# Наследница миллионов работала официанткой инкогнито (фрагмент)

Тамила Веснина

Полгода. Ровно столько отец дал Ане на то, чтобы понять цену деньгам. Без карты, без фамилии, без охраны — фартук, поднос и чужое имя на бейдже. Она соглашалась со злостью, а осталась из упрямства: оказалось, здесь, среди пара из кухни и вечерних разговоров чужих людей, она впервые за много лет живая.Всё шло гладко ровно до вторника. В её смену за столик у окна сел человек, чьё лицо она видела на снимках в отцовской папке. Максим Строганов. Тот самый, кто второй год отбирает у их семьи контрольный пакет. Он заказал кофе, посмотрел на неё дольше, чем позволено смотреть на официантку, — и тихо назвал её настоящим именем.Теперь у него есть то, что дороже акций: её тайна. У неё — четыре месяца до конца срока и сердце, которое почему-то бьётся не там, где надо. Он приходит каждый вечер. Она носит ему кофе. И оба прекрасно понимают, что играют в игру, где выигравший теряет всё.Кто кого узнал первым — и кто из них лжёт дольше?16+

# Наследница миллионов работала официанткой инкогнито. Тамила Веснина

## Глава 1. Столик у окна

За четыре месяца Аня научилась носить три тарелки на одной руке, отличать по звуку, какая из двух кофемашин барахлит, и врать не краснея.

Последнее оказалось самым простым.

— Аня, шестой ждет! — крикнула Верка с кассы, не поднимая головы.

Аня. Не Анна Игоревна. Не «дочь Северцева». Просто Аня, двадцать шесть лет, бейдж с царапиной поперек буквы «н», ставка плюс чаевые, две смены в будни и три в выходные.

Она подхватила поднос и пошла через зал, привычно обходя стул, который у седьмого столика вечно кто-нибудь выдвигал в проход.

За шестым сидели Гущины.

Они приходили часто, а по четвергам обязательно, всегда к семи и всегда за один и тот же столик. Аркадий Семенович садился спиной к бару, чтобы жене было видно телевизор над стойкой, и первым делом отодвигал ей стул. Нина Тимофеевна каждый раз говорила, что не надо, и каждый раз ждала, пока он отодвинет.

— Солянка и куриный, не солить, — сказала Аня, ставя тарелки. — Чай сразу или после?

— После, деточка, — сказал Аркадий Семенович. — И чай мне с двумя.

— Помню. А вам без.

— Мне без, — вздохнула Нина Тимофеевна. — Мне теперь все без.

Уходя, они всегда оставляли двести рублей, аккуратно подсунув под солонку, и Аня сто раз говорила, что не надо, и сто раз находила эти двести рублей под солонкой.

«Вечерний» был обычным рестораном среднего класса. Тем самым, куда приходят отметить повышение, а не подписать контракт. Теплый свет, дерево, лампы на длинных шнурах, запах жареного чеснока и мокрых зонтов. Вечером здесь становилось уютно до неприличия: гул голосов сплетался в одно ровное тепло, за окнами шел ноябрьский дождь, и город размазывался по стеклу оранжевыми полосами фонарей.

Первые две недели Аня ненавидела здесь все.

Ноги, которые к десяти вечера превращались в чужие. Запах, который не выветривался из волос и держался даже после двух шампуней. Ожог от паровой трубки на запястье, полученный на третий день. Ленту заказов, которая на пике не помещалась в голову. Оксану Ринатовну, администратора, которая на четвертый день сказала ей при всех: «Северцева, ты ходишь как в музее. Тут ходят как на работе».

И мужчину за четвертым столиком, который щелкнул пальцами, чтобы ее подозвать.

Она тогда постояла в подсобке между стеллажом и морозильником, мысленно швырнула ему в лицо салфетницу, вышла и приняла заказ с фирменной улыбкой «Вечернего». Ровно на два сантиметра, не больше и не меньше. Потом трое суток жалела, что не швырнула.

А потом что-то щелкнуло. Не в мужчине. В ней.

«Полгода, — сказал тогда отец, стоя у окна кабинета спиной к ней, и она видела в стекле его отражение: сухое, ровное, без единой трещины. — Ты не притронешься к счетам. Не назовешь фамилию. Устроишься сама, будешь жить на то, что заработаешь. И через полгода мы поговорим о твоем месте в компании».

«А если не выдержу?»

«Тогда и говорить будет не о чем».

Она думала, что сломается на второй неделе. Просто чтобы доказать ему, какой он дурак.

Не сломалась.

И это, если честно, злило ее больше всего: отец, кажется, оказался прав. За четыре месяца она узнала о людях больше, чем за четыре года в бизнес-школе. Узнала, что человек, вежливый с официанткой, вежлив по-настоящему. Что чаевые оставляют не богатые, а щедрые, и это разные множества. Что усталость может быть честной и от этого почти приятной. Что если в пятницу в двадцать два ноль пять на кухне падает поднос, весь зал на секунду замолкает и потом смеется, и это не злобно, это просто человеческое.

Между маем и июлем были еще два месяца, о которых она старалась не думать.

Два месяца, когда она жила у институтской подруги на раскладушке, ходила по собеседованиям и получала отказы. Помощник руководителя: требуется опыт. Менеджер по продажам: требуется опыт. Ассистент в галерее: требуется опыт и знание итальянского, итальянский она знала, опыта не было. Она гордо не звонила отцу и гордо проедала последние деньги, а к июлю у нее осталось четыре тысячи и стыд перед подругой, у которой на раскладушке уже второй месяц спал взрослый человек.

Объявление на двери «Вечернего» было написано от руки: «Требуется официант. Опыт не обязателен. Спросить Оксану».

Она зашла четырнадцатого июля, в понедельник, в одиннадцать сорок.

Оксана Ринатовна выслушала ее, глядя не в лицо, а на руки.

— Опыт?

— Нет.

— Образование?

— Высшее.

— Какое?

— Экономическое.

— И чего ты тут забыла с экономическим?

— Мне нужна запись в трудовой книжке, — сказала Аня. — И деньги.

Оксана помолчала, потом кивнула на подсобку.

— Форма сорок второго, других нет. Обувь своя, каблук выше трех сантиметров запрещаю. Ленка в декрете, ставлю тебя в будни. Испытательный до августа, и я тебя выгоню без разговоров, если ты хоть раз скажешь гостю «вообще-то».

В тот первый день Аня уронила две тарелки, перепутала два стола, дважды заплакала в подсобке и ушла домой в четверть первого ночи.

Через месяц она носила три тарелки на одной руке.

Через два месяца стала различать по звуку, какая из кофемашин сейчас начнет капризничать: у левой при перегреве менялся тон, будто кто-то дул в бутылку.

Через три месяца поняла, что за один вечер в этом зале видно больше человеческой правды, чем за год в приличном обществе. Как мужчина разговаривает с женой, когда думает, что его никто не слышит. Как компания делит счет. Кто благодарит, кто не замечает, кто извиняется за пролитое вино, а кто требует новую скатерть.

— Ваш стейк, средней прожарки. Приятного вечера.

— Спасибо, солнце.

Аня улыбнулась ровно на два сантиметра и развернулась.

И тогда открылась дверь.

Она не сразу поняла, почему обернулась. В зале постоянно кто-то входил и выходил, звякал колокольчик над притолокой, тянуло холодом от порога. Но здесь было другое: воздух будто сдвинулся.

Мужчина стряхнул капли с плеч пальто, снял его сам, не дожидаясь гардеробщика, и обвел зал взглядом человека, привыкшего сначала оценивать помещение, а потом уже садиться.

Аня узнала его раньше, чем успела испугаться.

Фотография. Плохая, распечатанная на офисном принтере, приколотая к папке в отцовском кабинете. Она видела ее в мае, когда пришла ругаться и осталась подслушивать под дверью, как в четырнадцать лет. «Строганов Максим Андреевич». Ниже колонки цифр и слово, обведенное дважды: «контрольный».

Человек, который второй год методично, по кускам, отгрызал у ее семьи компанию. Который в апреле выиграл первый суд. Из-за которого отец в июне первый раз в жизни принял таблетку при ней, не выйдя из комнаты.

И он шел через зал. Прямо в ее сектор.

«Не смотри. Иди на кухню. У тебя восьмой не убран».

Она пошла на кухню. Поставила поднос. Постояла три секунды, упершись ладонями в холодную сталь стола, и приказала сердцу заткнуться.

Сердце не послушалось.

— Ты чего? — спросил Костя, не оборачиваясь от плиты.

— Ничего.

— Ага, — сказал Костя. — Вижу, что ничего. Возьми воды.

Он не любил разговаривать. Он ставил перед человеком еду или воду, и это заменяло у него все слова, какие бывают.

Аня выпила полстакана и стала думать быстро.

Он ничего не знает. Не может знать. Он видел ее на снимках? Каких? Она никогда не давала интервью. Отец держал ее подальше от прессы с таким усердием, будто она была не дочерью, а компроматом. Для всего мира дочь Северцева это строчка в биографии и, может, детская фотография десятилетней давности с растрепанной челкой, на которой не разобрать даже цвет глаз.

Он приехал в этот ресторан случайно. В городе шестнадцать тысяч ресторанов. Он зашел с дождя, потому что рядом парковка.

Она вытерла ладони о фартук и вернулась в зал.

Он сидел у окна. Столик на двоих, один прибор. Смотрел не в телефон и не в меню, а в окно, на дождь, чуть склонив голову. Дорогое пальто на соседнем стуле. Часы на широком ремешке, стальные, простые, с потертой заводной головкой, которые здесь никто бы не оценил. Лет тридцать пять. Лицо, которое не запоминаешь по частям, только целиком.

Аня подошла с блокнотом.

— Добрый вечер. Готовы заказать?

Он повернулся.

И она поняла, что смотреть ему в глаза ошибка, но поняла на полсекунды позже, чем следовало. У него были очень внимательные глаза. Не наглые. Именно внимательные, как у человека, который читает, а не разглядывает.

— Кофе, — сказал он. — Черный. Без сахара.

— И все?

— Пока все.

Она записала. Пальцы держались молодцом.

— Через пять минут.

Она уже развернулась, когда он спросил, негромко и ровно, тем самым тоном, каким спрашивают, который час:

— Здесь всегда так тепло?

Аня остановилась. Обернулась вполоборота.

— Вечером да.

— Хорошо. — Он снова смотрел в окно. — Дома у меня холодно.

И все. Ни улыбки, ни намека, ни второго взгляда. Обычный уставший человек, зашедший с дождя выпить кофе.

Она принесла ему чашку. Он сказал «спасибо» так, как говорят люди, которые действительно вас видят.

Потом сидел сорок минут, глядя в окно, и почти не притрагивался к кофе. За это время он один раз посмотрел на часы, один раз достал телефон и убрал, не разблокировав, и один раз поднял с пола перчатку, которую обронила проходившая мимо женщина, и подал ее так буднично, что женщина даже не успела сказать спасибо.

Он ушел в двадцать один десять. Оставил под блюдцем купюру, которой хватило бы на три таких кофе, и не оглянулся.

— Ого, — сказала Верка, когда Аня принесла чашку к мойке. — Четыреста рублей за один эспрессо. Это тебе.

— Это ошибка.

— Это не ошибка, Ань. Ошибка это когда сто. Четыреста это сообщение.

— И что там написано?

— Пока не знаю, — сказала Верка и посмотрела на дверь. — Через недельку скажу.

Аня убирала его столик и говорила себе: совпадение.

Город большой. Ресторан на проходной улице, между офисным центром и театром, сюда заходят люди с двух сторон света. Он никак не может знать, кто носит ему кофе. Даже если бы захотел узнать, ему пришлось бы сначала узнать, что дочь Северцева вообще существует не только в графе анкеты.

Она вытерла стол, поправила солонку, вынесла посуду.

В подсобке она посмотрела на себя в мутное зеркало над раковиной. Волосы в узел, бейдж криво, тушь размазалась к вечеру, на щеке след от муки. Официантка Аня, двадцать шесть лет, сорок одна тысяча в месяц вместе с чаевыми.

Никто на свете не связал бы это лицо с папкой в отцовском кабинете.

Она была почти уверена.

Ровно до следующего вечера.

В двадцать минут восьмого колокольчик над дверью звякнул, и Максим Строганов, не глядя по сторонам, не задерживаясь у стойки администратора, не спрашивая, свободно ли, пошел прямиком к столику у окна.

К ее столику. В ее сектор.

Как человек, который точно знает, куда идет.

## Глава 2. Кофе без сахара

На девятый вечер Верка не выдержала.

— Слушай, — сказала она, облокотившись на стойку и следя глазами за окном, где под фонарем парковалась знакомая темная машина. — Он к тебе ходит.

— Он к кофе ходит.

— Ага. За четыреста рублей чаевых. Каждый божий вечер.

— Верк.

— Я тут восемь лет, я такие штуки вижу через стену. — Верка невозмутимо протерла стакан и поставила его донышком вверх. — Аня, у меня тетрадка есть, я в ней смены пишу. Так вот: с двадцать восьмого он был семь раз. И все семь в твои смены. В понедельник у тебя выходной был, его не было. Совпадение, да?

— Он женат, наверное.

