# Молодая жена моего мужа (фрагмент)

Ольга Драгунова

Ей сорок, и она пришла на свадьбу собственного мужа.Двадцать два года Марина Ветлицкая была женой Андрея — держала его дом, его репутацию и его руку в реанимации. Теперь он ведёт к алтарю двадцатичетырёхлетнюю Алису в белом платье, а Марину пригласили. Официально. С витым вензелем на плотном картоне: «Мы будем рады видеть вас». Она надела тёмно-синее, взяла бокал и вошла в зал, где триста человек ждали, что она заплачет.Она не заплакала. Она улыбнулась.Но лёд — плохая броня, когда юная невеста вдруг подходит сама и говорит то, чего Марина не ожидала услышать никогда. Потому что Алиса пришла на эту свадьбу не за победой. И то, что она знает об Андрее, перевернёт всё: кто здесь жертва, кто охотник и чья это была идея — позвать бывшую жену.История о достоинстве, которое дороже мести. О женщине, которая думала, что её жизнь закончилась в тот вечер, — и не заметила, как та началась.16+

# Молодая жена моего мужа. Ольга Драгунова

## Глава 1. Темно-синее

Приглашение пришло в четверг, вместе с квитанцией за воду и рекламой пластиковых окон.

Марина вытащила конверт из ящика двумя пальцами, как достают из воды что-то мертвое. Плотный картон цвета топленого молока, витой вензель, тиснение, которое чувствовалось под подушечкой пальца, как шрам. Она узнала шрифт раньше, чем имена: тот же самый, которым Андрей когда-то заказывал визитки для своих партнеров, тот же самый, которым была напечатана программка на их с ним собственной свадьбе двадцать два года назад. Он вообще любил, чтобы вещи выглядели дорого, даже когда дешевело все остальное.

«Андрей Ветлицкий и Алиса Корнеева. Мы будем рады видеть вас».

Вас. Не тебя.

За двадцать два года брака он ни разу не обратился к ней на «вы», даже в самых страшных ссорах, даже когда швырнул в стену телефон и потом три дня собирал осколки пластика по углам коридора, будто это могло что-то исправить. А теперь, значит, «вас». Как будто она клиентка страховой компании. Как будто она бывшая сотрудница, которую вежливо зовут на корпоратив, чтобы никто не сказал потом, что ее забыли.

Марина стояла в подъезде, где пахло мокрым бетоном и чьим-то жареным луком из квартиры на первом этаже, и держала картонку двумя руками, и думала совершенно нелепую вещь: у него хороший вкус на бумагу. Всегда был. Это она двадцать два года выбирала ему галстуки, подбирала запонки под цвет глаз, а бумагу, приглашения, шрифты для визиток он всегда выбирал сам, подолгу, придирчиво, будто от плотности картона зависело, поверят ли ему вообще.

Она поднялась к себе, включила чайник, который не стала слушать, и набрала Леру.

— Не ходи, — сказала Лера вечером, едва услышав первые три слова. Она была подругой Марины с восемнадцати лет, единственным человеком, которому Марина звонила, не сочиняя заранее первую фразу, не подбирая тон. — Марин. Ты меня слышишь? Не ходи. Он тебя приглашает не из вежливости, ты сама это знаешь лучше меня.

— Я знаю.

— Он тебя приглашает, чтобы посмотреть, как ты держишься. Чтобы потом всем рассказывать, какая ты молодец, как достойно все перенесла. Ему нужны зрители, Марин, ему всегда были нужны зрители, а ты для него лучший зритель, потому что ты умеешь стоять красиво даже когда внутри все горит.

— И ты пойдешь, — сказала Лера уже тише, без вопроса.

Марина стояла у окна, где Нижний уползал вниз, к реке, мокрыми ноябрьскими огнями, и молчала так долго, что Лера на том конце трубки принялась дышать нарочито громко, привлекая внимание.

— Я пойду, — сказала наконец Марина.

— Зачем?

Марина не ответила сразу. Она смотрела на свое отражение в темном стекле, вполоборота, немолодая женщина с прямой спиной, и пыталась честно сформулировать хотя бы для себя, зачем.

— Потому что если я не пойду, — сказала она наконец, — я всю жизнь буду думать, что испугалась. А я не хочу больше ничего в своей жизни делать из страха. Даже не идти куда-то.

