# Мой сосед оказался владельцем компании

Аглая Верейская

Три месяца она здоровалась с ним у мусорных баков, одалживала соль и жаловалась на протекающий кран. Обычный сосед с третьего этажа: растянутая футболка по утрам, стаканчик кофе, разводной ключ наготове. Пока в понедельник утром Вероника не вошла в переговорную холдинга и не увидела его во главе стола, с табличкой «генеральный директор».Теперь между ними — не лестничная площадка, а тридцать пар любопытных глаз, зависть коллег и её собственная репутация, которую она строила два года. Уволиться или досмотреть эту историю до конца? И как выбирать голову, когда сердце уже всё решило за тебя?

## Глава 1. Табличка

За три месяца я узнала о своём соседе с третьего этажа ровно столько, сколько можно узнать о человеке в промежутке между лифтом и мусорными баками. Его звали Кирилл. По утрам он выносил пакет с мусором в растянутой футболке и спортивных штанах, кивал мне, если мы сталкивались у контейнеров, и говорил что-нибудь про погоду.

Он не был похож на человека, о котором стоит думать. Просто сосед. Высокий, чуть сутулый по утрам, с колючей щетиной по выходным и вечным стаканчиком кофе в руке. Я знала, что он живёт один, что у него шумит стиральная машина по средам и что он никогда не запирает велосипед на площадке, хотя я сто раз говорила, что его уведут.

Однажды я позвонила ему в дверь с пустой солонкой в руке.

«Простите, у вас не найдётся соли? — спросила я, чувствуя себя героиней старого анекдота. — Ужин почти готов, а я, как выяснилось, гений планирования».

«Заходите, — он посторонился. — У меня где-то была целая пачка. Правда, я не помню, где именно».

Мы искали эту соль вдвоём минут десять, я смеялась над состоянием его кухонных шкафов, он оправдывался, что «система есть, просто она сложная». Соль нашлась в холодильнике, рядом с молотым кофе. С тех пор мы здоровались уже как знакомые.

А ещё был кран. Мой кран на кухне тёк три недели подряд, я жаловалась на него всем, включая Кирилла, пока однажды не встретила его на лестнице с разводным ключом в руках.

«Показывайте свою катастрофу, — сказал он. — Только чур, если я сделаю хуже, вы никому не расскажете».

Он не сделал хуже. Он вообще ничего толком не починил, мы вызвали мастера на следующий день, но полчаса, что он возился под моей раковиной и ругался на прокладку, почему-то запомнились мне лучше, чем весь тот месяц. Обычный сосед. Я даже не знала его фамилии.

В понедельник я узнала её сразу.

Утро началось отвратительно. Я проспала, пролила кофе на блузку, переоделась, снова опоздала на автобус и влетела в офис за четыре минуты до начала собрания. Весь холдинг «Вертикаль» лихорадило вторую неделю: старого владельца выкупили, компанию присоединяли к большой группе, и сегодня нам обещали наконец показать нового генерального директора. Того самого, о ком ходили слухи один страшнее другого.

«Соловьёва, ты живая? — Лена из соседнего отдела перехватила меня у кофемашины. — Все уже в большой переговорной. Говорят, новый шеф — зверь. Уволил половину топов в прошлой компании за первый месяц».

«Успокаивающе», — буркнула я, застёгивая пиджак поверх пятна от кофе.

Я вошла в переговорную последней. Длинный стол, тридцать человек, приглушённые разговоры, запах нового освежителя воздуха и чьих-то духов. Я скользнула на свободный стул у стены, открыла блокнот и только тогда подняла глаза на человека во главе стола.

Сердце сделало что-то странное. Оно не остановилось, нет. Оно просто рухнуло куда-то вниз и там осталось.

Во главе стола сидел Кирилл. Мой сосед с третьего этажа. В идеальном тёмно-синем костюме, с гладко выбритым лицом и той самой чашкой кофе, которую я привыкла видеть на лестничной площадке. Перед ним стояла табличка. Аккуратные белые буквы на матовом чёрном пластике: «Корсаков Кирилл Андреевич. Генеральный директор».

Корсаков. Вот, значит, какая у него фамилия.

Я забыла, как дышать. Кофе, соль, разводной ключ, растянутая футболка — всё это разом стало казаться сном, который приснился кому-то другому. Человек, который полчаса лежал под моей раковиной, теперь держал в руках судьбу трёхсот сотрудников. И мою в том числе.

«Доброе утро, — начал он, и голос был тот же, ровный, чуть с хрипотцой. — Меня зовут Кирилл Корсаков. Я понимаю, что последние две недели дались вам тяжело. Слухов было много, и большинство из них — неправда».

Он говорил спокойно, по делу, о планах, о том, что массовых увольнений не будет, что он приехал не рушить, а строить. Люди вокруг постепенно расслаблялись. А я сидела и ждала, когда он меня заметит.

Он заметил на второй минуте.

Его взгляд прошёл по столу, скользнул вдоль стены — и остановился на мне. На одну секунду, всего на одну, вся его отрепетированная директорская собранность треснула. Брови приподнялись, губы едва заметно дрогнули. Он узнал меня. Разумеется, он меня узнал.

Я опустила глаза в блокнот, на котором не было написано ни слова, и почувствовала, как краснеют уши. Тридцать человек в комнате, и только двое из нас знали, что генеральный директор холдинга неделю назад одалживал мне соль.

Собрание закончилось через сорок минут. Люди потянулись к выходу, обсуждая новость вполголоса, кто-то уже спорил, зверь он или не зверь. Я собрала блокнот, ручку, остатки достоинства и почти дошла до двери.

«Вероника Соловьёва, — раздалось за спиной. Он произнёс моё имя целиком, как будто читал его с личного дела, а не вспоминал с лестничной клетки. — Задержитесь, пожалуйста. На минуту».

Переговорная опустела. Дверь мягко закрылась за последним ушедшим. Мы остались вдвоём — генеральный директор и девушка с кофейным пятном под пиджаком. Он оперся ладонями о стол, посмотрел на меня прямо, без улыбки, и я поняла, что эта минута изменит всё.

## Глава 2. Субординация

«Значит, соль», — сказал он.

Я стояла у двери переговорной, прижав блокнот к груди, как щит, и не находила ни одного разумного слова. За стеклянной стеной ходили люди, кто-то махнул рукой знакомому, кто-то нёс стопку бумаг. Обычный рабочий день. Только у меня внутри всё стянулось в тугой узел.

«Кирилл Андреевич, — начала я, и собственный голос показался мне чужим. — Я не знала. Честное слово, я понятия не имела, кто вы».

«Я тоже не знал, что моя соседка снизу работает в компании, которую я покупаю, — он наконец позволил себе слабую улыбку, но глаза остались серьёзными. — Мы оба хороши. Садитесь, Вероника. Я не кусаюсь. По крайней мере, до обеда».

Я не села. Осталась стоять, потому что сидя чувствовала бы себя ещё беззащитнее.

«Я хочу, чтобы вы понимали одну вещь, — сказал он, и улыбка ушла. — С этого утра мы с вами не соседи. Здесь, в этих стенах, я ваш руководитель, вы — сотрудник аналитического отдела. Никаких поблажек не будет. Ни от меня вам, ни, надеюсь, от вас мне. Это в наших общих интересах».

«Я и не рассчитывала на поблажки», — ответила я резче, чем собиралась.

Что-то мелькнуло в его лице. Уважение, кажется. Или удивление.

«Хорошо, — кивнул он. — Тогда мы поняли друг друга. Свободны».

Я вышла из переговорной с прямой спиной и ватными ногами. Лена ждала меня у кофемашины, сгорая от любопытства.

«Что он хотел? Ты его знаешь? У тебя такое лицо, будто ты привидение увидела».

«Ничего он не хотел, — соврала я. — Уточнил, из какого я отдела».

Врать я не умею. Лена прищурилась, но, к счастью, зазвонил её телефон, и допрос отложился.

Следующие три дня я потратила на то, чтобы стать невидимкой. Приходила раньше, уходила позже, обедала за рабочим столом, лишь бы не столкнуться с ним в коридоре или, не дай бог, в лифте. Дома было хуже. Дома я каждый вечер поднималась по той же лестнице мимо третьего этажа, слышала, как за его дверью шумит стиральная машина, и не знала, куда деть глаза, если мы встречались у баков. А мы встречались. Он выносил мусор всё в той же растянутой футболке, и это было самое невыносимое — видеть, как человек с чёрной табличкой превращается обратно в обычного Кирилла, стоит ему переступить порог подъезда.

«Вы избегаете меня», — сказал он в четверг вечером, когда мы одновременно оказались у контейнеров. На улице моросило, он держал над головой пакет вместо зонта.

«Я соблюдаю субординацию, — отчеканила я. — Вы сами так велели».

«Я велел не путать работу и подъезд. А не перестать со мной здороваться».

«Здравствуйте, Кирилл Андреевич».

Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

«На лестнице я для вас просто Кирилл. Мы это ещё в марте выяснили, когда искали соль в холодильнике».

Я хотела сказать что-нибудь колкое, но вместо этого просто молчала, глядя, как капли стекают по его лицу. Всё было бы куда проще, если бы он оказался тем самым зверем из слухов. Если бы он был холодным, надменным, чужим. Но он стоял под дождём с пакетом на голове и смотрел на меня так, будто эти две недели дались ему не легче, чем мне.

«Спокойной ночи, — сказала я и пошла к подъезду. — Сосед».

Проблемы начались в пятницу. Меня вызвали к нему в кабинет — официально, через секретаря, с формулировкой «по рабочему вопросу». Я шла по коридору и репетировала спокойное лицо.

В кабинете, кроме него, был Гладышев — руководитель нашего аналитического отдела, мой непосредственный начальник. Человек, которого я недолюбливала за привычку присваивать чужие идеи. Он сидел в кресле напротив Корсакова с видом кота, добравшегося до сметаны.

«Вероника, — Корсаков указал на стул, и на этот раз я села. — Виктор Сергеевич представил мне квартальный отчёт по эффективности отдела. Там есть аналитическая записка за вашей подписью. Точнее, была за вашей».

Он развернул ко мне монитор. Я узнала свою работу мгновенно — три недели расчётов, мою модель оттока клиентов, мои выводы. Только в графе «автор» стояла фамилия Гладышева.

Кровь ударила в лицо. Я посмотрела на начальника — тот безмятежно улыбался.

«Это командная работа, — вкрадчиво сказал Гладышев. — Вероника, конечно, помогала со сбором данных, но концепция...»

«Концепция моя», — тихо, но твёрдо перебила я.

В кабинете повисла тишина. Корсаков переводил взгляд с одного на другого, и я вдруг с ужасом поняла, в какую ловушку попала. Что бы он сейчас ни решил, любое его слово в мою пользу будет выглядеть как поблажка соседке. А любое слово против — как предательство.

«У вас сохранились черновики? — спросил он ровно. — Промежуточные версии, расчёты, переписка по задаче?»

«Всё сохранилось, — ответила я, глядя ему в глаза. — С датами. Могу прислать за пять минут».

«Присылайте, — он кивнул. — А вы, Виктор Сергеевич, останьтесь. Нам с вами есть о чём поговорить».

Я вышла из кабинета, чувствуя спиной два взгляда — один благодарный поневоле, другой полный тихой ненависти. И только у своего стола, открывая папку с черновиками, я осознала, что первый настоящий удар по мне нанёс не сосед сверху. А человек, с которым я проработала бок о бок два года.

## Глава 3. Анонимка

Черновики я отправила за четыре минуты. Все двадцать три файла, с историей правок, с датами, с моими ночными комментариями на полях. Пусть смотрит. Пусть решает. Мне нечего было скрывать, и это оказалось единственной твёрдой опорой в тот день.

Гладышев вышел от Корсакова через сорок минут. Багровый, с поджатыми губами, он прошёл мимо моего стола, не глядя, и заперся в своём кабинете. К вечеру по отделу поползли слухи: генеральный устроил разнос, авторство записки вернули настоящему автору, а Виктору Сергеевичу «настоятельно рекомендовали» пересмотреть отношение к команде. Лена ликовала за нас обеих. Я же не чувствовала ни капли радости — только усталость и странную, гулкую пустоту.

Потому что теперь весь отдел смотрел на меня и думал одно и то же. Любимица нового шефа. Та, за кого он вступился в первую же неделю.

«Соловьёва везучая, — донеслось до меня из курилки, когда я проходила мимо. — Интересно, чем она ему так приглянулась».

Я сделала вид, что не услышала. Но слова эти прилипли, как то кофейное пятно на блузке, которое не отстирывалось.

Он позвонил мне вечером. Не по рабочему телефону — на личный, тот номер, что я дала ему ещё в марте на случай, если снова сорвёт кран.

«Не берите трубку на работе с этого номера, — сказал он вместо приветствия. — Я не хочу, чтобы у вас были из-за меня проблемы».

«У меня они уже есть, — ответила я, стоя у окна своей кухни. Через две плиты перекрытия, где-то надо мной, был он. — Весь отдел уверен, что вы заступились за меня не потому, что я права, а потому, что я вам нравлюсь».

Он молчал секунду дольше, чем следовало.

«А если и то, и другое?» — спросил он тихо.

Я закрыла глаза. Вот оно. То, что висело в воздухе три месяца, между солью и разводным ключом, между табличкой и мусорными баками. То, что мы оба старательно не называли вслух.

«Не надо, — попросила я. — Кирилл, пожалуйста, не надо. Я два года строила эту репутацию. Меня уважают за то, что я делаю, а не за то, кого я знаю. Если между нами что-то будет, всё это рухнет за один день. Люди не запомнят мои отчёты. Они запомнят, что я спала с директором».

«Я не прошу вас ни с кем спать, — жёстко сказал он. — Я прошу вас перестать притворяться, что вам всё равно».

«Мне не всё равно! — сорвалось у меня, и я тут же прикусила язык. — Именно поэтому я и говорю — не надо».

Мы оба замолчали. В трубке было слышно его дыхание и приглушённый гул города за окном — одного на двоих, потому что окна наших кухонь выходили на один и тот же двор.

«Хорошо, — сказал он наконец. — Я услышал вас. Больше не позвоню. Спокойной ночи, Вероника».

Он положил трубку первым. А я осталась стоять с телефоном в руке, и почему-то от того, что он так легко согласился, стало не легче, а во сто крат хуже.

Следующую неделю мы играли в вежливых незнакомцев. Он ни разу не выделил меня на совещаниях, не задержал взглядом, не сказал ни слова сверх необходимого. У баков мы больше не сталкивались — то ли он стал выносить мусор в другое время, то ли я. Я убеждала себя, что так и надо. Что я всё сделала правильно. Что взрослый человек должен уметь выбирать голову, а не сердце.

А в четверг всё полетело в пропасть.

Утром меня снова вызвали в кабинет генерального. На этот раз там сидел не Гладышев, а незнакомая женщина в строгом костюме и с папкой на коленях. Корсаков стоял у окна спиной ко мне и не обернулся, когда я вошла.

«Вероника Андреевна, присаживайтесь, — сказала женщина. — Меня зовут Алла Ивановна, я из службы внутреннего контроля головной компании. У нас к вам несколько вопросов».

«Слушаю», — я села, чувствуя, как ледяная игла проходит вдоль позвоночника.

«В понедельник в отдел кадров поступило заявление, — она раскрыла папку. — Анонимное. О том, что генеральный директор Корсаков Кирилл Андреевич состоит в личных отношениях с сотрудницей аналитического отдела и использует служебное положение в её интересах. К заявлению приложены фотографии. Вы двое у мусорных контейнеров. Вы двое на лестничной площадке. Вы двое вечером у подъезда».

Она разложила снимки на столе веером, как карты. Дождливый четверг. Пакет вместо зонта. Моё лицо, поднятое к его лицу.

«Скажите, Вероника Андреевна, — Алла Ивановна сложила руки поверх папки. — В каких отношениях вы состоите с генеральным директором?»

Корсаков наконец обернулся. И по его лицу — белому, застывшему, с тёмными глазами — я поняла: он готов сказать правду. Всю. Прямо сейчас, при этой женщине, чтобы защитить меня. Даже если это будет стоить ему кресла.

Я открыла рот, ещё не зная, что скажу.

## Глава 3. Пятно на репутации

Черновики ушли в девять тридцать две. К одиннадцати Гладышев вызвал меня в свой кабинет — впервые с тех пор, как мы обменялись взглядами через стол Корсакова. Дверь он не закрыл. Специально, для наблюдателей.

«Поздравляю, Вероника Романовна, — он растянул губы в улыбке, от которой заныли зубы. — Присвоение результатов, да? Тяжёлое обвинение. В моей практике — впервые такое от подчинённого». Он поиграл ручкой. «Похвальная дерзость. Не то что твоя модель оттока — её мы, как выяснилось, уже видали в прошлогоднем отчёте одной консалтинговой фирмы. Вплоть до формул. Совпадение, надо полагать».

У меня пересохло во рту. «Это не совпадение. Это моя база, я её строю с прошлого года».

«Строишь? — он поднял брови. — А у меня тут выписка по твоему рабочему ноутбуку. Загрузка файлов на личную почту. Регулярная. Весь квартал. Служба безопасности уже ознакомилась».

Я схватилась за спинку стула. Файлы на личную почту — да, я так делала. Чтобы работать вечерами с домашнего компьютера, когда в офисе сидел второй день подряд. Это была моя же неосторожность, мой же мелкий грех, который теперь Гладышев разворачивал против меня, как нож.

«Это была моя работа, — сказала я хрипло. — Я брала её домой, чтобы закончить к сроку».

«А служба безопасности решит, что ты брала её домой, чтобы продать. Или чтобы опубликовать. Знаешь, как это называется?» Он щёлкнул ручкой. «Коммерческая тайна. Статья, а не дисциплинарное взыскание».

Дверь распахнулась тихо, без стука. В проёме стоял Корсаков, и в его лице не было ни одной из тех тёплых ноток, что я знала по утрам у мусорных баков.

«Виктор Сергеевич, я, кажется, просил согласовывать сомнительные материалы со мной до их озвучивания», — голос его был ледяным. Гладышев не успел возразить. Корсаков шагнул в кабинет и закрыл дверь — теперь уже за нами тремя.

«Дверь закройте», — бросил он, хотя она уже была закрыта. Я поняла: он играет. На публику. Но сейчас публики не было — только мы трое и стеклянная стена, за которой весь этаж делал вид, что не смотрит.

«У вас, Вероника, — продолжил он, и я вздрогнула от этого „вы“, — есть два варианта. Первый: мы оформляем всё как внутренне урегулированный конфликт, вы пишете объяснительную, отдел получает перераспределение задач. Второй: служба безопасности, комиссия, протокол». Он помедлил. «Я бы на вашем месте выбрал первый».

«А если я выберу третий?» — спросила я, удивляясь собственной смелости.

«Выбирайте на здоровье. Но учтите: эта записка за вашей подписью уже ушла в правление. Увольнение по статье — ваш третий вариант».

Я смотрела на него и не узнавала. Тот сосед, что чинил мне кран в субботу и угощал кофе из турки, — куда он делся? Передо мной стоял генеральный директор, который только что, по сути, предложил мне проглотить кражу моей работы в обмен на молчание. Или уйти с позором. Хуже того — я вдруг поняла, что он, возможно, не играет. Что он предлагает это всерьёз, потому что так удобнее холдингу: не раздувать скандал, не трогать Гладышева.

«Объяснительную я напишу, — сказала я ровно. — Но в ней будет весь хронологический порядок событий. С датами. И копия уйдёт в правление раньше, чем вы оформите протокол».

Гладышев замер. Корсаков смотрел на меня спокойно, изучающе, и в глазах его мелькнуло что-то — уважение? Или расчёт?

«Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда вы оба останетесь. Мы всё решим здесь и сейчас, без правления. Раз уж вы, Вероника, умеете так твёрдо держать удар».

Он сел за стол Гладышева, как хозяин, и разложил перед собой папку с моими черновиками. Я опустилась на край стула. Впервые за весь этот час я позволила себе выдохнуть — и тут мой телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера.

«Вероника, у меня есть то, что спасёт вас обоих. Встретимся в паркинге, через пять минут. Приходите одна. — Корсаков не должен знать».

Я подняла глаза. Корсаков перебирал страницы моих расчётов, не глядя на меня. Гладышев сверлил меня ненавидящим взглядом. А у меня в руке дрожал телефон с приглашением, которое могло либо всё закончить, либо сломать окончательно.

И я не знала, кому из них этот отправитель — друг или ловушка.

## Глава 5. Паркинг, который всё решил

Пять минут. Ровно столько у меня было, чтобы решить, насколько я поверила этому сообщению. Пальцы всё ещё дрожали, когда я поднялась из-за стола. Корсаков наконец оторвался от моих черновиков и посмотрел на меня.

«Пойдёте куда-то?»

«В туалет, — соврала я так спокойно, как только могла. — Если это, конечно, тоже запрещено корпоративным регламентом».

Он усмехнулся — едва заметно, уголком рта, — и кивнул. Гладышев не сказал ничего, только смотрел вслед, и от этого взгляда у меня по спине пробежал холодок. Мужчина, который присвоил себе мою работу, теперь боялся меня так же, как я его. Между нами повисла неловкая тишина, которую он явно не собирался нарушать при Корсакове.

Я вышла в коридор и прижалась спиной к двери. Сердце колотилось где-то в горле. Паркинг. Через пять минут. Приходите одна.

Лифт спускался мучительно медленно, показывая этаж за этажом, словно издеваясь. На минус первом я вышла в полумрак бетонного подземелья, где пахло мазутом и сыростью, и на мгновение замерла. Ряды машин, тусклые лампы, гул вентиляции. И никого.

«Я здесь», — раздался голос из-за колонны, и я вздрогнула.

Из тени выступила женщина. Лет сорока, гладкие волосы собраны в строгий пучок, деловой костюм, но без единого украшения. Лицо бледное, с напряжёнными скулами. Я её не узнала, хотя перебрала в голове весь холдинг.

«Кто вы?» — спросила я, не делая шагу навстречу.

«Меня зовут Ирина Львовна. Я — начальник планово-экономического отдела. И я знаю, что Гладышев украл вашу работу. Точно так же он сделал со мной семь лет назад».

У меня перехватило дыхание. Я невольно оглянулась на лифт, будто кто-то мог подслушивать.

«Вы поэтому написали мне?»

«Поэтому, — кивнула она и протянула мне потёртый конверт. — Тут переписка. Гладышев просил меня «помочь с оформлением» одного проекта. В тот год это спасло ему место, а меня выставили изо всех комитетов. Я молчала, потому что боялась. А вы, девушка, не побоялись».

Я взяла конверт. Внутри — распечатанные письма. Даты. Подписи. И одно письмо, от которого у меня пересохло во рту: Гладышев просил Ирину «подредактировать методичку» — и обещал «не забыть» её в годовом отчёте. Я прочитала, подняла глаза и произнесла только одно слово.

«Спасибо».

«Это ещё не всё, — Ирина Львовна сделала шаг ближе и понизила голос. — У Гладышева покровитель в правлении. Без него он никогда бы не осмелился. Но есть одна вещь, которую даже покровитель не переживёт».

Она замолчала, будто проверяя, достойна ли я услышать продолжение.

«И что же?»

«Числа в его отчёте за прошлый квартал. Не сходятся. Если Корсаков увидит, что я дам вам доступ к настоящим данным…»

Я почувствовала, как сердце проваливается куда-то в живот. Ирина Львовна смотрела на меня с такой отчаянной надеждой, что я вдруг поняла: она рискует всем, что у неё есть. Так же, как только что рискнула я.

«Почему вы мне верите?» — спросила я тихо.

«Потому что я видела вас в переговорной через стекло. Вы не сломались, когда он разложил перед вами эти бумаги. Я таких людей за семь лет не встречала ни разу».

Сверху, с лестничной клетки, донеслись шаги. Ирина Львовна вздрогнула, быстро оглянулась и положила руку мне на плечо.

«Приходите завтра в семь утра, до начала смены. Кабинет 214, третий этаж. Я покажу вам всё. И тогда вы решите, что делать с этим покровителем».

Она шагнула к служебному выходу и растворилась в сумраке, прежде чем я успела задать хоть один вопрос. А шаги на лестнице становились всё ближе.

Я спрятала конверт во внутренний карман пиджака и медленно двинулась к лифту, стараясь дышать ровно. Из тени колонны, у которой стояла Ирина Львовна, вышел человек. Я узнала его по походке, по мятой рубашке, по запаху кофе.

«Вероника», — сказал Корсаков, и голос его звучал не как у директора. А как у того самого соседа, что чинил мой кран.

Я замерла.

«Вы шли за мной?»

«Я вышел следом. Сразу, как вы ушли. И видел всё, что произошло здесь».

Он стоял в двух шагах, и в полумраке паркинга его лицо казалось чужим и знакомым одновременно. Передо мной снова был не тот человек, которого я знала. Но и не тот, что предлагал мне проглотить кражу.

«Тогда вы знаете про Ирину Львовну», — сказала я, сжимая в кармане конверт.

«Знаю, — тихо ответил он. — И знаю про покровителя. Но сначала я должен спросить вас о другом».

Я молчала, глядя на него снизу вверх.

«Вероника, — он сделал шаг ближе, и я вдруг почувствовала его запах — тот самый, знакомый до боли, из наших субботних встреч, — вы мне верите?»

Я открыла рот. И в этот момент у него в кармане завибрировал телефон. Корсаков вытащил его, глянул на экран, и лицо его изменилось. Стало жёстким, холодным, директорским.

«Что-то случилось?»

Он поднял на меня глаза, и в них я увидела то, чего не видела раньше никогда: тревогу.

«Это правление. Они уже получили вашу записку. Вероника, всё идёт не так, как я планировал. И теперь я боюсь, что у нас почти нет времени».