# Мой злейший враг стал моим мужем по завещанию (фрагмент)

Кира Павлова

Дедушка всегда говорил, что у него две любимые внучки: я и... нет, неправда. Он говорил, что Алекс Морозов - отличный мальчик. Я с детства с этим спорила.Алекс Морозов - мой сосед по даче, враг моего детства, человек, который угнал мой велосипед в восемь лет и разрушил мой первый бизнес в двадцать три. Мы ненавидим друг друга профессионально, со стажем и взаимным удовольствием.Дедушкино завещание гласит: чтобы получить его компанию, мы должны прожить в браке ровно год. Оба. Вместе. В одной квартире.Я думала, это шутка. Нотариус не смеялся. Алекс тоже - хотя в его глазах мелькнуло что-то, что мне не понравилось. Что-то похожее на интерес.Один год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней рядом с человеком, которого я терпеть не могу. Только вот терпеть его с каждым днем почему-то всё легче. А это уже настоящая проблема.

# Мой злейший враг стал моим мужем по завещанию. Кира Павлова

## Глава 1. Завещание и другие катастрофы

Дед всегда говорил, что главное в жизни — уметь вовремя уйти. Кажется, он имел в виду переговоры.

Кажется.

Сейчас я стою у гроба с букетом белых хризантем, которые терпеть не могу, и думаю о том, что дед Иван ушёл именно так, как жил — по-своему, не спросив ни у кого разрешения. Семьдесят четыре года, крепкое сердце, которое вдруг решило, что достаточно. Врачи говорили: тихо. Во сне. Я хочу в это верить, потому что альтернатива — что он успел что-то почувствовать и не успел позвонить мне — невыносима.

Я не плачу. Это важно. Я взяла себе это за правило ещё в прихожей, когда мама аккуратно взяла меня за руку и сказала: «Держись, Вика». Именно тогда я решила, что буду держаться так, что зубы скрипнут. Что я вообще такой человек — держусь. Это моя суперсила и мой главный недостаток, если верить Лере, которая знает обо мне всё и никогда не держит это при себе.

Народу много. Дед умел дружить — настоящей, долгой, неудобной дружбой, когда нельзя просто написать «лайк» и исчезнуть. Коллеги, партнёры, соседи по даче. Люди, которых я помню с детства и не помню совсем. Все они говорят правильные слова — тёплые, искренние — и от этого почему-то труднее всего.

А потом я вижу его.

Алекс Морозов стоит у окна в тёмно-сером пиджаке и смотрит куда-то в сторону двора — туда, где старый клён роняет листья на мокрый асфальт. Руки в карманах. Лицо закрытое, как всегда, как будто он платит за каждую эмоцию по счётчику и следит за расходом. Чуть выше меня — неприятно выше, я всегда это замечала. Виски чуть светлее, чем темень остальных волос.

Он чувствует мой взгляд. Оборачивается.

Я первая смотрю в сторону. Потому что не сегодня. Не здесь. Сегодня у меня нет ресурса ненавидеть его с надлежащим качеством.

Мама касается моего плеча: «После службы — нотариус. Борис Юрьевич. Папа настаивал, чтобы сразу.» Она говорит это тихо, деловито — мама умеет быть практичной, когда всё остальное невыносимо. Я киваю. Конечно. Дед Иван не оставил бы дел незаконченными. Это было бы не в его стиле.

—

Мне восемь лет, лето, жара такая, что асфальт на даче мягкий. У меня есть велосипед — красный, с белой полосой, подарок деда на день рождения, и я люблю его так, как в восемь лет любят только самое важное: яростно, безоговорочно, на всю жизнь.

Алексу десять. Он живёт через три участка, и я никогда не понимала, зачем он вообще приходит к нам, раз смотрит на меня так, будто я — мелкое недоразумение, которое мешает нормальным людям жить.

— Дай покататься, — говорит он.

— Нет.

— Один круг.

— Нет.

Он смотрит на меня секунду, потом берёт велосипед — просто берёт, из рук — и уезжает. Ухмыляется через плечо. Самодовольно, как умеет только Алекс Морозов, будто весь мир — это задача, которую он уже решил, просто не сказал условие.

Я кричу вслед. Он не возвращается.

Дед находит меня на крыльце злой и зарёванной и спрашивает: «Ты злишься или обиделась?» — «Разница?» — «Большая. Злость проходит. Обида — это когда ты решила, что тебе должны.»