— Не женат. Я смотрела руки.

Аня взяла поднос и ушла, потому что ответить было нечем.

Он действительно приходил каждый вечер.

Садился у окна. Заказывал кофе, черный, без сахара, всегда одно и то же. Иногда ел, чаще нет. Иногда работал: раскладывал на столике ноутбук, и тогда лицо у него становилось другим, жестким, закрытым, чужим.

Один раз она услышала обрывок разговора по телефону.

«Меня не интересует, что он думает. Меня интересует, что он подпишет».

Голос был ровный и холодный, и Аня почувствовала, как по спине прошел озноб. Это был тот самый человек. Тот, из папки. Тот, из-за которого отец пил таблетки.

А через десять минут он поднял на нее глаза и сказал:

— У вас сегодня усталый вид. Тяжелый день?

И она, идиотка, взрослая женщина, наследница миллионов, ответила правду:

— Двойная смена. Ленка заболела.

— Присядьте.

— Нам нельзя.

— Тогда стойте, но не так прямо. — Уголок рта у него дрогнул. — Вы держите спину так, будто вас сейчас будут фотографировать.

Аня застыла.

Осанка. Восемь лет балета, четыре года конкура и гувернантка Ирина Аркадьевна, которая била линейкой по лопаткам и говорила: «Спина, Анна. Спина это единственное, что видно из последнего ряда».

Она четыре месяца носила подносы с осанкой, за которую платили как за квартиру, и ни один человек в этом зале ни разу этого не заметил.

— Мама заставляла, — сказала она.

— Хорошая мама, — согласился он и вернулся к ноутбуку.

Она унесла пустую чашку и на кухне очень тихо выругалась.

Проблема была не в том, что он приходил.

Проблема была в том, что она стала ждать.

Она ловила себя на этом с холодным ужасом. Ловила, как в семь вечера начинала поглядывать на дверь. Как поправляла волосы у зеркала в подсобке, а потом злилась и растрепывала обратно. Как в тот вечер, когда он задержался на полтора часа, весь зал показался ей пустым, хотя все столики были заняты, а Верка два раза спросила, не заболела ли она.

Это было нечестно. Это было предательство. Маленькое, тихое, ежевечернее, по чашке кофе за раз.

Она знала о нем все то, что знал отец.

Рейдер. Красивый термин: недружественное поглощение. Человек, который приходит в чужой дом с калькулятором и уходит с ключами. Апрельский суд, из-за которого отец три недели не спал. Скупка долгов. Второй год подряд.

И она знала о нем то, чего отец не знал никогда.

Что он снимает пальто сам, потому что не любит, когда за него что-то делают.

Что оставляет чаевые всем, даже Верке, которая ему ни разу не улыбнулась, и мойщице Гуле, которую он видел один раз в жизни, когда та вышла в зал за ведром.

Что читает бумажные книги. Она видела корешок, торчащий из кармана пальто: потрепанный, зачитанный до белизны, с обложкой, перемотанной скотчем.

Что у него бывает лицо человека, которому очень некуда идти.

На одиннадцатый вечер за третьим столиком сидела компания из четверых.

Они были не пьяные, а хуже: веселые и уверенные, что весело всем. Один из них, в розовой рубашке, дважды назвал Аню «милочка», потом отправил обратно стейк, который был приготовлен ровно так, как он заказал, а когда она принесла новый, сказал:

— Ну вот. А ты говорила. Учись, пока я добрый.

Аня улыбнулась ровно на два сантиметра и пошла на кухню, где Костя посмотрел на ее лицо и молча налил ей воды.

Через двадцать минут компания попросила счет и обнаружила, что бутылка вина, которую они заказали второй, стоит четыре тысячи двести, а не тысячу восемьсот, как они запомнили.

Начался скандал. Оксана Ринатовна пошла к столу с папкой меню.

И тогда человек у окна закрыл ноутбук, встал и подошел.

Он не сказал ничего громкого. Он просто встал у третьего столика, посмотрел на розовую рубашку и сказал негромко:

— В меню страница одиннадцать. Вы заказывали по карте вин, а не по меню. Карта вин у вас под локтем.

— А ты кто такой?

— Я человек, которому неудобно есть под ваши крики, — сказал Максим. — Заплатите, пожалуйста.

Они заплатили.

Он вернулся к своему столику и открыл ноутбук, и когда Аня через минуту подошла забрать его чашку, он даже не поднял глаз.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. Я не за вас вступился. Я просто устал.

— И часто вы так устаете?

— Каждый день с четырнадцати лет, — сказал он и перевернул страницу в ноутбуке.

Она унесла чашку и весь остаток смены злилась на себя за то, что ей стало теплее.

Жила она в комнате в Люблине, которую снимала за двадцать одну тысячу у женщины по имени Раиса Павловна.

Комната была восемь метров, с окном во двор и обоями в мелкий цветочек. В коридоре стоял холодильник «Бирюса», в ванной на веревке всегда сохло чужое белье, а Раиса Павловна каждый вечер смотрела телевизор так громко, что Аня выучила заставку новостей наизусть.

Первые недели она лежала на этой кровати и считала, сколько дней осталось. Потом перестала считать, потому что считать было бессмысленно: полгода это очень много, если считать по дням.

Двадцать первого октября она набрала отца.

Он не взял. Перезвонил через два часа, коротко:

— Что?

— Ничего. Просто.

— Просто не звони, — сказал отец. — Я на совещании. У тебя сколько осталось?

— Два с половиной месяца.

— Значит, звони через два с половиной месяца.

И положил трубку.

Она тогда сидела на кровати в чужой комнате с телефоном в руке и очень хотела заплакать, а вместо этого пошла в душ, потому что через сорок минут была смена.

Потом, много позже, она узнает, что в этот день ему делали коронарографию.

В четверг Аркадий Семенович уронил салфетку.

Он потянулся за ней, но у Нины Тимофеевны в этот момент поехала под столом трость, он метнулся ловить трость, и салфетка осталась на полу. Аня была в другом конце зала, с подносом на четыре порции, и не успевала.

Максим Строганов встал, поднял салфетку, положил ее на край шестого столика и вернулся к себе.

Он сделал это так буднично, что старушка даже не успела смутиться.

Аня стояла с подносом посреди зала и думала: вот сейчас все и рассыпется. Потому что человека из отцовской папки не может быть в одном теле с человеком, который поднимает чужие салфетки.

— Почему вы сюда ходите? — спросила она в тот же вечер. Само вырвалось, вместе с чашкой на стол.

Он не удивился. Кажется, он ждал этого вопроса дней десять.

— Здесь никто не знает, кто я, — сказал он просто. — Вы себе не представляете, какая это редкость.

Аня стояла с подносом и чувствовала, как под ребрами что-то медленно переворачивается.

— И кто же вы?

— Человек, который пьет кофе. — Он посмотрел на нее снизу вверх, и в этом взгляде не было ни капли высокомерия, только усталая, странная нежность. — Здесь. Только здесь.

«Уходи, — сказала она себе. — Прямо сейчас. Пять шагов, поворот, кухня».

— А там? — спросила она.

— А там я тот, кем меня считают. — Он пожал плечами. — Обычно правильно считают.

Дождь стучал в окно. За соседним столиком смеялись. Кофемашина шипела на весь зал, и Верка пятый раз протирала один и тот же стакан, глядя куда угодно, только не в их сторону.

— Вы ведь не за кофе ходите, — тихо сказала Аня.

Он молчал долго. Потом закрыл ноутбук, и щелчок вышел неожиданно громким.

— Нет, — сказал он.

Одно слово. Она держала поднос обеими руками, потому что иначе руки бы ее выдали.

— Мне надо работать.

— Идите работать, Аня.

Он произнес ее имя впервые. Просто «Аня», то самое, с бейджа, самое обычное имя на свете. И оно почему-то прозвучало так, будто он взял ее за запястье.

Она ушла на кухню, встала между стеллажом и морозильником, где никто не видит, и десять секунд просто дышала.

«Все. Хватит. Завтра попрошу Верку поменяться сектором».

Она не попросила.

На тринадцатый вечер Оксана Ринатовна остановила ее у стойки.

— Северцева.

— Да?

— Ты в июле ходила как в музее, — сказала Оксана, не глядя на нее и что-то отмечая в планшете. — А сейчас ходишь как надо. Я в августе тебя выгнать хотела, ты в курсе?

— В курсе.

— Ну вот и все. — Оксана перевернула страницу. — С декабря ставлю тебя старшей по вечерней смене. Плюс четыре тысячи.

Аня стояла, держась за поднос, и ей было стыдно оттого, насколько эти четыре тысячи оказались важнее всего, что говорил ей отец за двадцать шесть лет.

В пятницу он не пришел.

Аня отработала всю смену, ни разу не посмотрев на дверь, и была этим горда до самого закрытия, а в половине двенадцатого, когда зал почти опустел и остался только последний стол с шумной компанией, кто-то смахнул со стойки бокал.

Она встала на колени под столиком и стала собирать осколки в совок.

Стекло было мелкое, злое, разлетелось до самого плинтуса. Она собирала его руками, потому что щеткой в угол не подлезть, и в какой-то момент поняла, что ладонь мокрая.

Порез был неглубокий, но длинный, наискось через всю правую ладонь.

— Аня! — крикнула Верка. — Ты чего там?

— Ничего. Дай тряпку.

Она замотала руку салфеткой, дособирала осколки, отнесла совок, а потом села на ящик в подсобке и минуту смотрела на белую ткань, на которой медленно расползалось красное пятно.

Странное чувство. Не больно. Просто очень отчетливо.

Как будто вечер что-то ей сказал, а она не расслышала.

К ней подошла Оксана Ринатовна с телефоном в руке.

— Тебя. По служебному.

Аня подняла голову.

— Меня?

— Тебя. Мужчина.

Аня вытерла руки. По служебному ей не звонил никто и никогда: у нее был свой телефон, дешевый, купленный в первую неделю взамен сданного отцу. Номера служебного она не давала даже подруге, потому что не хотела объяснять, где работает.

Она взяла трубку.

— Слушаю.

— Анна Игоревна? — спросил незнакомый вежливый голос. — Это из приемной Игоря Северцева.

В подсобке пахло хлоркой и лимонами. Где-то за стеной Костя гремел противнями.

— Кто это? — спросила Аня.

— Ваш отец в больнице, — сказал голос. — Кардиоцентр на Рублевском. Машина за вами вышла.

## Глава 3. Тот, кто узнал первым

Машина ждала у служебного входа, черная, с работающим двигателем, и водитель вышел открыть ей дверь.

Аня села на заднее сиденье в куртке поверх формы, с рукой, замотанной салфеткой, и только тогда сообразила, что не сняла фартук.

— Как он? — спросила она.

— Не знаю, Анна Игоревна, — сказал водитель. — Мне сказали ехать.

Всю дорогу она смотрела на мокрую Кутузовскую, на фары, на светофоры, и думала одну и ту же глупость: что вечером надо было позвонить. Что она восемь дней собиралась позвонить и не позвонила, потому что в прошлый раз он сказал звонить через два с половиной месяца.

Кардиоцентр в полночь пахнет хлоркой и чем-то сладковатым, от чего першит в горле.

В приемном покое медсестра размотала салфетку, посмотрела на ладонь, промыла, заклеила и спросила, когда была прививка от столбняка. Аня не помнила. Медсестра записала «данных нет» и отпустила ее.

Потом Аня сидела в коридоре на пластиковом стуле и смотрела на свои руки.

Через полтора часа вышел врач в мятом костюме.

— Вы дочь?

— Дочь.

— Обширный, передняя стенка. Поставили стент. Сейчас стабильно. — Он говорил быстро, деловито, без сочувствия, и Аня была ему за это благодарна. — Первые сутки решающие. Утром, если все будет ровно, пустим на пять минут.

— Он в сознании?

— Приходит и уходит. Идите домой, поспите.

— Я тут посижу.

— Тут неудобно.

— Мне удобно, — сказала Аня.

Врач посмотрел на нее, на фартук, торчащий из-под куртки, на заклеенную ладонь и не стал спорить.

Она осталась.

Ночью в больничном коридоре время идет странно. Оно то стоит, то проваливается кусками. Мимо провезли каталку. Потом пришла женщина в шубе поверх пижамы и села через два стула, и они полтора часа молчали вместе, а потом ее позвали, и она ушла и не вернулась.

Аня думала о матери.

Мама умерла шесть лет назад, в феврале, в больнице на Каширке, и Аня тогда впервые увидела, как отец плачет. Он плакал ровно одиннадцать секунд, стоя лицом к стене, а потом вытер лицо ладонями, повернулся и сказал: «Позвони в контору, надо оформлять». И больше не плакал никогда.

Аня тогда решила, что он бесчувственный.

Сейчас, в третьем часу ночи, в коридоре кардиоцентра, ей впервые пришло в голову, что человек, который вытирает лицо ладонями и идет оформлять, может быть каким угодно, только не бесчувственным.

В шесть утра в конце коридора появился Лев Борисович.

Он шел быстро, не снимая пальто, и выглядел так, будто постарел за ночь на десять лет: серое лицо, седая щетина, шарф намотан кое-как.

— Аня. — Он сел рядом, не расстегиваясь. — Господи, ты в чем? Ты откуда?

— С работы.

— С какой работы?

— С той, о которой вы знаете, дядя Лева.

Он единственный знал про эти полгода, кроме отца. Тридцать лет рядом, зам, крестный отец ее двоюродного детства, человек, который возил ее на море, когда родителям было некогда.

— Как он?

— Стабильно. Утром пустят.

— Слава богу. — Лев Борисович потер лицо ладонями. — Его Жанна нашла. Он в кабинете сидел, один, в двадцать два сорок. Она поднялась спросить про завтрашние документы, а он сидит и на нее смотрит и сказать ничего не может. Она скорую вызвала и все двадцать минут держала его за руку. Двадцать один год в приемной, а я думал, она его боится.

— Он в последнее время был какой-то?

— Он полгода был какой-то, — сказал Лев Борисович. — С мая. Совещания на полчаса вместо двух. Юристов вызывал по вечерам, когда все уйдут. Ездил куда-то один, без водителя. Я спрашивал, он огрызался.

Он помолчал.

— Я думал, у него женщина. Честно тебе говорю, я так и думал. Обрадовался даже.

— Аня, надо говорить.

— Он же стабильно.

— Он стабильно, а мы нет.

Он достал из кармана жестянку с леденцами, выковырял один, подержал в пальцах и убрал обратно, так и не положив в рот.

— Во вторник внеочередное собрание акционеров, — сказал он. — Одиннадцатого. Игорь Николаевич должен был быть там лично. По уставу или он, или тот, у кого его доверенность.

— Так сделайте доверенность.

— Она уже сделана, — сказал Лев Борисович. — Десятого октября, у нотариуса Осадчего. Он мне не сказал ни слова, я узнал вчера от Жанны.

— На кого?

Он посмотрел на нее.

— На единственного прямого наследника, — сказал он. — На тебя, Аня. Во вторник голосуешь ты. Или не голосуешь, и тогда контроль уходит.

Коридор поплыл.

— Кому?

Лев Борисович молчал.

— Кому, дядя Лева?

— Строганову, — сказал он. — Ты же понимаешь. Все это время. Строганову.

Аня смотрела на кафель под ногами и считала квадратики.

— Аня. — Лев Борисович наклонился ближе, и от него пахло вокзалом и старым одеколоном. — Ты сейчас поедешь домой, поспишь и ни с кем не будешь разговаривать. Слышишь? Ни с кем. Тебе будут звонить. Юристы, журналисты, доброжелатели. Ничего не подписывай, ни на что не соглашайся, ничего не обещай. Во вторник в десять я заеду за тобой сам.

— У меня во вторник смена.

Он посмотрел на нее так, будто она сказала что-то на иностранном языке.

— Какая смена, девочка?

— Вечерняя. С двенадцати.

— Аня, там решается компания твоего отца.

— Я знаю, — сказала она. — Я просто говорю, что у меня во вторник смена.

Лев Борисович помолчал, потом похлопал ее по колену, встал и пошел к лифтам, на ходу разматывая шарф.

Она вышла на улицу и встала под козырьком.

Шел снег пополам с дождем, мелкий, косой, и таял, не долетая до асфальта. У ворот курили два санитара. Где-то за корпусом заводили машину.

Аня стояла и считала.

Октябрь. Доверенность оформлена десятого октября, и отец никому не сказал, даже Леве, который тридцать лет знал о нем все.

Май. В мае отец отправил ее работать официанткой. Без фамилии, без карты, без охраны, без единого человека, который знал бы, где она.

Спрятал. Не воспитывал: прятал.

Единственный человек, чья подпись во вторник решает все, четыре месяца носил подносы в ресторане на проходной улице, и никто в целом городе не знал, где эта подпись ходит.

Никто.

Кроме человека, который две недели подряд приходил пить кофе в ее смену.

Аня достала телефон.

Руки не дрожали, и вот это было страшнее всего. Руки были совершенно спокойные, как будто принадлежали кому-то другому, кому-то очень взрослому и очень злому.

Он снял после второго гудка.

— Да.

— Как давно вы знаете? — спросила она.

Пауза. Долгая. Она слышала на том конце звук проезжающей машины. Значит, он тоже был на улице. Значит, он тоже не спал.

— Аня...

— Как давно, — повторила она, и голос все-таки сорвался. — Вы знали с первого вечера. Вы пришли туда не за кофе. Вы пришли посмотреть на подпись.

— Да, — сказал он.

Одно слово. Второй раз за неделю, и в этот раз оно вошло под ребра как нож.

— Вы нашли меня в мае?

— В апреле. Раньше твоего отца. — Он говорил ровно, и от этой ровности хотелось выть. — Я знал, где ты, еще до того, как он придумал свою педагогику. Аня, послушай...

— Две недели, — сказала она. — Каждый вечер. «Здесь никто не знает, кто я». Вы прекрасно знали, кто я. Вы сидели и смотрели, как я ношу вам кофе, и молчали.

— Молчал.

— Почему?

И тут его голос дрогнул. Впервые. Один раз.

— Потому что мне надо было решить, — сказал он, — приду я к тебе как Строганов или как человек, который пьет кофе. И каждый вечер я решал, что завтра скажу. И каждый вечер ты приносила мне чашку и улыбалась, и я откладывал.

— Что вы должны были сказать?

Молчание.

— Максим. Что вы должны были мне сказать?

— Что во вторник ты не сможешь проголосовать так, как тебе объяснит Лев Борисович, — сказал он очень тихо. — Потому что три года назад твой отец отдал право голоса по контрольному пакету. Не продал. Отдал в управление. И отдал его мне.

Аня стояла под козырьком кардиоцентра.

Санитары докурили и ушли. Снег стал гуще.

— Вы лжете, — сказала она.

— Проверь. — Он выдохнул. — Аня, у меня документы. Все. Я привезу их куда скажешь. Но послушай меня одну секунду, только одну: я приходил не за подписью. Первые три вечера да. А потом... — Он замолчал. — Потом я приходил за тобой. Это единственное, в чем я тебе не соврал.

Она закрыла глаза.

— Знаете, что самое смешное? — сказала она. — Я вам верю. И вот это меня убивает.

— Аня...

— Во вторник в десять. Приезжайте с документами.

— Хорошо.

— И, Максим. — Она вдохнула холодный воздух. — Кофе больше не носят. Я увольняюсь сегодня.

Она сбросила и постояла с телефоном в руке.

Потом набрала еще один номер, короткий, служебный, который знала наизусть, потому что четыре месяца видела его на стикере у кассы.

Ей ответили сразу: в семь утра в «Вечернем» принимают хлеб и молоко, и кто-нибудь всегда стоит у двери с накладной.

Она сказала три слова и выключила телефон.

В половине восьмого она умылась в больничном туалете, холодной водой, потому что горячей не было.

Зеркало висело низко и было исцарапано. В нем стояла девушка с серым лицом, в куртке поверх черной формы, с фартуком, торчащим из-под полы, и с бейджем, на котором написано чужое короткое имя.

Аня отстегнула бейдж и уронила его в урну.

Постояла.

Потом наклонилась, достала его из мокрых бумажных полотенец, вытерла о джинсы и приколола обратно.

В восемь пришла Жанна. В пальто, с термосом и пакетом, в котором лежали чистая рубашка, бритва и тапочки без задников.

— Ему это пока не понадобится, — сказала Аня.

— Понадобится, — ответила Жанна и села на соседний стул, поставив пакет на колени. — Он терпеть не может лежать неопрятным.

Они молчали час.

В девять утра медсестра пустила ее в палату. На пять минут, как обещали.

Отец лежал серый, с трубками, и глаза у него были ясные, злые, живые. Он увидел ее, в куртке поверх формы, с бейджем «Аня» у ключицы, с заклеенной ладонью, и попытался что-то сказать.

Она наклонилась.

— Не голосуй, — прошептал отец. — Слышишь? Во вторник не голосуй. Что бы Лева ни говорил.

— Пап, я знаю про пакет.

Он моргнул.

— Что ты знаешь?

— Что права голоса у нас больше нет. Что ты три года назад отдал его в управление.

Отец смотрел на нее несколько секунд. А потом вдруг усмехнулся сухими губами, так, что у нее волосы на затылке шевельнулись.

— Кто сказал? — прошептал он. — Строганов?

Аня застыла.

— Девочка моя, — выдохнул отец, и в его глазах было то, чего она не видела там никогда. Не расчет и не сталь. Страх. — Право голоса и пакет это разные вещи. Пакет есть. Он всегда был. Просто он записан не на меня.

— А на кого?

Пикнул монитор. Дверь открылась, вошла медсестра и сказала, что время.

— На тебя, — сказал отец. — С твоего восемнадцатилетия. Пятьдесят один процент. И Строганов знает это лучше всех на свете, потому что три года назад его подпись стояла второй.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru