# Мой меч болтливее чем все трактирщики королевства вместе взятые

Кай Стормвинд

Кай — наёмник, который мечтает лишь об одном: домике у моря и тишине. Проблема в том, что за шесть медяков он купил на рынке говорящий меч. И меч этот болтает без умолку — язвит, спорит, выдаёт чужие тайны в самый неподходящий момент и утверждает, будто он — душа последнего короля сгинувшего королевства. Кай считал всё это сказками ржавой железяки. Ровно до вечера, когда в горный трактир пришли люди в серых балахонах с вырезанными языками. Оказалось, болтливый клинок хранит карту к Безмолвной короне — артефакту, что глушит любую магию и дарит власть над миром. И теперь за меч и за его хозяина охотится Орден Молчания. У Кая было двенадцать лет на дорогах и сотня выигранных драк. Но эта — первая, где предаст даже тот, кому доверяют.

## Глава 1. Клинок, который не умеет молчать

Если бы меня спросили, что хуже — стрела под лопатку или ещё один день в компании этого меча, — я бы честно задумался. И, пожалуй, выбрал бы стрелу. Она хотя бы летит молча.

— Кай, ты снова свернул не туда, — раздалось от бедра знакомое металлическое ворчание, самодовольное, как у сытого кота. — Я же говорил: на развилке налево. А ты пошёл направо. Наёмник. Гроза больших дорог. Карту читает, как слепой читает закат.

Я шёл по горной тропе третий час, и уходящее солнце красило хребты в цвет остывающей меди. Плащ отяжелел от пыли, сапоги молили о пощаде, фляга давно показала сухое дно. Всё это я стерпел бы молча — если бы не голос из ножен.

— Всеслав, — процедил я сквозь зубы. — Ещё одно слово, и я продам тебя первому встречному кузнецу. На гвозди.

— На гвозди?! — клинок будто задохнулся, и по лезвию, видному над ножнами, пробежала бледная золотая искра. — Меня, Всеслава Достославного, Клинка Трёх Корон, единственного, кто помнит, где похоронена настоящая Ольхония! Да ты хоть понимаешь, кого таскаешь на поясе, неуч?

— Ржавую железяку, которая болтливее всех трактирщиков королевства, вместе взятых, — отозвался я. — Заткнись. Впереди люди.

Тропа выгибалась к перевалу, и там, прилепившись к скале, дымил трубой приземистый трактир. Над дверью висела облезлая вывеска: «Хромой грифон». Я не любил такие места — на перевалах собирается публика, которой некуда бежать вниз. Но выбора не было: ночевать в горах без огня значило кормить собой волков.

— Слушай меня внимательно, — сказал я тихо, отстёгивая ремень и заматывая рукоять тряпицей, чтобы прикрыть узор на навершии. — Внутри — молчишь. Ни звука. Люди, которые слышат говорящий меч, делятся на два сорта: те, кто бежит за стражей, и те, кто хочет тебя украсть. Оба сорта мне сегодня не по карману.

— Я — сама сдержанность, — оскорблённо буркнул Всеслав. — В своё время я держал молчание перед тремя послами, покуда они не выложили все тайны. Молчание — моё второе имя.

— Твоё второе имя — Достославный, ты сам только что сказал.

— Значит, третье.

Я купил его полгода назад на рынке в Дольмене — старый меч с потемневшим золотым узором на клинке, похожим на чьё-то лицо. Торговец клялся, что сталь заговорённая, «сама рубит», и просил серебро. Я дал шесть медяков. И только вечером у костра узнал, что «сама рубит» на деле означает «сама болтает без роздыху». С тех пор я не знал ни одной тихой ночи и всерьёз подумывал, что торговец меня перехитрил, а не я его.

В трактире было душно, пахло бараньим жиром, мокрой шерстью и дешёвым элем. У очага грелась дюжина проезжих: погонщики, двое монахов в серых балахонах, толстый купец с охраной. Я взял миску похлёбки, сел в угол спиной к стене — привычка, которая пару раз спасала мне жизнь, — и поставил меч между колен.

Всё шло хорошо ровно до того мгновения, пока купец не начал хвастаться.

— …а печать на грамоте — самого казначея, — вещал он, тыча жирным пальцем в свёрток. — Настоящая, королевская. Кто усомнится — пусть глядит.

— Подделка, — отчётливо произнёс мой меч.

В трактире стало тихо, как в склепе. Я закрыл глаза. Двенадцать лет на дорогах, три войны, сотня драк — и меня погубит кусок болтливого железа за миской похлёбки.

— Кто это сказал? — купец медленно побагровел. Его охрана поднялась, положив ладони на рукояти.

— Воск не тот, — невозмутимо продолжал Всеслав, и золотое сияние потекло из-под тряпицы, освещая угол. — Королевский казначей запечатывает грамоты воском с кровью красильного червя, он держит цвет граната. У тебя — простой сургуч, крашеный охрой. Я видел настоящих печатей больше, чем ты — тёплых обедов, толстяк.

— Меч, — прошептал один из монахов, и капюшон повернулся ко мне. — Говорящий меч.

Вот тогда я и понял, что вечер испорчен окончательно. Потому что второй монах уже не сидел у очага. Он стоял у двери, отрезая мне выход, и из-под серого рукава высунулось не распятие, а тонкий метательный клинок.

— Долго же мы тебя искали, наёмник, — сказал он голосом сухим, как треск палых листьев. — Отдай Болтливый Клинок Ордену — и уйдёшь живым. Слово Молчания.

— Занятно, — я поднялся, отшвыривая скамью. — Обычно, когда меня хотят ограбить, хотя бы врут про кошелёк. А тут — прямо за меч. Всеслав, ты, часом, не задолжал кому-то в церкви?

— Это не церковь, — впервые в голосе меча не было насмешки. Была тревога, и от этого по спине пробежал холодок. — Это Орден Молчания. Кай, слушай меня очень внимательно и первый раз в жизни сделай, как я скажу. Беги. Немедленно. Пока их здесь только двое.

— Смелое решение, — тут же одобрил меч, засияв в моей руке ровным золотым светом, от которого по стенам заплясали тени. — Правда, обычно герои сперва прикидывают числа. Их шестеро. Ты один. Но у тебя есть я, а это, считай, ещё пятеро, так что мы почти в равных.

— Ты не рубишь, — напомнил я, отступая к стене. — Ты только советуешь.

— Именно! Лучший советник королевства в твоей руке. Начнём с совета номер один: не стой столбом.

Купеческая охрана, сообразив, что запахло чужим золотом, уже тянула сталь. Монах у двери взмахнул рукой. И я, вместо того чтобы бежать, сделал ровно то, что делаю лучше всего в тупиковых углах, — рванул тряпицу с рукояти и вытащил болтливого мертвеца из ножен на свет.

## Глава 2. Король в шести медяках

Метательный клинок монаха я поймал плашмя — Всеслав дёрнулся в моей руке сам, будто у него была своя воля, и лезвие звякнуло о лезвие, отбив бросок в стену. Дальше всё смешалось: опрокинутый стол, визг купца, погонщики, ломящиеся к выходу, охранник, налетевший на меня сбоку.

— Влево уходи, влево! — орал меч. — Да не туда! Другое лево, деревенщина!

Я поднырнул под чужой замах, толкнул охранника плечом в очаг — тот заорал, хлопая по тлеющему рукаву, — и через мгновение уже вылетел в ночную стужу перевала, волоча за собой холодный горный воздух и одного очень недовольного монаха.

Серый догнал меня у самой тропы. Дрался он странно — молча, экономно, без единого лишнего движения, словно тело его отвыкло от суеты так же, как рот отвык от слов. Только на третьем обмене я понял, что во рту у него и правда пусто: когда капюшон сполз, я увидел лицо без языка. Его вырезали. Добровольно или нет — не знаю, но при виде этого у меня свело живот.

— Не смотри, бей, — рявкнул Всеслав. — Уступ справа! Толкай его на уступ!

Я послушался. Монах оступился на краю, взмахнул руками — и темнота перевала беззвучно проглотила его. Ни крика, ни ругани. Только шорох камешков вниз. От этой тишины стало страшнее, чем от любого вопля.

Я стоял, тяжело дыша, у обрыва, и пар от дыхания уходил в звёзды. Из трактира за спиной больше никто не спешил — видно, второй серый решил не рисковать в одиночку. Я сполз по камню, сел, положил меч на колени. Золотое лицо на клинке тускло мерцало, и впервые за полгода нашего знакомства оно молчало.

— Ну, — сказал я наконец. — Рассказывай. Кто такой Орден Молчания и почему они режут себе языки ради тебя.

Клинок вздохнул — не знаю, как железо вздыхает, но у него получалось.

— Ты купил меня на рынке в Дольмене за шесть медяков, помнишь? Думал — выгодная сделка, старая сталь, чуть болтает от заклятья. Так вот, наёмник. Заклятье на мне — не порча. Это тюрьма. Я — Всеслав Пятый, последний король Ольхонии. Той самой, что провалилась под землю двести лет назад.

Я хмыкнул. За полгода он успел объявить себя королём, богом и любимцем трёх королев. Но сейчас в его голосе не было привычного бахвальства, и это меня насторожило больше слов.

— Я был скверным королём, — продолжал он глухо. — Я болтал. Обещал, льстил, договаривался, заговаривал зубы всем сразу и не делал ничего. Мою страну съели не враги, а мои же слова, которые ничего не стоили. И когда придворный чародей понял, что королевство не спасти, он сделал единственно верное — заковал мою болтливую душу в клинок. Чтобы я болтал вечно и не мог погубить больше ни одного живого королевства. Насмешка, а не приговор.

— Складно, — сказал я. — Но за складные сказки Орден языки себе не режет. Что им нужно на самом деле?

— Корона, — тихо ответил Всеслав. — Безмолвная корона Ольхонии. Единственная вещь на свете, что глушит любую магию в округе — заклинания, проклятья, чары, всё гаснет, будто свеча под колпаком. Тот, кто наденет её, станет неуязвим для чародеев и сможет диктовать волю любому королю, у которого есть придворный маг. А магов при дворах — при каждом. Понимаешь, чем это пахнет?

— Пахнет тем, что кому-то очень хочется править миром, — медленно проговорил я.

— Именно. Орден Молчания верит, что магия — это ложь мира, шум, который надо унять. Наденут корону — и заставят замолчать всех разом. Волшебников, королей, несогласных. Тишина как власть. Красиво, если ты безумец.

— И при чём тут ты?

— При том, — клинок помолчал, — что корону спрятал я. Своими руками, в последнюю ночь Ольхонии, прежде чем земля разверзлась. И я — единственный на свете, кто помнит, где. Двести лет карта лежит у меня в памяти, и весь этот срок я молчал о ней даже во сне. Мою болтливость проклял чародей — но про корону я не сказал ни слова никому. Ни разу. Пока сегодня в трактире серые не увидели моё сияние и не поняли, что легенда — не выдумка.

Я долго смотрел на золотое лицо, что мерцало на стали, и до меня доходило, во что я вляпался за шесть медяков.

— То есть, — сказал я, — я полгода ношу на поясе карту к вещи, за которую фанатики без языков перережут полкоролевства.

— В самых общих чертах — да, — бодро согласился Всеслав, и прежняя насмешка вернулась в его голос. — Но погляди на это иначе, Кай. Ты вечно ноешь, что стар для дорог и что хочешь домик у моря. Так вот тебе домик. Тебе — золото Ольхонии, мне — покой. Мы находим корону раньше Ордена, отдаём её тому, кто швырнёт её в самую глубокую пропасть мира, и я наконец замолчу навсегда. Все счастливы.

— Ты? Замолчишь? — я невольно усмехнулся. — В это верится ещё меньше, чем в подземное королевство.

— Проверь, — сказал меч. — Тут недалеко, в Сизых Топях, живёт одна женщина. Мирра. Она держит корчму на болоте и торгует тем, что не продают на рынках. Она знает старые дороги Ольхонии лучше живых карт. Ей я доверял ещё тогда… то есть доверял тому, чью кровь она носит. Идём к ней. Она укажет вход.

Я поднялся, стряхнул с плаща снег и посмотрел вниз, где в чёрной пасти перевала лежал безъязыкий монах.

— Ладно, железяка, — сказал я. — Веди к своей Мирре. Но если это ловушка, я всё-таки найду того кузнеца.

— Ловушка? — оскорблённо фыркнул Всеслав. — Мирре? Да я скорее не доверюсь родной матери. Мирра — исключение. Единственный человек, который никогда меня не предаст.

## Глава 3. Последняя дверь

Сизые Топи оправдали название: три дня мы тонули в тумане, который не рассеивался ни в полдень, ни на ветру. Тропа шла по гати из скользких брёвен, а по сторонам чавкала бурая жижа, глотавшая всё, что падало, без единого пузыря. Всеслав, против обыкновения, почти молчал — только изредка подсказывал, где брёвна прогнили.

— Не нравится мне тут, — признался я на третью ночь.

— Болото и не должно нравиться, — отозвался меч. — Оно должно тебя не сожрать. С этим оно пока справляется. Мирра нарочно села в такой глуши. Кто ищет тишины — идёт к Ордену. Кто ищет правды — идёт к Мирре. Дороже, зато живым уходишь.

Корчма выросла из тумана внезапно — кривой сруб на сваях, окна затянуты бычьим пузырём, из трубы вьётся жёлтый дымок. На пороге стояла женщина: высокая, с проседью в чёрной косе, с лицом, на котором годы прочертили не морщины, а линии характера. Она глянула на меня, потом на меч у бедра — и золотое сияние клинка вдруг вспыхнуло само, радостно, как пёс при виде хозяина.

— Мирра! — воскликнул Всеслав. — Столько зим! Ты не изменилась. Ну, почти. Ну, глаза те же.

— Здравствуй, старый болтун, — сказала женщина без улыбки и отступила в дверь. — Заходите. Оба. На болоте у стен уши длиннее, чем у людей.

Внутри было тепло, пахло сушёными травами и торфом. Мирра усадила меня к огню, налила густого травяного отвара, а сама всё смотрела на меч, будто на давно погибшего родича. Я рассказал ей всё: трактир, серых, погоню. Она слушала молча, кивала, а когда я закончил, встала и подошла к тяжёлому сундуку у стены.

— Значит, они всё-таки нашли тебя, — проговорила она. — Двести лет ждали, и вот. Что ж. Тогда медлить нельзя. Вход в подземную Ольхонию один, и он ближе, чем ты думаешь, наёмник. — Она откинула крышку сундука. — Он прямо под этой корчмой.

Я вскинулся.

— Под корчмой?

— А ты думал, случайно старуха выбрала эту гнилую топь? — Мирра распрямилась. В руке у неё был не свиток и не ключ. В руке у неё был серый капюшон. — Я сторожу этот вход шесть поколений. Мы все его сторожим. Ждём, когда Клинок вернётся домой и покажет последнюю дверь.

Золотое сияние на лезвии дрогнуло и погасло.

— Мирра, — прошептал Всеслав, и в железном голосе было что-то, чего я никогда не слышал, — что-то очень похожее на разбитое сердце. — Ты… Орден? Ты?

— Орден, — спокойно ответила она, надевая капюшон. — С самого начала, старый друг. Ты доверял моему прадеду. И прадед доверия не заслужил — он был первым Приором Молчания. Ты сам привёл нас к последней двери. Ты, который двести лет молчал о короне, — сегодня сам, своими устами, привёл её хранителя прямо в наш дом.

Из тумана за окнами вспыхнули огни. Не два, не три — десятки. Серые капюшоны выступали из белёсой мглы со всех сторон, окружая корчму беззвучным кольцом. Их факелы не трещали, шаги не хлюпали по гати — Орден Молчания умел молчать даже болотом.

Я понял разом всё, что так долго не складывалось у меня в голове. Почему серые в трактире шли не за золотом, а прямо за клинком. Почему Всеслав, впервые за полгода, испугался. Почему болото у корчмы глотало путников без пузыря — их сюда заманивали, а не они забредали. Три дня по гати я шёл не к спасению. Я шёл в самое сердце Ордена, и меч, сам того не желая, вёл меня за руку.

— Ты знала, что я приведу его, — сказал я Мирре, и голос мой был спокойнее, чем нутро. — Ты не гадала. Ты ждала именно этой ночи.

— Шесть поколений ждала, — кивнула она. — Ты хороший человек, наёмник. Потому я и предлагаю тебе уйти живым. Второй раз предлагать не стану.

— Кай, — очень тихо сказал меч. — Кажется, я ошибся. Насчёт единственного человека, который меня не предаст. Прими мои извинения. Их, боюсь, будет не так много, как ты заслужил.

Я медленно встал, отставив кружку, и рука сама легла на рукоять. За окном смыкалось кольцо. Позади зияла крышка сундука, а из чёрного проёма под ней тянуло могильным холодом двухсотлетней давности — дыханием провалившегося королевства.

— Наёмник, — Мирра протянула ко мне раскрытую ладонь, и в свете очага блеснул на её пальце перстень с гербом, которого я никогда не видел, но который меч, кажется, узнал сразу — потому что вскрикнул. — Отдай Клинок. Ты чужой в этой истории. Просто курьер, что полгода нёс нашу реликвию, сам того не зная. Тебя это не касается.

— Кай, не отдавай, — быстро зашептал Всеслав. — Слушай меня. Есть кое-что, чего я не сказал даже тебе. Кое-что важнее короны. Про перстень на её руке. Про то, чья кровь на самом деле нужна, чтобы надеть Безмолвную корону, — не любая. Только одна. И она течёт не в моих жилах, потому что у меня их больше нет, а в…

— Молчать, — произнесла Мирра, и голос её впервые сорвался на крик. Она вскинула перстень, и золотое сияние на лезвии моего меча начало гаснуть, будто кто-то накрывал свечу ладонью. — Ни слова больше, Всеслав! Он не должен узнать!

— …в твоих, Кай, — успел выдохнуть меч, прежде чем свет на клинке погас совсем. — Беги в люк. Королевство ждёт своего короля. Ты.

И в этот миг серые хлынули в двери.

## Глава 4. Подземный трон

Дверь корчмы распахнулась внутрь, и вместе с холодным болотным сквозняком в комнату хлынули серые балахоны — молча, как и полагается Ордену Молчания, зато с факелами, которые трещали за всех разом.

— Совет номер два, — быстро сказал Всеслав, и золотое сияние на клинке снова вспыхнуло, слабое, будто через силу. — Люк. Сейчас. Разговоры — потом, если доживём до «потом».

Я не спорил. Прыгнул к раскрытому сундуку, и в тот же миг что-то тёмное свистнуло у виска — метательный нож, брошенный почти без замаха. Мирра. Она целилась не в меня — мимо, в притолоку над моей головой, — и я понял это на долю мгновения позже, чем следовало бы понимать такие вещи.

— Предупредительный, — процедила она, и в голосе не осталось прежней теплоты корчмарки. — Второго не будет, наёмник. Отдай клинок и уходи через дверь. Живым.

— А через люк, значит, живым не уйду?

— Через люк ты не уйдёшь вообще, — сказала она. — Внизу нижние стражи Ольхонии. Они не отличают короля от вора, они рвут на части всех, кто не несёт кровавую печать доступа. Сдохнешь на первых же ступенях, а клинок мы всё равно заберём, просто из-под трупа.

— Совет номер три, — беззаботно встрял Всеслав, — не верить тому, кто держит нож у твоего лица. Вообще никогда. Даже если она варит отличный отвар.

Серые двинулись на нас ровным полукругом, и в этой ровности было куда страшнее, чем в любом крике. Я схватил горящее полено из очага и швырнул под ноги переднему — тот отшатнулся, балахон занялся, и полукруг на миг сломался. Второй прыгнул сбоку, метя ножом в бедро; я подставил Всеслава плашмя, отбил удар и тут же впечатал локоть в чужую скулу — без изящества, зато честно.

— Слева! — заорал меч. — Нет, моё лево! Твоё право!

— Ты вообще как определяешь, где у тебя лево?!

— По навершию! Оно у меня одно, и оно всегда смотрит на север!

Разговаривать было некогда — я опрокинул стол на третьего, поднырнул под факел четвёртого и наконец добрался до сундука. Крышка была откинута, а под ней, в полу, темнел прямоугольный люк с ржавым кольцом. Я рванул кольцо и почувствовал, как снизу пахнуло не сыростью, а холодом иного рода — сухим, старым, будто открыл дверь в погреб, где время остановилось два века назад.

— Кай! — крикнула Мирра, и в её голосе, впервые за вечер, была не угроза, а что-то похожее на отчаяние. — Не смей. Ты не представляешь, что там. Никто из живых туда не спускался.

— Значит, буду первым, — сказал я и прыгнул.

Падение оказалось короче, чем я готовился, — ноги ударились о каменные ступени, и я покатился по ним спиной вперёд, гремя всем, что было при мне железного, пока не остановился на ровной площадке. Наверху, в квадрате тускнеющего света, метнулась тень — Мирра, склонившаяся над люком.

— Простите меня, — сказала она тихо, и я не сразу понял, кому это адресовано — мне или мечу. — Обоим.

И крышка сундука с грохотом захлопнулась над нами, отрезая свет, крики Ордена и весь тот мир, в котором я двадцать восемь лет как-то умудрялся оставаться живым без всяких корон.

Тьма стояла плотная, хоть режь ножом. Я нашарил на поясе кресало, но Всеслав меня опередил — золотое сияние на клинке разгорелось ровным, тёплым светом, будто клинок наконец решил, что скрываться больше не от кого.

— Она заперла нас, — сказал я, отряхивая плащ. — Специально. Отрезала путь назад, чтобы Орден не полез следом.

— Или отрезала путь назад, чтобы Орден не полез следом за ней, — задумчиво отозвался меч. — Мирра непростая женщина, наёмник. Шесть поколений — это не должность, это судьба, которую не выбирают. Может, ей нужно было, чтобы у нас был шанс. А может — чтобы мы сдохли тут, а не наверху у неё на глазах. Не спрашивай меня, я двести лет учил людей, а не понимал их.

Я огляделся при свете клинка. Мы стояли на верхней площадке узкой лестницы, вырубленной прямо в чёрном камне, — ступени уходили вниз ровным винтом, теряясь в темноте, и на стенах через равные промежутки виднелись барельефы: короны, скрещённые мечи, лица, стёртые временем почти до гладкости.

— Совет номер четыре, — сказал Всеслав уже тише, без обычного ёрничества. — Спускаясь по этой лестнице, помни: я был плохим королём. Я не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки, думая, что раз кровь та же, то и путь один.

— Ты о крови, которую упомянул наверху, — я начал спускаться, держа руку на рукояти. — Про перстень Мирры. Про то, что нужно, чтобы надеть корону.

— Да, — вздохнул меч. — Слушай, пока я снова не начал трепаться о пустяках, потому что мне страшно сказать это прямо. Кровь Ольхонии не оборвалась со мной. У меня была дочь. Отправлена подальше от трона в ночь, когда земля разверзлась, — к людям, к обычной деревенской семье, под чужим именем, чтобы никто не нашёл. Двести лет — это много поколений, наёмник. Достаточно, чтобы фамилия стёрлась, чтобы линия растворилась в дюжине деревень, чтобы однажды в какой-то богом забытой пограничной глуши родился мальчишка, которого бросили в приюте без роду и племени, а он вырос и стал наёмником, который случайно купил меч на рынке за шесть медяков.

Я остановился на середине лестницы. Внизу, в темноте, что-то отозвалось на его слова — тонкий гул, будто камень узнал имя.

— Случайно, — повторил я. — Ты серьёзно хочешь, чтобы я поверил, что это случайность?

— Абсолютно случайно, — с достоинством подтвердил Всеслав. — Я двести лет валялся на разных прилавках и ни разу не пытался тебя найти, потому что я, к слову, не умею искать, я умею только болтать. Но если тебе так больше нравится думать, что нас свела высшая сила и трагическая судьба, — пожалуйста, я не против красивой версии. Красивая версия делает меня менее виноватым в том, что я, по сути, всучил сироте фамильное проклятье вместо цены за похлёбку.

Я не нашёлся, что ответить. Двадцать восемь лет я считал себя человеком без прошлого — просто найдёнышем, которого приютский двор выпустил во взрослую жизнь с именем и без единой родни. А теперь болтливый кусок железа рассказывал мне, что прошлое всё это время было под землёй, ждало, вырезанное в камне.

Лестница закончилась массивной дверью — цельная плита чёрного камня, без петель и ручек, с выбитым посередине гербом: три короны над разомкнутым кольцом. Я поднял руку, не зная, чего ожидать, и коснулся холодного камня ладонью.

Герб вспыхнул тускло-золотым, тем же светом, что горел на клинке Всеслава. По плите пробежала дрожь, будто камень сделал вдох после двухсотлетнего сна, и дверь беззвучно, без скрипа, начала расходиться на две половины.

— Ну, — прошептал Всеслав, и голос его впервые за вечер звучал совсем не насмешливо, — здравствуй, Ольхония.

За дверью открылся зал — огромный, уходящий сводом в темноту, которую даже сияние клинка не могло прогнать целиком. Колонны, обвитые каменным плющом, статуи вдоль стен — короли и королевы в полный рост, застывшие в мраморе с той же неестественной прямизной, с какой стоят люди, привыкшие, чтобы на них смотрели. Пыль лежала на всём слоем в два века, и в этой пыли отпечатался только один свежий след — цепочка узких шагов, ведущих от порога прямо к возвышению в центре зала.

Я обернулся на Всеслава.

— Ты говорил, сюда двести лет никто живой не спускался.

— Говорил, — севшим голосом подтвердил меч. — Потому что был уверен в этом. Кай. Подними взгляд.

На возвышении, там, где раньше должен был стоять пустой трон Ольхонии, кто-то сидел. Фигура была укутана в такой же серый балахон, что и монахи наверху, но капюшон был откинут, и в неверном золотом свете я разглядел лицо — спокойное, чуть насмешливое, слишком живое для места, где всё остальное превратилось в пыль.

— Заждались тебя, ваше величество, — сказал незнакомец, и голос его прокатился по залу мягким, почти дружелюбным эхом. — Мирра прислала весточку раньше, чем захлопнула люк. Толковая девочка, всегда была толковой. Присаживайся, Кай. Нам многое нужно обсудить — например, почему корону твоего рода последние двести лет ношу я.

## Глава 5. Мёртвый король

Слово застряло у меня в горле, как кость. Я слышал, как Всеслав в моей руке едва слышно выдохнул — не то проклятие, не то молитву. А незнакомец на возвышении поднялся с трона с той лёгкой, старой грацией, с какой движутся люди, привыкшие, что их ждут. Подошёл к краю каменной ступени и остановился, глядя на меня сверху вниз.

Он был молод. Не согбенный старик, не иссохшая мумия из сказок, которые рассказывают у костра, — а мужчина лет сорока, с гладко выбритым лицом и глазами цвета тёплой меди. И, что хуже всего, в этих глазах не было ни капли безумия. Только усталая, тёплая насмешка, будто он всю жизнь ждал этого разговора.

— Не смотри так, будто призрака увидел, — сказал он. — Я и есть призрак. Почти. Плоть у меня настоящая, дыхание тёплое, но королевство моё умерло. Когда умирает королевство, Кай, его король становится чем-то вроде… сторожа. Дворником на руинах. Вечная служба без жалованья.

— Тот, кто должен был погибнуть, — поправил он и спустился на пол. Сапоги его, мягкие и бесшумные, оставляли те самые узкие следы в пыли. — Но смерть — это, знаешь ли, вопрос договорённости. Мне предложили сделку. Я её принял. И вот я здесь, двести лет спустя, развлекаю незваных гостей.

— Ты убил их, — прошептал Всеслав. И в этот раз в его голосе не было ни капли болтливости. Только лёд. — Монахов. Серых. Что приходят сюда за картой. Ты убил их всех.

Рогволд перевёл взгляд с меня на клинок и чуть склонил голову, разглядывая лезвие так, будто видел его впервые.

— А, — произнёс он с каким-то странным, горьким удовольствием. — Так вот ты какой, старый друг. Долго же ты блуждал по свету. Я думал, ты разбился вместе с Ольхонией. А ты, оказывается, всё это время… болтал.

— Я не болтал, — огрызнулся Всеслав. — Я говорил правду. Тем, кто умел слушать.

— Правду? — Рогволд рассмеялся — коротко, безрадостно. — Какую правду, брат? Что я предал королевство? Что я продал его за бессмертие? Или ту, что ты сам выдумал за двести лет одиночества, пока валялся в какой-нибудь канаве?

Я почувствовал, как Всеслав дрогнул в моей ладони. Тоненько, едва заметно, как струна.

— Брат? — переспросил я.

— Да, — сказал Рогволд, не спуская глаз с клинка. — Справедливости ради, он не обманывал тебя, наёмник. Он действительно душа короля. Принца, если точнее. Моего младшего брата. Он был королём Ольхонии ровно три дня — до того, как я заколол его собственным мечом, вынул его душу и вплавил в клинок, чтобы она не скиталась по миру и не рассказывала лишнего.

Тишина, которая повисла в зале, была тяжелее каменного свода.

— Ты лжёшь, — сказал Всеслав. Но голос у него был странный — сдавленный, чужой, будто он сам не был уверен в своих словах. — Ты запёр моё королевство, отравил мой народ…

— Запёр и отравил, — согласился Рогволд. — Но не я начал войну, брат. Это ты пришёл ко мне с требованием казнить её. А я не смог. Потому и сделал то, что сделал. Выбор был невелик: убить тебя или убить нас обоих. Я выбрал себя. Всегда выбираю себя, — он усмехнулся уголком рта. — В этом вся моя сила.

Мне показалось, что земля под ногами качнулась. Всё, что Всеслав рассказывал мне за эти дни — о сгинувшем королевстве, о предательстве, о карте к Безмолвной короне, — всё это теперь выглядело иначе. Под чужим светом. Под тем самым тускло-золотым светом, что горел на клинке.

— Не слушай его, Кай, — сказал Всеслав, и в голосе его впервые за долгое время прозвучало что-то человеческое. Почти отчаянное. — Он лжец. Он всегда был лжецом.

— Тогда почему ты не перестал дрожать? — спросил Рогволд, делая шаг ко мне. — Почему твой голос срывается, брат? Ты ведь сто лет молчал, а теперь — заговорил. Потому что я здесь. Потому что рядом с правдой ложь всегда становится громче.

Он остановился в двух шагах от меня. Близко. Так близко, что я мог бы достать его клинком, даже не вытягивая руки.

— А теперь, наёмник, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, — сделай выбор. Ты пришёл за Безмолвной короной. Она здесь, за этим троном, в стене. Её сила вернёт тебе всё, чего ты лишился. Я могу отдать её тебе без боя. Но только если ты оставишь меч. Здесь. Со мной. Навсегда.

Он протянул ладонь, и в ней — я не поверил своим глазам — вспыхнул тот же тускло-золотой свет, что горел на клинке Всеслава. Тот же самый.

— Или, — продолжил Рогволд, — ты можешь оставить меч и уйти отсюда с пустыми руками. Живым. Я даю тебе слово. Но учти: второго раза не будет. Ты никогда не узнаешь, где спрятана корона, и никогда не вернёшь то, что потерял.

Я опустил взгляд на Всеслава. Клинок лежал в моей ладони неподвижно — и впервые за всё время, что я его носил, он молчал. Совсем. Как будто ждал моего ответа так же напряжённо, как ждал его Рогволд.

И в этой тишине я услышал, как где-то наверху, в трактире, с грохотом распахнулась дверь.

## Глава 6. Дверь настежь

Грохот прокатился по трактиру, казалось, сами стены вздрогнули. Я успел заметить, как Рогволд дёрнулся — рука, в которой горел золотой свет, сжалась в кулак, и свечение погасло. Всеслав наконец заговорил, и голос его прозвучал не язвительно, а почти облегчённо:

— Ну вот, — выдохнул он. — А я уж думал, мы тут одни до скончания веков будем выяснять, кто из нас лжец.

По лестнице застучали шаги. Тяжёлые, неровные, словно человек спускался в спешке и то и дело задевал перила. Я невольно отступил, прижимаясь спиной к шершавой стене подвала, а Рогволд повернулся к лестнице. Лицо его, ещё мгновение назад такое уверенное и насмешливое, вдруг сделалось жёстким.

— Всеслав, — процедил он сквозь зубы, — что ты натворил?

— Я? — возмутился клинок. — Дорогой братец, я всё это время лежал в ладони у наёмника и молчал, как рыба об лёд. Клянусь своей... хм... рукоятью.

— Тогда кто?..

На нижней ступени показался человек. Я узнал его не сразу — в полумраке подвала, при свете единственной оставшейся свечи, лицо его казалось чужим, искажённым страхом. Это был трактирщик. Тот самый толстяк, что встретил меня на пороге с кружкой пенного и заговорщицким шёпотом о «тихих людях в сером». Сейчас он не походил на дружелюбного хозяина заведения. Он походил на человека, который бежал от чего-то очень долго и очень быстро.

— Уходите, — выдохнул он, не глядя ни на меня, ни на Рогволда, а куда-то в сторону, на потемневшие от копоти стены. — Они уже здесь. Я видел с чердака. Окружили трактир.

— Кто? — спросил я, хотя в глубине души уже знал ответ.

— Серые. — Трактирщик перевёл наконец взгляд, и в глазах его стоял тот же тусклый, выжженный свет, что я видел в глазах людей с вырезанными языками. — Только не те, что приходили раньше. Эти другие. Их много. Очень много. И у каждого в руке — меч, который светится, как твой, — он кивнул на Всеслава, — только свет у них не золотой. Чёрный. Чёрный, как смоль.

Рогволд выругался. Впервые за всё время я слышал, как этот невозмутимый, вечно усмехающийся человек теряет самообладание.

— Они прорвались сквозь Завесу, — сказал он, и в голосе его не было ни капли прежней уверенности. — Они знают, где корона. Они всегда знали. Вопрос был только в том, сколько у нас времени.

Всеслав вдруг рассмеялся. Коротко, зло, без тени веселья.

— Времени, братец, у нас теперь ровно столько, сколько нужно, чтобы подняться по этой лестнице. И то, если повезёт.

— Тогда веди, — ответил я и сам удивился собственному голосу. Твёрдому. Спокойному. — Ты столько болтал про то, что знаешь все ходы в этом трактире. Сейчас самое время доказать.

Всеслав на мгновение замолчал. А потом, к моему удивлению, в его голосе прозвучала усмешка — но не прежняя, издевательская, а почти тёплая.

— О, наёмник, — сказал он. — А ведь я начинаю тебя уважать. Пойдём. Но сначала — ты.

Он обращался к Рогволду. Тот стоял неподвижно, глядя на клинок с выражением, в котором смешались боль и злость.

— Ты выберешь меня, — продолжил Всеслав. — Прямо сейчас. Или останешься здесь и объяснишь серым, куда делась корона, которую ты обещал им отдать в обмен на собственную жизнь.

Рогволд вздрогнул. Впервые за всё время лицо его дрогнуло по-настоящему, словно Всеслав ударил его в самое больное место.

— Откуда ты... — начал он.

— Я — душа последнего короля, — оборвал его Всеслав. — Я помню каждое слово, сказанное в этом подвале. В том числе и те, что ты произносил, когда думал, что я сплю. Ты обещал им корону. Ты хотел отдать её в обмен на... что? На жизнь? На то, чтобы тебя простили?

Рогволд молчал. Руки его висели вдоль тела, и только пальцы сжимались и разжимались, сжимались и разжимались.

— Я не выбирал тебя, — сказал он наконец. Голос его звучал глухо, словно он говорил сам с собой. — Я выбрал себя. Я всегда выбираю себя. Ты сам это сказал в первый же день, когда я вытащил тебя из чрева мёртвого дерева.

— Значит, ты останешься здесь, — подытожил Всеслав. — И будешь объясняться с теми, кто пришёл за короной, которая у тебя есть, но которую ты не сможешь им отдать. Потому что корона здесь, за троном, в стене. И ты прекрасно знаешь, что она не признает хозяина, измаранного предательством.

Рогволд поднял голову. В глазах его мелькнуло что-то — я не разобрал, что именно. То ли ненависть, то ли страх, то ли... облегчение?

— Иди, — сказал он тихо. — Иди, брат. Забери своего наёмника и иди. Но запомни: когда они дойдут до тебя — а они дойдут, — я буду смеяться последним. Потому что ты всегда был слабым звеном. Ты всегда верил в людях в лучшее. И эта вера тебя и погубит.

Всеслав не ответил. Просто лежал в моей ладони, тёплый, как живой, и я почувствовал, как от клинка разливается по пальцам золотистое тепло.

— Поднимайся, наёмник, — сказал он. — И держись за мной. Трактир я знаю лучше любого из них. Но то, что нас ждёт наверху... — он на мгновение умолк, и в голосе его впервые прозвучала тень тревоги, — ...то, что нас ждёт наверху, мне ещё ни разу не приходилось видеть. Даже мне.

Я сделал первый шаг к лестнице. За спиной стоял Рогволд — неподвижный, молчаливый, с погасшим золотым светом в ладонях. А надо мной, сквозь щели в досках потолка, пробивался чёрный, липкий, как дёготь, свет — тот самый, о котором говорил трактирщик. И где-то наверху, совсем близко, скрипнули половицы под множеством одинаковых, мерных шагов.

Я сжал рукоять Всеслава. И поднялся навстречу.