Я не поняла тогда, что он имел в виду. Не понимаю до сих пор.

—

Нотариус Борис Юрьевич похож на человека, который давно решил, что жизнь — это диагноз, и примирился. Небольшой, в очках с толстыми линзами, с папкой, которую держит так, как доктор держит историю болезни: профессионально и без иллюзий. Он садится во главе стола в переговорной — мама справа от меня, Алекс напротив, чуть в стороне его помощник, которого я не знаю, — и раскладывает бумаги с видом человека, которому некуда торопиться.

Мне — есть. Мне надо отсюда уйти, дойти до машины, закрыть дверь и наконец позволить себе то, чего я не разрешаю при людях. Но нотариус уже открывает рот.

— Завещание Ивана Дмитриевича Соколова, — говорит он, — составлено восемнадцать месяцев назад, заверено нотариально, дееспособность подтверждена. Перехожу к существу.

Он читает. Первая часть стандартная — имущество, квартира на Патриарших, дача в Серебряном Бору, счета. Маме — часть. Мне — часть. Я слушаю вполуха, потому что думаю о том, что дед всегда пил кофе слишком крепким и смеялся слишком громко, и теперь в этой переговорной очень тихо.

Потом Борис Юрьевич делает паузу.

Небольшую. Профессиональную. Такую, какую делают только тогда, когда то, что идёт дальше, требует, чтобы слушатели подготовились.

— Доля в «Соколов Групп», — читает он, — в размере пятидесяти одного процента передаётся совместно Виктории Ивановне Соколовой и Александру Дмитриевичу Морозову при условии их официально зарегистрированного брака, заключённого не позднее чем через тридцать дней с момента оглашения настоящего завещания, и совместного проживания на протяжении не менее одного календарного года. В случае невыполнения данного условия доля переходит в управление независимому фонду по усмотрению нотариуса.

Тишина.

Такая тишина бывает только в двух случаях: когда падает что-то очень тяжёлое — или когда все одновременно перестают дышать.

Мама первой нарушает её. Тихое: «Папа...» — и в одном этом слове — усталость, узнавание и что-то похожее на «ну конечно».

Я смотрю в стол. На своё отражение в полированной столешнице — бледная, с зажатыми в кулак хризантемами, которые я до сих пор, кажется, держу. Потом медленно поднимаю глаза.

Алекс смотрит на меня.

Не с удивлением. Не с растерянностью. Именно это я замечаю первым — что в его взгляде нет ни грамма той оторопи, которая должна быть у нормального человека, услышавшего такое. Он смотрит ровно, чуть прищурив глаза. Ждёт.

Чего-то ждёт.

— Простите, — говорю я голосом, который сама едва узнаю, таким он спокойным получается, — вы сейчас сказали «брак»?

— Официально зарегистрированный, — подтверждает Борис Юрьевич без малейшей интонации. — В течение тридцати дней.

— С Морозовым.

— С Александром Дмитриевичем Морозовым, да.

Я перевожу взгляд на Алекса. Он по-прежнему смотрит на меня. На губах — что-то, что у другого человека могло бы называться сочувствием, но у него это всегда подозрительно. Потому что Алекс Морозов сочувствует с той же температурой, с которой подписывает договоры.

— Дед, — говорю я негромко, ни к кому конкретно, — ты гений. Натуральный. Записной.

— Вика, — предупреждает мама.

— Я серьёзно. Это высший пилотаж. Умереть и при этом всё равно оказаться самым остроумным человеком в комнате — это надо уметь.

Борис Юрьевич смотрит на меня поверх очков с видом человека, которому говорили, что будет реакция, и он морально подготовился.

— Условие может быть оспорено, — говорит Алекс.

Первые слова за всё время. Голос ровный, как будто мы обсуждаем квартальный отчёт.

— Разумеется, — говорю я. — А ещё оно может быть проигнорировано, высмеяно, сожжено вместе с бумагой и развеяно по ветру. Много вариантов.

— Оспаривание займёт от восьми месяцев до двух лет, — продолжает он, будто я ничего не сказала. — Суд, как правило, признаёт подобные условия действительными, если воля завещателя была дееспособной. Восемнадцать месяцев назад Иван Дмитриевич проходил медицинское освидетельствование.

Пауза.

— Ты это знал? — спрашиваю я.

— Я изучил вопрос.

— Ты изучил вопрос. Сейчас. За последние двадцать минут.

Он смотрит на меня спокойно.

— Нет, — говорит он. — Не сейчас.

И что-то в том, как он это произносит — без извинений, без объяснений, просто «нет, не сейчас», — задевает что-то внутри меня такое, что я пока не могу назвать. Тревогу, может быть. Или что-то похожее на понимание, которое я немедленно убираю подальше, потому что сегодня мне и так есть с чем справляться.

— Борис Юрьевич, — говорю я нотариусу, — есть ещё что-то, о чём мне надо знать? Условие о совместном кругосветном плавании? Требование выучить мандаринский? Клятва на крови?

— Только то, что я зачитал, — говорит он с достоинством оскорблённого профессионала.

— Прекрасно. — Я встаю. Хризантемы наконец-то падают на стол. — Тогда я возьму паузу. Подышу воздухом. Подумаю о превратностях судьбы.

— Вика. — Это мама. Тихо, почти умоляюще. — Компания...

— Я знаю про компанию, мама.

Я знаю. «Соколов Групп» — это не просто бизнес, это двадцать лет дедовой жизни, это сотрудники, проекты, репутация. Это вещь, которая потеряет половину смысла без семейной фамилии у руля, и дед прекрасно это понимал, когда составлял завещание. Он всё понимал. В этом и был весь дед Иван — широкая душа, острый ум и полная убеждённость, что он знает лучше.

Я выхожу в коридор. Нахожу окно. Упираюсь лбом в холодное стекло.

За стеклом — Москва, серая, мокрая, равнодушная к завещаниям.

Восемь лет, велосипед, самодовольная ухмылка.

Двадцать лет спустя — всё то же самое, просто ставки стали другие.

Слышу шаги. Знаю, что это он, ещё до того, как он останавливается рядом. Алекс умеет двигаться тихо для человека своего роста — ещё одна вещь, которая меня в нём раздражает.

— Не начинай, — говорю я в стекло.

— Я ничего не сказал.

— Ты дышишь. Это уже начало.

Пауза. Потом — почти тихо, почти не похоже на него:

— Он любил тебя. Это всё объясняет, даже если не оправдывает.

Я оборачиваюсь. Смотрю на него — первый раз сегодня по-настоящему, не мельком. В глазах у него что-то, что не умещается ни в «сочувствие», ни в «расчёт». Что-то такое, чему я не знаю названия и не хочу искать прямо сейчас.

Но я вижу главное.

В глазах Алекса Морозова нет удивления. Ни тени. Ни намёка. Только то, что я от страха и горя сначала приняла за ожидание — и что сейчас, в холодном свете коридорных ламп, выглядит именно как ожидание.

Он знал.

Он знал заранее — и молчал.

Я убираю это в самый дальний угол, куда убираю всё, с чем не готова разобраться прямо сейчас. Туда, где живут слёзы, которые я не плачу, и страх потери, который называю усталостью.

— Тридцать дней, — говорю я. Голос ровный. Почти. — У меня есть тридцать дней, чтобы найти способ не делать этого.

Алекс смотрит на меня.

И молчит.

Именно это молчание — не слова, не ухмылка, не привычный холод, а это конкретное, взвешенное, заранее готовое молчание — и есть ответ.

## Враг у порога

Адвокат Кузнецов берёт трубку после третьего гудка. Я звоню ему прямо из машины, стоящей под светофором, потому что если я приеду домой и лягу на диван — я не встану. Не сегодня.

— Сергей Витальевич, объясните мне, как это возможно юридически. Условие брака в завещании. Двадцать первый век, не девятнадцатый.

— Виктория Андреевна, я понимаю ваше... — он делает паузу, подбирая слово. Мудрый человек. — ...удивление. Но ваш дед составлял документ у нотариуса, в здравом уме, с полным правом распоряжаться имуществом. Условие законно. Оспорить его практически невозможно.

— «Практически», — цепляюсь я за это слово.

— Виктория Андреевна, — в голосе адвоката появляются интонации человека, который уже всё решил за меня, — Иван Дмитриевич был очень конкретен в своих формулировках. Год совместного проживания. Официальный брак. После этого каждый получает равную долю в «Соколов Групп». При несоблюдении условия — компания переходит в благотворительный фонд по выбору нотариуса.

Светофор переключается на зелёный. Я не еду.

— Какой фонд?

— Фонд защиты бездомных кошек Подмосковья.

За мной сигналят. Я трогаюсь.

— Разумеется, — говорю я в пустоту.

Дед всегда любил кошек.

Лера берёт трубку после первого гудка — значит, ждала.

— Ну? Что там? — голос у неё предвкушающий, журналистский. Она нюхом чует историю.

— Условие железное. — Я паркуюсь у метро, потому что вести машину и говорить это одновременно я физически не могу. — Адвокат сказал: «деду виднее».

— Буквально?

— Почти буквально. С юридическими обертонами.

Секунда тишины. Потом Лера начинает смеяться. Не хихикать — смеяться, громко, со всхлипами, так, что я слышу, как она стучит рукой по чему-то твёрдому.

— Лера.

— Прости, прости — она давится смехом. — Нет, подожди. Твой дед, восьмидесятилетний девелопер, написал в завещании условие о браке с Морозовым. Этим Морозовым. Который угнал твой велосипед.

— Он не угнал, он спрятал, якобы — и это неважно.

— Это абсолютно важно, — она всё ещё смеётся. — Это характеристика человека. Вика. Скажи мне, что ты сделала, когда это объявили.

Я вспоминаю кабинет нотариуса. Борис Юрьевич с видом патологоанатома. Голос матери, произносящей «не может быть». И Алекс — который уже смотрел на меня. Как будто знал, куда смотреть.

— Я ничего не сделала. Я встала и вышла.

— Это самое достойное, что можно было сделать. — Лера выдыхает, отсмеявшись. — Вика, солнышко, ты понимаешь, что я теперь буду требовать репортажей с места событий?

— Лера, я тебя убью.

— Ты не можешь себе этого позволить. Я твой единственный союзник. — Пауза. — Ты едешь на Патриаршие?

Я смотрю на навигатор. Маршрут до квартиры деда уже проложен — я ввела адрес механически, раньше, чем успела подумать.

— Да.

— Он там будет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он умный, — говорит Лера просто. — И потому что если бы я была Морозовым, то поехала бы туда первым делом. Занять позицию.

Я отключаюсь, не прощаясь. Это наш с Лерой язык — она не обижается.

Квартира деда на Патриарших пахнет трубочным табаком и старыми книгами. Этот запах я знаю с детства — он означает «здесь безопасно», и от того, что он всё ещё есть, а деда нет, у меня перехватывает горло.

Дед Иван покупал один и тот же табак двадцать лет. «Бонсак», жёлтая жестяная банка с парусником. Мама его ругала: «Папа, это вредно». Он смеялся: «Маринка, мне восемьдесят. Поздно начинать здоровый образ жизни». Мы с ним сидели на кухне поздно вечером — он с трубкой, я с чаем — и он рассказывал про свою молодость так, что я забывала про телефон. Это было лучшее, что я умела с ним делать: молчать и слушать.

Я открываю дверь своим ключом.

И останавливаюсь.

В коридоре стоит чемодан. Большой, тёмно-серый, дорогой. Такой, каким пользуются люди, которые путешествуют часто и никогда не опаздывают на рейс.

Из кухни доносится звук. Кофемашина.

Он варит кофе. В дедовой квартире. Уже.

Я прохожу по коридору — мимо фотографий на стенах, мимо дедовой шляпы на вешалке, которую никто не решается снять — и толкаю дверь кухни.

Алекс стоит у окна. В руках чашка. Он не в костюме — в простом тёмном свитере, и от этого выглядит почти по-человечески. Смотрит на пруд.

— Ключи Ивану Дмитриевичу давал нотариус? — спрашиваю я.

Он оборачивается. Никакого удивления — ни капли.

— Адвокат, — говорит он. — Неделю назад. Я пытался тебя предупредить. — Пауза. — Ты не брала трубку.

Это правда. После похорон я не брала трубку ни у кого, кроме Леры и мамы.

— Значит, ты уже здесь, — говорю я.

— Как видишь. — Он делает маленький жест рукой — не приглашающий, просто констатирующий. — Кофе будешь?

— Нет. — Я ставлю сумку на стул. — Мне нужно понять несколько вещей. Первое: ты живёшь здесь постоянно или будешь приезжать?

— Постоянно. Условие требует совместного проживания — я хочу убедиться, что оно выполняется корректно. — Он смотрит на меня ровно. — Ты же понимаешь: нотариус может проверить.

— Борис Юрьевич с видом Хароном? Да, я ему верю. — Я иду к окну, встаю у другого края, как можно дальше. Пруд за стеклом лежит серый, осенний. — Второе: спальни. Нас три. Одна дедова, две гостевых. — Я разворачиваюсь. — Большую беру я.

Что-то в его взгляде двигается. Почти улыбка — та, холодная, которая всегда меня бесит.

— Большая на первом этаже. — Он ставит чашку. — С видом на двор.

— Я знаю. Я бывала здесь чуть чаще, чем ты.

— Я бывал здесь каждую неделю последние два года. — Это сказано без нажима, просто как факт. Именно поэтому звучит как удар. — Пока ты строила агентство.

Тишина между нами становится чуть плотнее.

— Это не твоё дело, — говорю я.

— Согласен, — он берёт чашку обратно. — Большая спальня твоя.

Я жду подвоха. Алекс Морозов не уступает просто так — это закон природы, как гравитация и налоги. Он что-то просчитал. Какую-то выгоду, какую-то позицию. Или ему нужно что-то, что есть в меньшей спальне. Окно? Ближе к входной двери? Розетка для ноутбука в удобном месте?

— И всё? — спрашиваю я.

— И всё. — Он смотрит на меня. — Если хочешь, можем составить список правил.

— Хочу. — Я достаю телефон. — Прямо сейчас. Говори.

Он ставит чашку снова — у него есть эта привычка, туда-сюда, я замечаю её впервые — и слегка опирается на край столешницы. Не садится. Стоит, как человек, который готов уйти в любой момент.

— Кухня по очереди. Уборка поровну или нанимаем человека пополам. — Он говорит ровно, без интонаций. — Гости — предупреждаем за сутки. Рабочие звонки — в своей комнате или в кабинете деда. Личная жизнь — каждый сам по себе, без комментариев.

Последнее меня задевает больше, чем должно.

— «Личная жизнь без комментариев» — это ты про что именно? — спрашиваю я.

— Про всё, — говорит он просто. — У тебя своя жизнь. У меня своя. Мы соседи по завещанию, не супруги по любви. — Пауза. — Это важно проговорить сразу, чтобы не было недопонимания.

«Не супруги по любви.» Формулировка юридически точная и максимально неприятная.

— Хорошо, — говорю я. — Добавляю от себя: дедовы вещи не трогать. Ничего. Шляпу, книги, всё на своих местах. — Голос у меня почти ровный. Почти. — Это не обсуждается.

Что-то меняется в его лице. Совсем чуть-чуть — как будто что-то, что было натянуто, на секунду отпускает.

— Не обсуждается, — соглашается он.

Мы смотрим друг на друга через кухню, через запах табака, через годы всего, что между нами было и чего не было. Дед любил нас обоих — по-разному, но одинаково сильно, и теперь он умер, и мы стоим в его кухне и делим пространство, как два зверя, которых заперли в одной клетке и объяснили, что это их дом.

— Я возьму вещи из машины, — говорю я.

— Я помогу.

— Не надо. — Слишком быстро. Он это слышит. — У меня два чемодана, я справлюсь.

Он кивает. Не настаивает. Это тоже подозрительно — Алекс не отступает дважды в один день, это против его природы.

Я иду к двери.

— Вика.

Я останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

— Борис Юрьевич требует справку о регистрации брака в течение двух недель. — Пауза такая долгая, что я слышу, как за окном проезжает трамвай. — ЗАГС на Малой Грузинской. Пятница в три. — Ещё пауза. — Я записал нас обоих.

Я оборачиваюсь. Не могу не обернуться.

— Ты записал нас в ЗАГС. — Я повторяю это вслух, чтобы проверить, не схожу ли я с ума. — Заранее.

— Завещание огласили три дня назад. Две недели — жёсткий дедлайн. Я проверил расписание ЗАГСа в первый же вечер. — Он смотрит на меня без всякого выражения. — Ты бы сделала то же самое.

Ненавижу, что это правда.

— Пятница в три, — говорю я и ухожу.

Большая спальня пахнет дедовым одеколоном и временем. Я сижу на кровати с чемоданами у ног и не разбираю их — просто сижу. За стеной слышно, как Алекс перемещается по коридору. Шаги тихие, почти бесшумные — он всегда так ходил, даже в детстве. Как будто заранее не хочет, чтобы его замечали.

Ему было тринадцать, мне одиннадцать, когда дед первый раз привёз его на дачу. «Познакомьтесь, это Алёша из соседнего посёлка, будет помогать мне в саду». Алёша смотрел на меня без выражения. Я смотрела в ответ. Потом он пошёл в сарай, а через пятнадцать минут я обнаружила, что моего велосипеда нет. Я орала на весь участок. Дед смеялся. Алёша стоял у забора с лопатой и не реагировал вообще — это было его первое и главное оружие, которое я тогда ещё не распознала: абсолютное спокойствие в ответ на мой шторм.

Шаги останавливаются у моей двери. Пауза — одна секунда, две. Потом продолжаются в сторону меньшей спальни.

Я смотрю на потолок.

Год. Триста шестьдесят пять дней. Официальный брак с человеком, которого я не переношу, в квартире деда, которого я любила. Ради компании, которая пахнет его решениями и его трудом, и которую я не отдам — ни фонду бездомных кошек, ни Алексу Морозову, ни кому-либо ещё.

Это план. Это я могу.

Дверь соседней спальни закрывается. Потом оттуда доносится голос — тихий, другой, совсем не тот ровный офисный тон, которым он говорил со мной. Мягче. Почти тихий. Телефонный разговор.

Я не прислушиваюсь. Я не хочу знать.

Через минуту тишина.

Потом дверь открывается, шаги в коридоре — и его голос, без интонации, сквозь стену:

— Спокойной ночи, Соколова.

Я молчу секунду дольше, чем нужно.

— Спокойной ночи, — говорю я в потолок.

Дверь меньшей спальни закрывается. Тихо — почти без звука — но перед этим, в самую последнюю секунду, я слышу, как он говорит — не мне, себе, или просто в воздух:

— Ты не изменилась, Вика. Всё так же боишься проиграть.

Щелчок замка.

Я лежу в темноте дедовой квартиры, и в горле стоит что-то горячее, и я не знаю — это злость или что-то другое, с чем я пока не готова разбираться. Потому что он прав. Именно поэтому молчу. Потому что за много лет — за все наши войны, за угнанный велосипед, за украденный контракт, за всё — я всегда знала, что ответить Алексу Морозову.

А сейчас не знаю.

Впервые за много лет — не знаю.

## Правила войны

Утром я нахожу его за столом деда.

Не за своим рабочим местом, не на кухне, не где-нибудь нейтральном — именно за дедовским письменным столом из тёмного дуба, с дедовской лампой под зелёным стеклянным абажуром, со стопкой чистых листов и ручкой наперевес. Алекс Морозов сидит в кресле Ивана Дмитриевича Соколова и выглядит так, словно всегда там и сидел.

— Доброе утро, — говорит он, не поднимая взгляда.

— Это ещё под вопросом, — отвечаю я и иду варить кофе.

Кофе у деда — молотый, «Лавацца», в жестяной банке с красной крышкой. Я пью его с молоком, Алекс — без ничего, чёрный, как его моральный облик. Это я знаю ещё с детства: он всегда отказывался от молока с видом человека, преодолевающего слабость.

Жду, пока закипит турка. За спиной слышно, как он пишет — длинно, ровно, без пауз.

— Ты что, прямо сейчас? — не выдерживаю я.

— Лучше сейчас, чем потом конфликт из-за посуды в раковине.

Я оборачиваюсь. Он наконец смотрит на меня — спокойно, как смотрят на задачу, которую уже решили.

— Договор, — говорит Алекс и кладёт руку на листы. — Базовые правила сосуществования. Год — это долго.

— Ты написал договор.

— Набросок.

Я беру кофе, подхожу к столу и смотрю на его «набросок». Там девять пунктов. Девять. С подпунктами.

— «Пункт 1. Кухня: уборка производится тем, кто готовил, не позднее чем через два часа после приёма пищи», — читаю вслух. — Алекс. Это не договор сожителей. Это корпоративный регламент.

— Предпочитаю чёткость.

— «Пункт 3. Гости: уведомление не менее чем за двадцать четыре часа». Ты серьёзно? А если мне захочется позвать Леру спонтанно?

— Тогда ты нарушаешь договор.

Я сажусь напротив, беру его ручку без спроса и начинаю писать поверх третьего пункта.

— Поправка: «Гости — уведомление за двадцать четыре часа, кроме лучшей подруги, родственников первого круга и экстренных случаев, определяемых по усмотрению Соколовой В.А.»

Алекс смотрит на мою приписку. Молчит секунду.

— Принято. При условии симметрии.

— Какой ещё симметрии?

— «Кроме деловых партнёров, коллег и экстренных случаев, определяемых по усмотрению Морозова А.К.»

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Мы оба пишем свои поправки одновременно, локти почти касаются над листом.

Я первой убираю руку.

— Пункт шесть, — говорю я, переходя к следующему. — «Общие пространства: телевизор по графику, обсуждаемому еженедельно». Нет. Абсолютное нет. Телевизор по настроению. Кто первый занял гостиную — тот и смотрит.

— Это приведёт к конфликту.

— Алекс. — Я смотрю ему прямо в глаза. — Конфликт уже есть. Называется «мы живём в одной квартире». Расписание его не починит.

Что-то в его взгляде мерцает — не то усмешка, не то признание. Он забирает листы.

— Хорошо. Телевизор — прецедентное право. Кто первый, тот и смотрит. Записываю.

Так мы и работаем ещё полчаса — он предлагает, я правлю, он принимает или торгуется. К концу у нас получается документ на двух листах, где его юридическая точность переплетается с моими «творческими поправками», как он это называет. Под каждым исправлением — оба инициала.

Подписываем. Алекс складывает свой экземпляр вчетверо и убирает во внутренний карман пиджака. В семь утра. В пиджаке.

— Ты всегда так одеваешься дома? — не могу не спросить.

— Я всегда готов. — Он встаёт. — Завтракаешь?

Завтрак получается молчаливым, как перемирие перед боем. Мы сидим на противоположных концах кухонного стола — дедовского, длинного, дубового, сделанного с расчётом на большую семью. Между нами метра полтора пространства и лет пятнадцать взаимной неприязни. Я ем тост с авокадо. Алекс — яичницу, которую приготовил сам, пока я складывала договор в папку. Он готовил бесшумно и точно, как будто на кухне тоже есть протокол.

Радио деда играет тихо — что-то джазовое, старое. Я пью кофе и смотрю в окно. Алекс читает телефон. Мы не разговариваем, и это, как ни странно, терпимо. Почти.

Потом он встаёт, ставит тарелку в раковину — в полном соответствии с пунктом первым договора — и говорит:

— Я буду в офисе к девяти.

— Я тоже.

Короткая пауза.

— Вместе не поедем, — говорит он. Не вопрос — констатация.

— Вместе не поедем, — подтверждаю я.

Он уходит. Я сижу ещё минуту, слушаю джаз и думаю, что девять пунктов договора — это очень много для двух людей, которые обещали себе просто продержаться год.

В офис «Соколов Групп» я приезжаю в четверть десятого. Знаю это место с детства: дед иногда брал меня сюда летом, сажал в переговорной с раскрасками, пока сам работал. Теперь здесь пахнет принтером и чужой жизнью, которая продолжалась без деда уже несколько недель. Охранник Паша смотрит на меня с той осторожной теплотой, с которой смотрят на людей в трауре.

— Виктория Андреевна. Давно ждали.

— Я здесь, — говорю я, как будто это что-то значит.

Секретарь деда — Нина Геннадьевна, шестьдесят лет, узкие очки, безупречная укладка — встречает меня у лифта с папкой документов и выражением человека, который три недели держит всё на себе.

— Вы к Морозову? — спрашивает она.

Я останавливаюсь.

— К кому?

— Александр Кириллович сейчас на планёрке. Он просил предупредить, что освободится к десяти. — Нина Геннадьевна смотрит на меня поверх очков. — Он здесь с первого числа. Каждый день. Иван Дмитриевич ввёл его в команду ещё в марте.

Март. Три месяца назад. Дед умер в мае.

Я улыбаюсь Нине — ровно, спокойно, как улыбаются, когда хочется опрокинуть стол.

— Спасибо, Нина Геннадьевна. Я пройду сама.

Он уже месяц работает здесь. Уже месяц — в кабинетах деда, с командой деда, с людьми, которые видели деда каждый день и теперь видят Алекса. Уже месяц — пока я занималась похоронами, бумагами, мамой, которая хотела продать всё и уехать в Сочи, Лерой, которая хохотала в трубку над завещанием и одновременно плакала — уже месяц Алекс Морозов тихо садился в кресло, которое должно было стать моим.

Ему было двадцать четыре, мне — двадцать два. Я только открыла агентство — маленькое, на троих: я, Лера-на-полставки и ноутбук с треснутым экраном. Первый нормальный клиент — сеть кофеен «Форте», средний бизнес, нормальный бюджет, шанс встать на ноги. Я потратила месяц на презентацию. Встречи, правки, ещё правки. За неделю до подписания договора владелец «Форте» позвонил и сказал, что выбрал другое агентство.

Я узнала через общего знакомого, что «другое агентство» было Алексом — тогда ещё партнёром небольшой консалтинговой конторы. Он предложил цену ниже на пятнадцать процентов и добавил услугу, которую я не включила, потому что не подумала. Один разговор на деловом завтраке — и всё.

Я позвонила ему. Он ответил на третьем гудке. «Вика. Что-то случилось?» — «Ты увёл моего клиента». Пауза. «Это бизнес». — «Это подло». Ещё пауза. «Это конкуренция». Я бросила трубку и три дня не выходила из дома. Потом встала и начала искать следующего клиента.

Дед тогда спросил, что случилось. Я сказала: ничего, рабочий момент. Он посмотрел на меня долго и сказал: «Злость — хорошее топливо, Вика. Главное, чтобы не спалила двигатель.»

Планёрка заканчивается в десять ровно. Я стою у стеклянной стены переговорной и смотрю, как Алекс говорит с людьми деда. Он стоит у доски — не сидит, стоит, это важно, дед тоже всегда стоял — и что-то объясняет по схеме на флипчарте. Люди слушают. Кто-то кивает. Финансовый директор Игорь Павлович, которого я знаю с тринадцати лет, делает пометки в блокноте с видом человека, который нашёл нового начальника.

Дверь переговорной открывается. Алекс выходит первым — и видит меня.

Секунда.

— Вика. — Не «Виктория Андреевна», не «ты опоздала», просто — «Вика». — Хочешь войти? Я познакомлю тебя с командой.

— Я знакома с командой, — говорю я. — С детства. В отличие от некоторых.

За спиной у него Игорь Павлович деликатно смотрит в другую сторону.

— Тогда тебе будет легче, — говорит Алекс ровно. — Они хорошие люди. Хотят понять, что будет с компанией.

— И ты им объяснял?

— Я им обещал, что объясним вместе. — Он делает маленький акцент на последнем слове. Еле слышный. — Как только ты появишься.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Между нами — стеклянная стена, команда деда и месяц его присутствия здесь, о котором я не знала.

— Хорошо, — говорю я наконец. — Давай объясним вместе.

Войти в переговорную и говорить с людьми, которых знаешь по именам и историям болезней их детей — это одно. Войти туда рядом с Алексом Морозовым, который уже месяц занимал место, которое должно было стать твоим — это совсем другое. Я держу спину ровно и улыбаюсь. Профессионально. Тепло. Как умею.

Алекс говорит о стратегии — цифры, кварталы, ROI, оптимизация. Чёткий, компетентный, холодный. Люди слушают.

Я говорю о команде, о репутации деда, о том, что «Соколов Групп» — это не просто цифры, это доверие, которое строилось двадцать лет. Люди слушают по-другому — теплее, живее.

Мы не противоречим друг другу. Это самое странное. Мы говорим о разном — и это складывается в одно.

После встречи Нина Геннадьевна приносит мне кофе без спроса — молотый, с молоком, именно такой, какой я пью — и смотрит на меня с чем-то похожим на облегчение.

— Хорошо, что вы пришли, Виктория Андреевна. Они боялись.

— Чего боялись?

— Что некому будет. — Она уходит, аккуратно прикрыв дверь кабинета.

Я остаюсь одна за столом деда — уже во второй раз за день кто-то занимает его место — и смотрю на стопку документов. Под ними — старая записная книжка в кожаном переплёте, тёмно-синяя, потёртая на углах. Я узнаю её: дед всегда держал такие в верхнем ящике. Говорил, что блокноты — для работы, а записные книжки — для мыслей.

Раскрываю наугад.

Страница лежит открытой, как будто кто-то заложил её намеренно. Почерк деда — круглый, немного наклонённый вправо, старомодный. Одна строчка посередине листа:

«Они оба не понимают, что уже давно похожи.»

Я долго смотрю на эти слова.

Потом захлопываю книжку и убираю её в ящик.

Потому что это неправда. Это просто неправда. И дед — при всей любви к нему — в этом ошибался.

Мы с Алексом ни в чём не похожи. Совсем.

Совсем.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru