожевал губами, ища слова. Не нашел. Свернул свою папку, сел в машину и уехал тихо, без сцены, и внедорожник больше не казался сценой, а казался просто машиной, увозящей мелкого человека.

А через два дня во двор въехал первый воз с сеном.

Кузьмич правил, и на возу сидел его младший, и сено было хорошее, второго укоса, сухое, зеленоватое.

— Ты чего это? — сказала Ярослава, выходя.

— Ничего, — сказал Кузьмич. — Складывай.

За ним пришел трактор Гриши с прицепом. Потом привезли с дальнего края, от Соловьевых. Потом кузнец, у которого сена отродясь не было, пригнал полуторку с соломой, а солома тоже зимой не лишняя. Потом еще, и еще, и к пятнице вдоль обгоревшей стены конюшни стоял новый скирд, и Петрович ходил вокруг него и проверял, хорошо ли уложено, и ворчал, что криво.

Ярослава стояла на крыльце и смотрела, как чужие люди носят к ней во двор то, что отняли у собственных лошадей.

И у нее не выходило сказать «не надо». Слова «не надо» она умела говорить всю жизнь, они были у нее наготове с детства, гладкие, как речная галька. А теперь не выходили.

— Спасибо, — сказала она вслух, громко, на весь двор, и голос сорвался. — Люди. Спасибо.

— Да чего там, — сказал Кузьмич, не оборачиваясь, и стало ясно, что он доволен.

Долг закрыли на той же неделе.

Проданный молодняк дал большую часть. Она все-таки срезала по живому: восемь двухлеток и четырех кобыл из маточных, и провожала каждую до коновозки, гладила по морде и говорила, куда та поедет и кто там хозяин. Это было хуже пожара. Пожар случился с ней, а это она сделала сама.

Он приехал прощаться на закате.

Машина стояла у ворот, та самая машина, на которой он когда-то привез ей приговор. В руке собранная дорожная сумка. Никакой больше кофе-машинки, никакой черной папки. Только сумка и он, усталый, похудевший, без костюма, в простой рубашке, и от этого почему-то было еще больнее.

— Долг закрыт, — сказал он. — Договор переуступки аннулируют окончательно, юрист доведет, тебе ничего делать не надо. Поручительство признано подложным, отдельным определением, оно на тебе больше не висит. Схема вскрыта. Соломину предъявлено. Поджигатель дает показания. — Он говорил своим финансовым голосом, коротко, по пунктам, будто боялся, что если собьется, то скажет что-то другое, лишнее. — По мне идет следствие. Подписка о невыезде, счета арестованы. Возможно, судимость. Компании нет, имени нет. Но это уже не твоя забота.

— Артур, — начала она.

— Не надо, — он качнул головой. — Я знаю, как это все выглядело. Знаю, что я привез тебе беду, а не спасение. Что молчал, когда должен был говорить. Тебе не за что меня благодарить и не за что прощать, я всего лишь исправил то, к чему сам приложил руку. — Он открыл дверцу машины. Помолчал, глядя в степь, на загон, где гнедой жеребенок замер, навострив уши, будто и он слушал. — Того жеребенка ты назвала верно. Я думал, я приехал сюда отнять. А оказалось, впервые в жизни у меня было что отдать.

Он бросил сумку на сиденье.

— Я сделал, что должен. Больше мне тут нечего предъявить. — Он посмотрел на нее в последний раз, и голос дал ту самую трещину, в самый край. — Прощай, Ярослава Дмитриевна.

Он сел в машину. Мотор ожил.

И Ярослава, упрямая, гордая, всю жизнь державшая оборону в одиночку, всю жизнь не умевшая принимать, стояла на крыльце своего спасенного дома и молчала. Слова застряли где-то глубоко, под всей броней, которую она так и не научилась снимать вовремя.

Машина тронулась. Пыль поднялась из-под колес и повисла в закатном свете золотой стеной.

А она смотрела вслед. И молчала.

Петрович нашел ее там же через полчаса, когда уже стемнело и стало холодно.

— Слава.

— Что.

— Из банка бумага, — сказал он. — Днем привозили, я в карман сунул и забыл, старый дурак.

Он протянул ей сложенный лист. Ярослава развернула, поднесла к свету из окна и пробежала глазами по строчкам, которые за последние два месяца выучила наизусть: тело долга, проценты, приход, остаток.

Остаток был ноль.

Она нахмурилась и стала считать заново, шевеля губами. Молодняк дал столько. Матки столько. Банка Матвеевны и то, что снесли люди, столько. Она складывала это неделю и знала цифру на память, и цифра не сходилась. Не хватало почти четверти.

А в бумаге стоял ноль.

— Тут доложено, Слава, — сказал Петрович, ткнув корявым пальцем в предпоследнюю строку. — Вот, видишь. Отдельным платежом, за три дня до срока. А кем, не пишут.

## Глава 13. Дикий Лог

Ноябрь пришел в степь тихо, без гроз, будто извинялся за все, что было летом.

По утрам на траве лежала седая роса, и когда Ярослава выходила во двор, дыхание вставало перед ней белым облачком и таяло. Она любила этот час больше всех, когда мир еще не проснулся, а «Дикий Лог» уже дышал: пофыркивали в денниках кони, звенела вода в поилках, где-то за конюшней Петрович гремел ведром и ворчал на кого-то невидимого. Обгоревший угол конюшни за месяц перекрыли новым шифером, и заплата эта была светлее старой крыши и видна издалека, и Ярослава каждый раз, входя во двор, натыкалась на нее глазами.

В манеже было светло. Тот самый манеж, где все началось, где чужой человек в городских ботинках когда-то стоял, боясь ступить в опилки, и мерил ее землю цепким взглядом оценщика. Сейчас по кругу, спотыкаясь о собственные длинные ноги, шел жеребенок. Гнедой, в мать, с белой звездочкой во лбу и черными, еще пушистыми чулочками. Забава стояла в центре, спокойная, доверчивая, и следила за сыном ленивым темным глазом.

— Ну куда, куда понесся, — засмеялась Ярослава, и ее резкий, земной голос смягчился до неузнаваемости. — Гром. Стой. Стой, говорю.

Жеребенок не слушал. Он взбрыкнул, крутанулся, ткнулся мордой в ее ладонь, ища то, чего в ладони не было, и снова поскакал по кругу.

Гром. Она назвала его в память той сентябрьской ночи, когда над степью всю ночь ходила пустая гроза, гремела и не поила, а в крайнем деннике двое чужих друг другу людей в четыре руки держали одну дрожащую жизнь и вытянули ее на свет. Иначе назвать было нельзя.

— Хорош бегает, — сказал за спиной Петрович. Он привалился к брусу ограждения, сунул в зубы погасшую самокрутку. — В батьку.

Ярослава замерла. Слово упало и легло.

— В какого батьку, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Отец мой полтора года как в земле.

— Я не про твоего, — старик пожевал самокрутку. — И не про жеребца, ты не путай. Я про того, кто его на свет тянул, а после из огня вынес. Руки помнят, кто держал. И конь помнит.

Она не ответила. Смотрела, как Гром прижался боком к матери, и в горле встал давний, надоевший ком.

Ответ из банка пришел в тот же день.

Она запросила его через Кравчука еще две недели назад, коротко, одной строчкой: кто внес недостающий платеж. Старик тогда посмотрел на нее поверх очков и ничего не сказал, только записал.

Обычный конверт, казенный шрифт, печать. Ярослава вскрыла его на крыльце, стоя, готовая к худшему, к очередной строке, где живое меряют ценой. Пробежала глазами раз. Другой. Опустилась на ступеньку.

Плательщик: Вельяминов А. С. Назначение платежа: погашение задолженности за третье лицо, безвозмездно.

Не Соломин. Не фонд. Не проект на миллион, ради которого сюда когда-то пригнали лощеную машину с низким сытым мотором. Он. Своими. Молча, ни звонка, ни письма, ни строчки «ты мне должна». Внес и ушел.

Она сидела на холодной ступеньке и держала бумагу двумя руками, как держат что-то, что может улететь. В голове билось ее же собственное, брошенное ему тогда в лицо, злое: «За что ты отвечаешь, Артур? Ты хоть за что-нибудь в жизни отвечал?» Он не ответил тогда. Промолчал, сжал челюсти, ушел в темноту. И вот теперь ответил. Не словом, а суммой, которая стоила ему, наверное, всего.

Человека определяет не то, чем он владеет. А то, что он готов потерять.

— Петрович, — крикнула она, вскакивая. — Петрович, за старшего остаешься. Я в город.

Старик вышел из конюшни, глянул на нее, на бумагу в кулаке, на лихорадочный румянец.

— В город, — повторил он без вопроса. И, помолчав, добавил в спину: — Ты б хоть кофту потеплей. Там у них ветер по стенам гуляет, не по-нашему.

Город оглушал.

Ярослава шла по чужому асфальту, и он был твердый, злой, гулкий под ее сапогами, не земля, что пружинит и дышит, а камень, которому все равно, кто по нему идет. Стеклянные стены отражали ее: женщину в потертой куртке, с обветренным лицом, с руками в трещинах и мозолях. Мимо текли люди в чистых ботинках, что боятся испачкаться, и она вдруг с горькой усмешкой поняла, что теперь она здесь чужая. Роли вывернулись наизнанку. Теперь ее ботинки не знали, куда ступить.

Сначала она поехала по адресу, который знала: башня из серого стекла, двадцать два этажа, охрана в холле. Ей вежливо сказали, что такой сотрудник в компании не работает.

— А где работает?

— Мы такой информации не даем.

Она стояла посреди мраморного холла, чувствуя, как от нее пахнет конюшней, и охранник смотрел на нее с той специальной пустотой в лице, которой их учат. И вдруг сзади ее окликнули.

— Простите. Вы Загорная?

Это был молодой парень с рюкзаком, худой, в очках, с лицом человека, который спит по четыре часа.

— Костя, — сказал он. — Я на него работал. То есть работаю. То есть уже нигде не работаю, но это неважно. — Он оглянулся на охрану и понизил голос. — Он квартиру продал. В сентябре, за неделю до всего. Быстро продавал, поэтому дешево. Я ему говорил: подожди, счета арестуют, останешься ни с чем. А он сказал: именно поэтому и надо сейчас.

Ярослава молчала.

— Он не знает, что я вам это говорю, — сказал Костя. — Он мне голову оторвет. Вот адрес.

Артура она нашла не в стеклянной башне.

Адрес привел в тихий переулок за трамвайным кольцом, в старое здание с облупленной вывеской: маленькая контора, три стола, два человека. На двери от руки, не золочеными буквами: «Консультации. Малые хозяйства».

Он сидел спиной к двери, без пиджака, рукава закатаны, и что-то считал на простом ноутбуке. Не было ни секретаря, ни кофейной машины с ее надменным урчанием, что когда-то плевалась на ее кухне дорогим эспрессо и презирала цикорий. На краю стола стояла обычная кружка. Ярослава подошла ближе и увидела: цикорий. Темный, с молоком.

— У вас закрыто вообще-то, — сказала она.

Он обернулся. И на секунду с его сухого, собранного лица слетела вся броня, вся эта городская выучка, ирония, стальной оценщицкий прищур. Осталось голое, беззащитное.

— Ярослава.

— Артур. — Она бросила на стол банковский ответ. Ровно, без размаха. — Это что?

Он посмотрел на бумагу. Не притворялся, что не понимает.

— Это то, что я был должен. Не тебе. Себе.

— Ты продал квартиру.

— Я много чего продал. — Он встал, оперся о стол. — Соломину я больше не нужен, а он мне тем более. Он сейчас под домашним арестом, суд будет через год, я там пойду и свидетелем, и обвиняемым сразу, юристы говорят, такое бывает. Проект на «Диком Логе» закрыт. Я ушел ни с чем. И знаешь, впервые за много лет утром просыпаюсь и знаю, за что отвечаю. Ты спрашивала. Я долго не мог ответить.

— А это что? — она кивнула на вывеску за окном.

— Это работа, — сказал Артур. — Хозяйств вроде твоего в области двести сорок. У половины кредиты, у трети кредиты кривые. Они не умеют читать свои договоры, а я умею. Беру недорого, потому что дорого им нечем. Живем.

Ярослава смотрела на него и молчала.

— Ты внес все и ушел, — сказала она наконец, и голос у нее сорвался. — Даже спасибо не дал сказать. Даже посмотреть в глаза. Почему?

— Потому что, если бы я остался, ты бы решила, что я купил. — Он шагнул к ней, и голос его, финансовый, сухой, дал трещину, поплыл. — А это не покупка, Ярослава. Я не могу купить то, что уже забрал у самого себя. Я приехал снести твою землю. А она меня перепахала. Всего.

Она молчала. По стеклу конторы стекал первый холодный дождь.

— Ты бесил меня, — сказала она наконец, и в резком голосе дрогнула улыбка. — Своими ботинками. Кофе своим. Тем, как ты все считал.

— Я и сейчас все считаю. — Он был уже близко. — Посчитал вот. Выходит, что без тебя я ноль. С любым капиталом. Красивая круглая цифра, за которой ничего.

— Дурак ты городской.

— Есть немного.

— Я тебя, кажется, люблю, — выговорила она, и это далось ей труднее, чем любая работа до кровавых мозолей, труднее, чем принимать роды ночью при одной лампе. Впустить чужого. Научиться принимать. — Слышишь? Люблю. И прощаю. За все.

Он не ответил словами. Обнял так, будто держал не женщину, а ту самую дрожащую жизнь на соломе, крепко, боясь уронить. От него пахло не дорогим парфюмом, а простым мылом и цикорием, и это было правильно.

— Поедешь домой? — прошептала она ему в плечо.

— У меня нет дома. И подписка о невыезде, я из области выехать не могу.

— Так «Дикий Лог» и есть область, — сказала она. — Идем. Тебя там конь ждет. Который в батьку.

Домой они вернулись в тот же вечер, и степь встретила их инеем.

Зиму прошли тяжело, но прошли. Сена хватило впритык, потому что чужого сена во дворе стояло два скирда, и Ярослава каждый воз помнила поименно и всю зиму отдавала долги: кому жеребенком по весне, кому работой, кому просто тем, что приходила, когда звали. Артур вел бумаги, и в феврале выяснилось, что хозяйство четыре года переплачивало за электричество по неверному тарифу, и он вернул эти деньги, все, до копейки, и Петрович потом полгода рассказывал эту историю всем приезжим.

К весне родился новый проект. Не снос, не миллион на костях, а честный, выстраданный: конный центр «Дикий Лог». Детская секция по субботам. Реабилитация лошадьми, потому что районная больница дала направление на пробу, а потом попросила еще. Дончаки под седлом и в леваде, и постой для чужих лошадей, потому что постой это живые деньги каждый месяц. Артур считал сметы ночами, и теперь эти цифры служили живому, а не рубили его. Ярослава принимала гостей, ставила молодняк, ругалась с подрядчиками своим резким, земным голосом. Петрович, глядя на них двоих, только крякал в усы и говорил коням: «Ну вот, слава богу, и хозяин в дом».

Суд был в октябре, через год после пожара.

Соломин получил свое, много, с конфискацией по трем эпизодам, и в зале, когда зачитывали приговор, лицо у него было спокойное и пустое, будто он подсчитывал в уме что-то свое. Артур получил условное с испытательным сроком, и адвокат сказал, что это редкая удача и что решило дело именно то, что он пришел сам.

Из суда они с Ярославой вышли на улицу, где шел мелкий дождь, и она держала его под руку, и он сказал:

— Ну вот. Теперь у меня судимость.

— А у меня восемьдесят три головы, — сказала Ярослава. — Считай, поровну.

В то утро Гром, уже годовик, впервые пошел по манежу настоящим, взрослым галопом.

Вырвался из-под руки, взбрыкнул, распустил хвост черным флагом и понесся по кругу, по тому самому кругу, где все начиналось, где чужак в чистых ботинках когда-то боялся ступить в опилки. Ярослава хохотала, запрокинув голову, и ее смех катился по манежу, молодой и звонкий. Артур стоял рядом, в старой куртке, в сапогах по колено в грязи, и в его цепком взгляде оценщика больше нечего было оценивать. Все уже принадлежало ему. И ничего не стоило денег.

— Красивый, — сказал он.

— В батьку, — ответила она и не стала объяснять.

Они вышли к воротам вместе.

На новой табличке, Артур привинтил ее накануне, молча, как делал все важное, по светлому дереву черным было выжжено: «Дикий Лог. Загорные и Вельяминов». Ярослава провела пальцем по буквам, по своей фамилии и по его, стоящим наконец рядом. Над воротами, на прежнем месте, висела дедова подкова рогами вверх.

И тогда с дороги донесся звук. Низкий, сытый мотор, тот самый, от которого когда-то, в самый первый день, сжалось все внутри и захотелось спустить собак. Из-за поворота, вздымая рыжую степную пыль, выкатывала машина.

Ярослава не напряглась. Не потянулась к калитке. Она усмехнулась, вытерла руки о штаны и пошла навстречу.

Потому что теперь этот мотор был свой.