Лера помолчала, и в этом молчании было столько любви и столько бессилия, что Марине на секунду стало жаль ее, а не себя.

— Тогда я приеду тебя одевать, — сказала Лера. — Это я хотя бы могу.

Платье она выбирала одиннадцать дней.

Не черное. Черное означает траур, означает признание, означает «я похоронила себя в тот вечер, когда он ушел, и с тех пор донашиваю собственные похороны». Не красное. Красное означает крик, означает «смотрите все, мне больно, и я вам сейчас отомщу прямо здесь, между горячим и десертом». Темно-синее. Цвет глубокой воды, цвет позднего вечера, цвет женщины, которая никому ничего не должна объяснять и уж тем более не обязана оправдываться за то, что все еще жива.

Она перемерила семь платьев в трех магазинах и вернулась в первый. Плотный шелк, закрытые плечи, узкий рукав до локтя, длина точно по колену, ни сантиметром выше. В зеркале примерочной девочка-консультант застыла с булавками во рту, посмотрела на нее и сказала только одно слово: «Ой». Просто «ой», без продолжения. Марине этого хватило больше, чем любых комплиментов.

Лера приехала за час до выхода, с бутылкой просекко и коробкой невидимок, и молча застегнула на Марине потайную молнию сзади, там, куда самой не дотянуться.

— Ты дрожишь, — сказала Лера, глядя в отражение через ее плечо.

— Не дрожу.

— Марин. Я твою спину двадцать два года изучаю. Ты дрожишь.

Марина посмотрела на свои руки. Действительно дрожали, чуть-чуть, у самых кончиков пальцев, там, где обычно дрожь начинается и откуда легче всего ее спрятать в кулак.

— Тогда налей мне того просекко, — сказала она. — Один бокал. Для храбрости.

— Один, — согласилась Лера и разлила по два. — И запомни: ты сорок лет прожила не для того, чтобы сегодня прогнуться перед залом, где половина людей забудет твое имя уже к десерту. Ты идешь туда не для них. Ты идешь туда для себя, чтобы завтра проснуться и знать, что смогла.

— А если не смогу?

— Сможешь. Ты всю жизнь умела делать вид, что все в порядке, когда было совсем не в порядке. Считай, что сегодня последний раз, когда это умение тебе вообще понадобится.

Марина работала бухгалтером в небольшой проектной конторе на другом конце города, работа, которую Андрей называл «твое хобби», хотя эта зарплата двадцать лет тихо лежала на отдельном счете, о котором муж, кажется, забыл, а если и помнил, то не считал нужным трогать деньги, которых там было не так уж много. Именно привычка читать цифры внимательно, до последней запятой, не веря никому на слово, заставила ее одиннадцать дней назад, разглядывая приглашение, впервые за долгое время задать себе вопрос не «что он хочет мне показать», а «кому это вообще выгодно».

Дома, надевая это платье в вечер свадьбы, она долго стояла перед зеркалом в прихожей и думала о том, что для сорока лет у нее неплохая осанка. Она заработала эту осанку двадцатью двумя годами практики: держать спину на его юбилеях, когда партнеры смотрели на нее как на приложение к костюму мужа. Держать спину, когда его увозили с инфарктом и она час сидела на холодном полу коридора реанимации, не позволяя себе плакать, потому что плачущих родственников туда не пускали, а ей нужно было попасть внутрь. Держать спину на похоронах его матери, которая до последнего своего дня называла Марину не по имени, а «эта», будто имя было слишком большой уступкой. Продержится и сегодня, час, может, два. Она умела.

Банкетный зал ресторана «Империал» сиял так, что резало глаза.

Хрусталь, белые пионы ведрами, золото на лепнине, и все это отражалось само в себе до бесконечности в высоких зеркалах, как будто зал не мог налюбоваться собственной дороговизной. Триста человек, не меньше. Марина узнавала половину: партнеров, соседей по старому поселку, жен партнеров с одинаковыми, будто под копирку сделанными укладками. Женщина в бирюзовом, кажется Ната, они вместе сидели когда-то в родительском комитете у Полины в школе, увидела Марину от входа и уронила канапе прямо на скатерть.

Вот оно. Началось.

Марина сняла с подноса бокал, попробовала вино, сухое, приличное, он всегда брал приличное вино, у него был вкус хотя бы на это, и пошла через зал так, как учили когда-то на курсах ораторского мастерства, куда она ходила ради него же: не быстро и не медленно, взгляд чуть выше голов, подбородок ровно.

Она шла и слышала, как за спиной сдвигается воздух. Шепот ведь не звук сам по себе, это движение воздуха, перемена давления в комнате. Триста человек одновременно перестали разговаривать о том, о чем разговаривали минуту назад, и начали разговаривать о ней. «Это она». «Не может быть, серьезно она?» «Он ее позвал или сама пришла?» «Господи, а платье-то какое». Марина слышала обрывки этого шепота так ясно, будто кто-то методично собирал их для нее в отдельную аккуратную папку.

Держи спину, сказала она себе. Просто держи спину, Марина, это все, что от тебя сейчас требуется, а остальное потом.

В дальнем конце зала, у высокого окна, стоял Андрей.

Пятьдесят четыре года, седой, подтянутый, в костюме, который сидел на нем как готовое обещание чего-то важного. Он смеялся, запрокинув голову, громко, эффектно, и Марина знала этот смех наизусть: он смеялся так именно тогда, когда ему было неловко, и прятал неловкость за громкостью. Рядом с ним, чуть касаясь его локтя тонкими пальцами, стояла девочка.

Алиса.

Марина видела ее раньше только на экране телефона, куда Лера присылала скриншоты со злыми комментариями, снятыми на чьих-то сторис. Вживую оказалось хуже. Не потому что красивая: красивая, конечно, тонкая шея, светлые волосы, забранные наверх, платье как облако, которое, казалось, вот-вот улетит. Хуже было другое. Девочка стояла неправильно. Не так стоят победительницы в свой вечер. Она стояла так, как стоят люди в очереди к врачу, которого боятся.

Марина смотрела на нее через весь зал, поверх голов, поверх пионов, и почему-то не могла отвести взгляд, хотя логичнее было бы смотреть на него.

— Марина Сергеевна! — рядом материализовался Гольцев, зам Андрея, красный от коньяка и какого-то нервного восторга. — Марина Сергеевна, вы... вы великолепно выглядите. Честное слово. Я вот прямо стоял и думал.

— Спасибо, Виталий.

— Я, знаете, я всегда говорил Андрею Викторовичу, что вы...

— Виталий. — Она посмотрела на него поверх бокала, спокойно, без всякого выражения на лице. — Не надо.

Он осекся, покивал невпопад и уплыл боком, как краб, к столу с закусками, чтобы там переждать неловкость среди канапе.

А потом Андрей повернул голову и увидел ее.

Это длилось секунду, может быть, полторы. Он не улыбнулся. Он не кивнул, как кивают знакомым через зал. Он посмотрел на нее через триста человек и белые пионы, и на его лице проступило что-то такое, чего Марина не видела двадцать два года и от чего у нее вдруг похолодели пальцы на тонкой ножке бокала.

Он посмотрел на нее с ужасом.

Не с раздражением и не с досадой на испорченный вечер, а с настоящим, животным ужасом, какой бывает у человека, увидевшего то, чего физически не должно быть в этой комнате.

Он не ждал, что она придет.

Он был уверен, что она не придет.

Марина медленно, будто со стороны, отпила из бокала и почувствовала, как в голове одна за другой, спокойно и холодно, встают на место три простые мысли, от которых у нее вдруг зазвенело в ушах.

Приглашение писала не его секретарь: Инна скорее отрежет себе руку, чем сделает шаг без трех согласований.

Приглашение не могли отправить дети: Кирилл в Питере промолчал бы разве что от растерянности, а Полина, которая с апреля не разговаривает с отцом, устроила бы скандал по телефону, а не тихую диверсию картонкой.

И, значит, приглашение отправил не Андрей.

Значит, кто-то другой в этом зале очень хотел, чтобы сегодня вечером в дверях появилась именно она.

## Глава 2. Девочка в белом

Марина отошла к высокому окну и простояла там минут двадцать, разглядывая свое отражение поверх ночного города, и складывала мозаику заново, деталь к детали, как складывала когда-то бухгалтерские отчеты, которые не сходились с первого раза.

Приглашение отправил не Андрей. Она была в этом уверена теперь абсолютно, без единого «но». Секретарь? Нет, точно нет: Инна скорее отрежет себе руку, чем сделает шаг, не согласованный трижды с шефом. Мать Андрея умерла три года назад, так и не признав невестку своей. Дети? Кирилл живет в Питере и звонит матери по воскресеньям ровно на двенадцать минут, обстоятельный мальчик, весь в бабушку по материнской линии, он бы никогда не решился на такую диверсию в одиночку. Полина вообще с отцом не разговаривает с апреля, и если бы дочь хотела устроить скандал, она бы устроила его иначе, громко, с криком в трубку минут на сорок, а не тихой картонкой через почту.

Оставался один-единственный вариант, и он был настолько абсурдным, что Марина невольно фыркнула и отпила вина, чтобы скрыть это фырканье от зала.

— Здравствуйте.

Она обернулась.

Алиса стояла в двух шагах, будто соткалась прямо из зеркальной стены. Вблизи она оказалась еще моложе, чем на фотографиях: двадцать четыре года, значилось в приглашении, а выглядела на девятнадцать, из тех тонких девочек, которых до тридцати не пускают в бар без паспорта. Слишком тонкая, вот что сразу бросалось в глаза, тонкая не изящно, а нездорово, той тонкостью, что появляется не от природы, а от многолетнего умения не доедать, чтобы не заметили, что она вообще ест мало. Под пудрой на скулах лежала легкая синева, которую не до конца замаскировал консилер. И держала она бокал точно так же, как сама Марина минуту назад, двумя пальцами за тонкую ножку, отставив в сторону, будто он был чужим и она боялась его разбить.

Зал за ее спиной сделал вид, что вовсе не смотрит в их сторону. Триста человек одновременно чрезвычайно заинтересовались салатами на своих тарелках.

— Здравствуйте, — сказала Марина.

— Вы пришли.

— Как видите.

— Я не была уверена, что вы придете. Честно говоря, до последней минуты не была.

Марина позволила себе паузу. Ровно такую, какая нужна была, чтобы девочка почувствовала ее вес.

— Это вы отправили приглашение, — сказала Марина. Не вопрос, утверждение.

Алиса не дрогнула лицом, только пальцы на ножке бокала побелели чуть сильнее, костяшки проступили под тонкой кожей.

— Да, — сказала она.

— Зачем?

— Потому что я хотела на вас посмотреть. По-настоящему, вживую, а не на тех фотографиях, где Андрей вас показывал, когда объяснял мне, какая вы.

— Ну так посмотрите. — Марина развела руками, чуть-чуть, на сантиметр, и в этом крошечном жесте было столько яда, что хватило бы, наверное, на весь зал разом. — Смотрите внимательно, раз уж вы так старались. Вот я. Женщина, которую ваш жених менял на вас двадцать два года подряд, просто раньше делал это без свадьбы, без вензелей и без белых пионов.

Она сказала это ровно и тихо, почти ласково, и ждала привычной реакции: слез, дрожащих губ, торопливого «вы все не так поняли, между нами ничего такого не было».

Алиса кивнула. Медленно, серьезно, как будто соглашалась с прогнозом погоды, а не с обвинением в разрушенной чужой жизни.

— Да, — сказала она. — Именно поэтому я и хотела, чтобы вы пришли.

Что-то в ее тоне было не то, и Марина это почувствовала раньше, чем успела понять словами, что именно. Она слышала за свою жизнь тысячи женских голосов: в кадрах на съемках корпоративов, в очередях к врачу, за соседним столиком в кафе, где две подруги обсуждали общих мужей, и умела на слух отличать испуг от вины, а вину от холодного расчета. В голосе этой девочки не было ни того, ни другого, ни третьего.

Там была усталость. Взрослая, отработавшая полную смену усталость, которой не место в голосе двадцатичетырехлетней невесты в вечер собственной свадьбы.

— Алиса, — сказала Марина уже другим тоном, без яда, почти по-человечески. — Что происходит?

— Марина Сергеевна, можно я задам вам один вопрос? — Девочка подняла глаза, и Марина увидела вблизи, что зрачки у нее расширены. Не от счастья, не от шампанского. — Один-единственный. И вы можете не отвечать, и можете плеснуть мне в лицо остатком вина, я пойму, честное слово пойму. Но мне больше некого спросить, а я должна знать это сегодня, до того как поднимусь на возвышение.

— Спрашивайте.

— Он вас бил?

Хрусталь. Пионы. Три сотни человек за спиной и струнный квартет, который как раз доигрывал что-то из Пьяццоллы, легкое, летящее, совершенно неуместное. Марина слышала все это разом очень отчетливо и одновременно откуда-то издалека, будто ее на секунду сунули головой под воду и снова вытащили.

— Что?

— Он вас бил, — повторила Алиса. Ровно, не отводя глаз, будто читала вопрос с невидимого листа перед собой. — Пожалуйста. Мне очень надо это знать до того, как я подпишу.

— Он никогда меня не трогал, — сказала Марина. И услышала собственный голос со стороны, слишком быстрый, слишком гладкий, отполированный годами повторения. Так отвечают заученное на память, а не пережитое заново.

Он и правда ее никогда не ударил. Ни разу за двадцать два года. Он швырял в стену телефон, но не в нее. Он запирал дверь спальни снаружи, когда «надо было подумать» и подумать полагалось непременно ей одной, в темноте, без телефона. Он выкидывал ее вещи с балкона в тот единственный год, когда она собралась уйти к матери, и стоял внизу, курил и смотрел, как она под дождем собирает по мокрому газону свои же свитера, и не спускался помочь, и не запрещал ей уйти, просто ждал, кто из них двоих сдастся первым. Он говорил ей ласково, вечером, гладя по волосам: «Ты без меня в подземном переходе будешь торговать носками, Марин, кому ты нужна такая». Именно ласково, вот что было самым страшным, не крик, а нежность, которой обкладывали приговор, чтобы он проще проглатывался.

Он ни разу ее не ударил.

Двадцать два года она держалась за эту фразу, как держатся за поручень в трясущемся вагоне метро: пока рука на поручне, можно убедить себя, что не упадешь.

Он умел и по-другому. Он умел не разговаривать с ней неделями, отвечая только по делу, коротко, вежливо, будто она была не женой, а курьером, которого он терпит по необходимости. Он умел выключать в квартире интернет посреди ее рабочего вечера и потом искренне удивляться, что она сердится, ведь он «просто хотел, чтобы они провели время вместе». Он умел так посмотреть на нее за общим столом при гостях, одним движением брови, что она замолкала на полуслове и потом весь вечер боялась вспомнить, что вообще собиралась сказать. Побои видны на коже. То, что делал Андрей, было видно только изнутри, и то не сразу, а лет через десять, когда однажды утром она посмотрела в зеркало и не узнала в нем не лицо, а выражение лица, вечно готовое извиниться неизвестно за что.

Алиса смотрела на нее и молчала. И в этом молчании было понимание, страшное, совсем не девчоночье, взрослое настолько, что Марине вдруг стало холодно, будто ее раздели прямо здесь, у окна, на глазах у всего зала.

— Ясно, — тихо сказала Алиса.

— Что вам ясно? — Марина услышала в собственном голосе трещину и мгновенно возненавидела себя за нее. — Вы вообще кто такая, чтобы...

— Я та, у кого он отобрал телефон в феврале, — сказала Алиса очень спокойно, будто перечисляла пункты давно заученного списка. — На целую неделю. Чтобы я, как он выразился, остыла. Вернул со стертой перепиской, дочиста, даже фотографии удалил. Я тогда еще подумала: ну ладно, ну ревнует, ну взрослый мужчина, они все немного такие в его возрасте. Мне мама так и сказала тогда: держись, Алиска, за него зубами, тебе с твоим лицом такой шанс раз в жизни выпадает. — Она усмехнулась одной стороной рта, некрасиво, по-настоящему некрасиво, без всякой позы. — А потом, в марте, я нашла ваше фото. У него в столе. Не в альбоме, Марина Сергеевна, где хранят память. В нижнем ящике, в конверте, под замком, до которого я дотянулась только потому, что ключ он однажды забыл в кармане пиджака, который отдал мне в химчистку отнести.

Марина молчала. Ей вдруг стало трудно дышать в этом плотном шелковом платье, будто рукав до локтя внезапно сузился на два размера.

Она вспомнила свою собственную свадьбу, двадцать два года назад, маленький зал в другом ресторане, который тогда казался ей огромным, и то, как она стояла точно так же, у похожего окна, восемнадцатилетняя, с животом, который никто из гостей не должен был заметить под широким кроем платья, и как Андрей, тогда тридцатидвухлетний, уверенный, представительный, держал ее за локоть так же хозяйски, как держит теперь эту тонкую девочку. Тогда ей казалось, что это забота. Тогда ей было семнадцать, когда все началось, и восемнадцать, когда все закончилось свадьбой, и она была слишком благодарна за то, что кто-то вообще согласился взять ее с чужим ребенком под сердцем, чтобы задавать вопросы, откуда у него взялась такая готовность спасать.

Марина протянула руку и на секунду коснулась холодных пальцев Алисы на ножке бокала, легко, почти невесомо, и тут же убрала ладонь, будто испугавшись собственного жеста.

— Простите, — сказала она тихо. — Я не должна была.

— Нет, — быстро сказала Алиса. — Не убирайте. Пожалуйста.

— И знаете, что там написано на обороте? — спросила Алиса.

— Что?

— Он написал сам. Его почерком, я его почерк уже наизусть знаю. — Девочка сглотнула, и кадык у нее на тонкой шее дернулся. — «Она сама виновата».

Через зал к ним уже спешил Андрей: быстро, красиво, с бокалом в руке, с улыбкой, идеально держа спину, он вообще всегда прекрасно держал спину, этому у него точно стоило поучиться, и Марина видела, как за этой улыбкой на скулах ходят желваки, туда-сюда, туда-сюда, как маленький моторчик, который вот-вот перегреется.

— Девочки! — сказал он еще за пять шагов, громко, специально громко, чтобы слышали все ближайшие столы. — Ну надо же. Уже познакомились?

Алиса не обернулась на его голос. Она продолжала смотреть на Марину в упор.

И вдруг очень быстро, одними губами, почти беззвучно, так что прочитать можно было только по движению рта, сказала:

— Мне некуда идти.

## Глава 3. Тост

— Познакомились, — сказала Марина.

Она даже улыбнулась, широко, светски, той самой улыбкой, которую отрабатывала перед зеркалом два десятилетия подряд: улыбкой, от которой мужчины расслаблялись, а женщины напрягались вдвое. Андрей встал между ними, привычно, естественно, так встают между двумя своими вещами, которые боятся, что они вдруг сговорятся не в его пользу. От него пахло тем же одеколоном, что и все двадцать два года их брака, терпким, дорогим, с нотой кедра. Марина сама покупала ему этот одеколон в дьюти-фри перед каждым его отпуском без нее и вдруг, стоя сейчас в двух шагах от мужа, с абсолютной, почти веселой ясностью поняла, что ненавидит этот запах всей кожей.

— Мариш, — сказал он вполголоса, наклонившись к ней через плечо Алисы, и в этом коротком «Мариш» было все их общее прошлое, разогретое до нужной, удобной ему температуры. — Спасибо, что пришла. Правда. Это по-человечески, я оценил, честное слово.

— Меня пригласили.

— Я знаю. — Он не моргнул, ни разу, глазом не повел. Он врал так же хорошо, как держал спину, годами тренированное умение. — Я хотел, чтобы все было по-взрослому. Мы же не звери какие-нибудь, в самом деле.

— Не звери, — согласилась Марина.

— Ты выпила?

— Немного.

— Не пей больше, ладно? — Он погладил ее по локтю, ровно секунду, не дольше, хозяйским движением человека, который убежден, что имеет право трогать чужую собственность. — Ты когда выпьешь, ты...

— Какая, Андрей?

Он посмотрел на нее внимательно, изучающе. И вот тут, впервые за весь вечер, в его глазах что-то щелкнуло, будто открылась узкая дверца, за которой годами сидело взаперти какое-то злое, голодное животное. Марина видела эту дверцу тысячу раз за двадцать два года и тысячу раз послушно делала шаг назад, опускала глаза, меняла тему, лишь бы дверца снова захлопнулась.

Сегодня она не сделала шаг назад.

— Ты нервная, — сказал он с прежней улыбкой, чуть шире, чем нужно. — Ты в последнее время какая-то нервная стала, Марин. Все, все, я шучу, не смотри так.

— Я не нервная, Андрей. Я спокойна как никогда за последние двадцать два года, если тебе интересно мое мнение.

— Мне интересно, — сказал он, и что-то в его голосе на секунду дало трещину, тонкую, едва заметную, как волосок на стекле. — Мне всегда было интересно твое мнение, Марин, только ты почему-то в последние годы перестала мне его сообщать.

— Я сообщала. Ты просто не слушал дальше первого слова, если оно тебе не нравилось.

Он открыл рот, чтобы ответить, но в эту секунду ведущий снова заиграл ложечкой по бокалу, требовательно и весело, и момент истек сам собой, растворился в общем шуме. Андрей моргнул, будто стряхивая с себя что-то, и снова стал прежним, глянцевым, безупречным.

— Алис, малыш, иди сюда, сейчас тост будет, тебя ищут.

Он обнял невесту за плечи и повел ее к центру зала, к небольшому возвышению с микрофонной стойкой, и Марина увидела, как под его ладонью Алиса вся сжалась, буквально на миллиметр, почти незаметно для трехсот приглашенных гостей, но заметно для человека, который двадцать два года изучал этот ровно такой же миллиметр на собственном теле.

Господи, подумала Марина.

Я так стояла. Я так стояла все двадцать два года, вот прямо так, плечи внутрь, подбородок вниз, будто извиняюсь заранее за то, что вообще занимаю в комнате место.

Она вспомнила один вечер, лет пятнадцать назад, годовщину свадьбы, юбилейный ужин на двадцать персон, где Андрей громко, весело, при всех, рассказывал анекдот про блондинку за рулем, глядя ровно на нее, и весь стол смеялся, а она тоже смеялась, вместе со всеми, громче, чем нужно, чтобы никто не заметил, что анекдот на самом деле был не про случайную блондинку, а про нее саму, про ту субботу, когда она поцарапала его машину на парковке у супермаркета. Тогда ей казалось, что промолчать и посмеяться вместе со всеми и есть достоинство. Теперь, стоя на возвышении с чужим микрофоном в руке, она впервые подумала, что это было не достоинство, а дрессировка, и что она была в ней прилежной ученицей.

Заиграли ложечкой по бокалу, тонкий, требовательный звон. Гольцев уже карабкался на невысокую сцену с микрофоном в потной руке, ведущий вечера выкрикивал что-то бодрое про «две судьбы, слившиеся воедино», официанты в белых рубашках разносили новые подносы с шампанским, и все это одновременно блестело, звенело, пахло пионами и большими деньгами, было настолько прекрасным на вид, что хотелось то ли зааплодировать, то ли завыть в голос.

Марина посмотрела на свое отражение в темном оконном стекле за спинами гостей.

Темно-синее платье. Прямая спина. Сорок лет, ни одного больше, ни одного меньше. Женщина, которая одиннадцать дней выбирала, каким именно цветом сегодня будет мстить, а в итоге просто пришла и стояла. Женщина, которая ехала сюда с одной-единственной мыслью: чтобы он увидел ее и наконец пожалел о содеянном.

Он увидел. Она прочла это по его лицу пятнадцать минут назад, у окна. И от этого зрелища ей не стало теплее ни на грамм, ни на полграмма, вообще ни на сколько.

А девочка в белом стояла сейчас посреди зала, под тремя сотнями взглядов, и держала спину так же прямо, как учили когда-то и саму Марину.

Учится, подумала Марина. Быстро учится, бедная моя.

— Дорогие гости! — заорал ведущий, перекрикивая нарастающий гул. — А сейчас слово хочет взять человек... человек особенный, друзья, прошу тишины!

Марина не поняла толком, в какой именно момент она пошла.

Просто вдруг оказалось, что она уже идет через зал, через весь этот сияющий, гудящий, пахнущий пионами океан из чужих спин, и триста человек молча расступаются перед ней, как вода перед носом лодки, и Ната в бирюзовом хватается за рукав своего мужа, и Гольцев на сцене растерянно оборачивается на звук ее каблуков, и Андрей поворачивает голову, и на его лице, впервые, впервые за все двадцать два года, нет ни единой заготовленной заранее эмоции.

Она шла и считала шаги, потому что так было легче, чем думать словами. Раз, два, три. Мимо стола, где сидели партнеры Андрея с одинаково растерянными лицами. Мимо женщины в бирюзовом, замершей с вилкой на весу. Мимо девочки-фотографа, которая машинально подняла камеру и тут же опустила ее, не решившись снимать происходящее. Марина видела все это боковым зрением, ясно, отчетливо, как никогда в жизни, и ни разу не сбилась с шага.

Она поднялась на две невысокие ступеньки. Взяла микрофон прямо из рук растерявшегося ведущего. Он отдал послушно, как ребенок отдает взрослому забытую игрушку.

Зал замолчал так резко и полно, что стало отчетливо слышно, как в углу тихо шипит холодильная витрина с бутылками шампанского.

— Меня зовут Марина Ветлицкая, — сказала она в микрофон. Голос пошел ровно, гладко, как по свежему льду. — Двадцать два года я была женой этого мужчины. Многие из вас, я знаю, были и на нашей свадьбе тоже. Витя, ты был у нас свидетелем, помнишь? Ната, ты ловила букет и потом три дня хвасталась синяком на локте.

Кто-то в зале нервно засмеялся и тут же испуганно заткнулся сам себя, будто прикусил язык.

Андрей стоял внизу, у первого стола, и очень медленно, преувеличенно медленно ставил бокал на белую скатерть, как будто этот тонкий бокал мог взорваться от резкого движения.

— Я пришла сюда сегодня, — продолжала Марина, — потому что думала, что мне надо кое-что всем вам доказать. Пришла в красивом платье, с красивым лицом, чтобы вы все на меня посмотрели и подумали: ох, зря он ее, зря, какую женщину потерял. Я одиннадцать дней к этому готовилась. Одиннадцать дней, честное слово, выбирала цвет платья.

Она нашла глазами Алису в толпе гостей.

Девочка стояла одна посреди белого света, в своем облаке кружев, и смотрела на нее снизу вверх, с возвышения было хорошо видно каждую морщинку тревоги на ее юном лбу. И вот сейчас, только сейчас, впервые за весь вечер, у нее задрожали губы.

— А потом я поговорила с невестой, — сказала Марина в микрофон уже тише, доверительнее, — и поняла, что доказывать тут решительно нечего. И мстить не за что, и некому. И знаете почему?

Тишина в зале стояла такая плотная, что, казалось, ее можно резать, как торт.

— Андрей, — сказала Марина очень спокойно и очень отчетливо, глядя мужу прямо в глаза через весь зал, — покажи, пожалуйста, гостям, что у тебя лежит в нижнем ящике рабочего стола.

Бокал в его руке лопнул.

Просто лопнул, тонко, сухо, будто кто-то с размаху наступил каблуком на елочную игрушку. По белой скатерти немедленно поползло темно-красное пятно. Женщина за первым столом коротко вскрикнула. Андрей смотрел на Марину и не шевелился, а по его пальцам стекала тонкая струйка, и он этого, кажется, даже не замечал, весь превратившись в неподвижный взгляд.

А Марина подняла свою руку, ту самую, в которой все еще был бокал, и с некоторым удивлением увидела, что рука не дрожит.

Совсем не дрожит.

— За молодых, — сказала она.

И в этот самый момент высокие двери банкетного зала распахнулись, впуская внутрь холодный сквозняк и ноябрьскую морось, и внутрь, стряхивая воду с плеч, вошли двое в форме, а следом за ними, чуть не бегом, вошла ее собственная дочь Полина, которую Марина не видела с апреля, с толстой картонной папкой под мышкой и с таким лицом, какого у ее девочки не было никогда прежде, ни на одном школьном выпускном, ни на одних похоронах.

— Мам, — сказала Полина через весь зал, и голос ее долетел до сцены даже без микрофона, звонкий и рвущийся. — Прости. Я должна была сказать тебе раньше, гораздо раньше, и не сказала, и мне сейчас очень, очень стыдно за это молчание.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru