# Молодая вдова разоблачает семью

Стефания Громова

Все считали Еву обычной содержанкой богатого старика — охотницей за наследством без права голоса. Два года семья Севериных смотрела на неё сверху вниз и ждала дня, когда её выставят за дверь. Но завещание Аркадия Львовича оказалось не единственным сюрпризом: вместе с состоянием молодая вдова получила ключ от сейфа и доступ к документам, которые вся семья много лет пыталась похоронить.Теперь не она боится их, а они — её. За каждым любезным лицом прячется тайна, за каждой улыбкой — угроза. И единственный, кто способен ей помочь, хранит собственный секрет. Правда стоит дорого. Ева готова заплатить.

## Глава 1. Последняя воля

Дом Севериных всегда пах деньгами — воском для паркета, старой кожей кресел и белыми лилиями, которые Аркадий Львович терпеть не мог при жизни. Теперь лилии стояли повсюду, и Ева понимала: их принесли не ради покойного, а ради приличий. Чтобы партнёры и соседи видели, как достойно скорбит одна из самых богатых семей города.

Сама семья скорбеть не умела.

— Смотрите-ка, явилась, — негромко, но так, чтобы услышали все, произнесла Маргарита. Она сидела в кресле у холодного камина, закинув ногу на ногу, и медленно вращала в пальцах бокал. — Даже в чёрное переоделась. Надо же, какая почтительность.

Ева не ответила. Она прошла через гостиную ровным шагом, не опуская глаз, и села там, где сидела всегда, — не в кругу семьи, а на его границе, у окна. За два года брака она выучила это место наизусть.

— Оставь её, — бросил Глеб, не отрываясь от экрана телефона. Старший сын Аркадия был копией отца в молодости: те же тяжёлые плечи, тот же оценивающий взгляд, которым он словно прикидывал, сколько ты стоишь и надолго ли тебя хватит. — Пусть посидит. Через час ей тут делать будет нечего.

«Через час, — подумала Ева, — вы все узнаете, каким он был на самом деле».

Ровно в полдень в гостиную вошли двое. Первой — нотариус, Инна Павловна, сухая женщина в строгом сером костюме, с кожаной папкой под мышкой. За ней, чуть отстав, — мужчина, которого Ева видела всего дважды, и оба раза рядом с мужем. Даниил Ковач. Душеприказчик. Тот, кому Аркадий доверял больше, чем родным детям, и кого дети за это тихо ненавидели.

Он был моложе Глеба, но держался так, будто в комнате главный именно он. Тёмный костюм без единой лишней складки, спокойное лицо, внимательные глаза. На секунду его взгляд задержался на Еве — не с презрением, как у остальных, а с чем-то похожим на любопытство. Она первой отвела глаза.

— Прошу всех сесть, — сказала Инна Павловна, раскрывая папку. — Мы собрались для оглашения последней воли Аркадия Львовича Северина. Завещание составлено полгода назад, заверено мной, изменениям не подвергалось. Всё, что вы услышите, имеет силу закона.

Глеб наконец убрал телефон. Маргарита поставила бокал. Виктор Львович, младший брат покойного, подался вперёд и сцепил пальцы так, что побелели костяшки.

Нотариус читала ровно, без выражения, и от этого слова падали особенно тяжело.

Городская квартира — Маргарите. Доля в логистической компании — Виктору. Коллекция часов, автомобили, дача на побережье — распределены между внуками. Семья слушала, кивала, и Ева видела, как расслабляются их плечи: всё шло, как они и ждали. Старик разделил, но не обидел. Каждому по куску.

О ней — ни слова.

— Ну вот и всё, — тихо усмехнулась Маргарита, поймав взгляд Евы. — Ни рубля, дорогая. Он был не так глуп, как ты думала.

— Это не всё, — сказала Инна Павловна, и в комнате стало тихо.

Она перевернула страницу.

— «Основной капитал, — прочла нотариус, — контрольный пакет акций холдинга „Северин-Групп“, этот дом со всем имуществом, а также содержимое моего личного кабинета и сейфа — я оставляю моей жене, Еве Андреевне Севериной. Единолично и безоговорочно».

Кто-то уронил бокал. Он разбился о паркет, и осколки разлетелись по всей гостиной — те самые осколки, которыми смотрели на неё эти люди все два года.

— Это подделка, — первым нашёлся Глеб. Он вскочил, и стул за ним качнулся. — Отец не мог. Он был болен, он не соображал…

— Он соображал лучше вас всех, вместе взятых, — впервые за день Даниил подал голос. Спокойный, ровный, он резал сильнее крика. — Медицинское заключение о дееспособности приложено к завещанию. Оспорить будет непросто.

Глеб задохнулся. Маргарита побледнела так, что даже помада показалась чёрной. Виктор Львович медленно откинулся на спинку кресла, и Ева впервые заметила в его глазах не злость, а страх.

Она сама сидела неподвижно. Внутри не было ни торжества, ни радости — только гулкая, звенящая пустота. Она ждала этого меньше всего. Она вообще ничего не ждала.

— Есть ещё одно, — сказала Инна Павловна.

Даниил шагнул вперёд и положил перед Евой плоский конверт из плотной бумаги, запечатанный сургучом. Поверх оттиска стоял вензель Аркадия — его личная печать, которую он не доверял никому.

— Аркадий Львович просил передать это вам лично. Без свидетелей, — Даниил чуть понизил голос. — Но он также сказал, что вы сами решите, при ком его открыть.

Ева взяла конверт. Он был тяжелее, чем казался. Под сургучом прощупывался ключ — маленький, старый, с бородкой странной формы.

К конверту крепилась записка, всего одна строчка, написанная знакомым узким почерком:

«Ты единственная в этом доме, кто не боится правды. Открой сейф. И не верь никому из них. — А.»

Ева подняла глаза. Пять человек смотрели на неё — и впервые за два года в их взглядах не было ни капли презрения.

Был только страх.

## Глава 2. Сейф

Кабинет Аркадия находился в конце коридора второго этажа, за дверью, которую при жизни он запирал всегда. Теперь ключ от неё лежал в кармане Евы — вместе с тем, маленьким и старым, из конверта.

Она поднялась туда поздно вечером, когда дом наконец опустел. Родня разъехалась, пообещав вернуться с адвокатами; прислуга, растерянная и притихшая, разошлась по комнатам. Впервые за два года Ева шла по этому дому не как гостья, которую терпят, а как хозяйка. Ощущение было чужим и неудобным, будто она надела платье не своего размера.

Дверь кабинета оказалась не заперта.

Внутри, у окна, спиной к ней стоял Даниил. Он не обернулся сразу — рассматривал корешки книг на полке, как будто имел на это полное право.

— Я не привыкла, чтобы в моём доме хозяйничали без спроса, — сказала Ева ровно.

— Хорошо, что «в моём», — он всё же повернулся. — Значит, вы уже приняли, что он ваш. Некоторые на вашем месте до сих пор извинялись бы за то, что дышат.

— Вы меня не знаете.

— Верно, — он чуть склонил голову. — Зато вас знал Аркадий Львович. И раз уж он выбрал вас, я обязан довести дело до конца. Хотите вы того или нет, ближайшие недели мы проведём вместе. Я его душеприказчик. Я отвечаю за то, чтобы его воля исполнилась в точности.

Ева подошла к столу. Массивный, тёмного дерева, он ещё хранил запах табака и одеколона мужа. За два года она входила в этот кабинет считанные разы — и всегда по приглашению.

— Тогда скажите, — она посмотрела ему в глаза, — вы тоже думаете, что я вышла за старика ради денег?

Даниил помолчал. И это молчание было честнее любого ответа.

— Я думаю, — сказал он наконец, — что человек, который двадцать лет строил империю, не отдал бы её случайной охотнице. Аркадий не ошибался в людях. Ни разу. Это меня в вас и настораживает.

Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Глеб — без пиджака, с расстёгнутым воротом, и от него тянуло коньяком.

— Уютно устроились, — процедил он, переводя взгляд с Евы на Даниила и обратно. — Быстро, однако. Тело отца ещё не остыло.

— Что тебе нужно, Глеб? — спросила Ева.

— Поговорить. Как деловые люди. — Он подошёл ближе и оперся кулаками о стол. — Ты получила больше, чем могла мечтать. Умная девочка не станет жадничать. Пятьдесят миллионов. Ты подписываешь отказ от акций и от этого дома, забираешь деньги и исчезаешь. Красиво, тихо. Все довольны.

— А если нет?

Улыбка сползла с его лица.

— А если нет, ты очень скоро пожалеешь, что вообще влезла в нашу семью. У нас длинные руки, вдовушка. И короткая память на тех, кто путается под ногами.

— Это угроза? — тихо уточнил Даниил, не повышая голоса.

— Это совет, — Глеб выпрямился. — Даю тебе три дня, Ева. Подумай хорошенько. Отец умел выбирать красивых кукол, но управлять холдингом кукле не по зубам.

Он ушёл, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.

Ева стояла неподвижно, пока его шаги не стихли. Потом достала из кармана маленький ключ и повернулась к стене за портьерой.

— Помогите отодвинуть, — сказала она.

За тяжёлой шторой в стену был вмонтирован старый сейф — не электронный, из тех, что открываются ключом и памятью пальцев. Ева вставила ключ. Он вошёл туго, со скрипом, будто замок годами ждал именно эту руку. Два оборота. Щелчок.

Внутри лежали не деньги.

Папки. Плотные картонные папки, перевязанные бечёвкой, с надписями от руки. Стопка фотографий. Пожелтевший конверт. И поверх всего — тонкая тетрадь в кожаном переплёте, которую Ева не раз видела у мужа в руках, но открыть которую он не позволял никому.

Она вынула верхнюю папку и развязала бечёвку. Первый же лист заставил её замереть.

«Дело о гибели Полины Севериной. Заключение: несчастный случай на воде».

— Полина, — прошептала Ева. — Первая жена Аркадия.

— Она утонула тридцать лет назад, — тихо сказал Даниил, и в его голосе что-то дрогнуло. — Аркадий никогда о ней не говорил. Даже со мной.

Ева перебирала листы. Протокол. Показания. И между ними — второй документ, совсем другого цвета, с грифом частного детективного агентства. Дата — всего два года назад. Аркадий заказал повторное расследование смерти жены незадолго до того, как женился на Еве.

Она пробежала глазами первую строку заключения — и почувствовала, как холодеют пальцы.

«Обстоятельства гибели П. Севериной не соответствуют версии о несчастном случае. Ключевой свидетель, дававший показания в 1994 году, впоследствии получил крупную сумму и покинул страну. По имеющимся данным, к сокрытию причастны члены семьи».

— Он знал, — выдохнула Ева. — Он знал, что её убили. И молчал.

Даниил смотрел на бумаги через её плечо, и лицо его стало жёстким.

— И оставил всё это вам, — сказал он медленно. — Не детям. Не мне. Вам. Ева, вы понимаете, что это значит?

Она понимала. Это значило, что мёртвый муж вручил ей не состояние. Он вручил ей оружие. И направил его в сердце собственной семьи.

## Глава 3. Имя в конверте

Всю ночь Ева не сомкнула глаз.

Даниил ушёл далеко за полночь, взяв с неё обещание не звонить в полицию до тех пор, пока они не поймут, что именно держат в руках. «Одно неверное движение, — сказал он у порога, — и бумаги исчезнут, а вместе с ними — вы. Севериным есть что терять и есть кому платить». Она согласилась. Не потому, что доверяла ему, а потому, что впервые за долгое время рядом оказался человек, который не смотрел на неё как на добычу.

Оставшись одна, она разложила содержимое сейфа на столе и стала читать. Час за часом складывалась картина, от которой мутило.

Полину Северину не любили. Молодая, красивая, из простой семьи — она была в этом доме такой же чужой, как позже сама Ева. Она мешала. У неё была доля в деле, которую после её смерти поделили между собой. Детективное заключение называло имена осторожно, намёками, но одно всплывало снова и снова: Виктор Львович. Брат Аркадия. Человек, который вчера смотрел на неё с таким страхом.

Под утро Ева добралась до пожелтевшего конверта на самом дне.

Он был подписан рукой Полины — округлым, почти детским почерком: «Моей дочери. Когда вырастет».

У Аркадия и Полины не было детей. Это Ева знала точно — об этом говорили все, этим объясняли, почему старик так дорожил внуками от Глеба и Маргариты. Детей не было.

Пальцы дрожали, когда она вскрывала конверт.

Внутри лежала фотография. Молодая женщина у моря, с младенцем на руках, щурится от солнца и смеётся. На обороте — дата и три слова: «Настенька, три месяца».

А под фотографией — свидетельство. Пожелтевшее, с истёршимся сгибом. Свидетельство о рождении.

Ева читала — и не понимала. Строчки расплывались, буквы отказывались складываться в смысл. Мать — Полина Северина. Отец — прочерк. А имя ребёнка, вписанное аккуратным канцелярским шрифтом, было не Настя.

Ева Андреевна.

Год рождения — её год. День — её день.

Она отшатнулась от стола, будто он ударил её током. Не может быть. Совпадение. Тысячи людей рождаются в один день. Но рядом лежал ещё один лист — справка из архива дома ребёнка, куда девочку по фамилии Соколова передали в четыре месяца, после того как её мать «трагически погибла». Соколова. Её фамилия. Её девичья фамилия.

— Нет, — прошептала Ева в пустоту кабинета. — Нет, нет…

Всё встало на свои места разом, и от этого стало только страшнее. Аркадий не выбрал её случайно. Он искал её. Два года назад он заказал расследование гибели Полины — и вместе с правдой об убийстве нашёл ребёнка, которого семья спрятала, чтобы не делить наследство ещё и с ним. Он женился на ней не ради общества и не ради утех. Он вернул в дом ту, у которой этот дом когда-то украли. И оставил ей всё — потому что всё это принадлежало ей по праву крови.

Она была не содержанкой. Она была наследницей. Настоящей. Единственной.

А семья, которая тридцать лет назад убила её мать, все эти два года сидела с ней за одним столом. Улыбалась. Роняла шпильки о содержанке и кукле. И ждала, когда старик умрёт, чтобы выставить её вон — не подозревая, что старик знает о них всё.

Ева придвинула к себе кожаную тетрадь мужа, ту, что он не давал открыть никому. Первая же страница была исписана его узким почерком, и первая строка предназначалась ей: «Ева. Если ты читаешь это, значит, меня уже нет, а ты нашла сейф. Прости, что не сказал при жизни. Я боялся, что ты уйдёшь, а я хотел успеть вернуть тебе то, что у тебя отняли». Дальше шли даты, суммы, имена — годы, потраченные на то, чтобы разыскать девочку, которую увезли из этого дома. Аркадий не искупал чужую вину. Он собирал доказательства. Терпеливо, лист за листом, как строил когда-то свою империю.

Последняя запись обрывалась на середине фразы: «Виктор догадывается. Если со мной что-то случится раньше срока, знай —».

Знай — что? Ева перевернула страницу. Пусто. Он не успел.

Внизу, во дворе, вспыхнули фары. Ева бросилась к окну. По подъездной аллее, разрезая предрассветный туман, медленно катились две машины. Из первой уже выходили люди — она узнала грузную фигуру Виктора Львовича и рядом с ним Глеба.

Они возвращались. В пять утра. Не с адвокатами.

Телефон в кармане завибрировал. Даниил. Она прижала трубку к уху, не в силах отвести взгляд от двора.

— Ева, слушайте меня внимательно, — голос у него был чужой, сорванный. — Я всю ночь поднимал документы. Я должен был сказать раньше, но не был уверен. Полина Северина… у неё была дочь. Её отдали в приют под фамилией Соколова. Ева, я думаю, что вы…

— Я знаю, — выдохнула она. — Я держу свидетельство в руках.

В трубке стало тихо.

— Тогда бегите, — сказал Даниил очень спокойно, и от этого спокойствия по спине пробежал холод. — Немедленно. Они поняли, что вы нашли. Виктор только что снял со счёта наличные и выехал к вам. Ева, они не станут судиться. С матерью они не судились.

Внизу хлопнула входная дверь. По мраморной лестнице, отдаваясь эхом во всём доме, поднимались тяжёлые, неторопливые шаги.

Ева обернулась к столу, где лежала вся правда — и её жизнь, и смерть её матери. Сгребла бумаги в папку, прижала к груди.

Шаги остановились у самой двери кабинета.

Медленно, со скрипом, повернулась дверная ручка.

## Глава 4. Последняя дверь

Ручка опустилась до упора. Ева слышала, как лязгнул, не поддаваясь, засов — старый, с немецким замком, который никто не удосужился заменить. За дверью на миг воцарилась тишина. Потом по дереву скользнуло что-то острое — кончик лезвия, — и царапина поползла вверх, к язычку защёлки.

Она застыла у стола, прижимая папку к груди, как будто та могла заслонить её от того, что происходило по ту сторону. Царапина миллиметр за миллиметром подбиралась к замочной скважине. Виктор не привык, чтобы двери перед ним запирались.

«Окно. Балкон. Карниз». Мысли шли короткими, рублеными очередями. Она развернулась и метнулась к раздвижной створке, но снаружи уже стояли двое — Глеб и шофёр, оба смотрели вверх, лениво, как на сорвавшийся с цепи ручной зверёк, которому всё равно некуда деться.

Ева отступила. Вернулась к столу. Трясущимися пальцами набрала Даниилу сообщение: «Заперт засов. Что за окном?»

Ответ пришёл почти мгновенно: «Ничего. Не открывай. Я звоню». Но телефон мог звонить сколько угодно — сюда, в этот кабинет на втором этаже, полиция не доедет раньше, чем замок сдастся. А замок сдавался. Царапина уже ковырялась в скважине, и по кабинету разносился противный, скрежещущий звук.

— Ева, — голос Виктора Львовича из-за двери был ровным, почти ласковым, каким он никогда с ней не разговаривал. — Открой. Нам нужно поговорить. Без этих… докладов и адвокатов.

Она молчала, перебирая в голове варианты. Первый — баррикадироваться, ждать. Второй — выбросить папку в камин и выйти с пустыми руками, прикинуться сломленной, ничего не знающей вдовой. Но рука не разжималась. Папка намертво прилипла к ладони, как будто мать сама тянула её к себе.

— Я всё слышала, — сказала она вдруг, и собственный голос показался ей чужим, едким. — Я знаю про Соколову. Про приют. Про то, что вы сделали с моей матерью.

За дверью стало очень тихо. Царапина остановилась.

— Ты поняла всё не так, — после долгой паузы произнёс Виктор. — Я тебя прошу, не делай глупостей. Открой, и мы всё обсудим. Как семья.

— У меня нет семьи, — ответила Ева. — У меня есть свидетельство о рождении и папка с копиями документов, которые вы сжигали двадцать лет. И у меня есть вы — за дверью. Так что говорите, Виктор Львович. Отсюда. Или я включаю запись.

Блеф. Она не успела включить запись, и телефон стоял на столе, но блеф сработал — за дверью послышался скрип половиц, шепот, приглушённая перебранка. Глеб что-то горячо возражал отцу.

— Твоя мать, — заговорил Виктор снова, и голос его дрогнул, будто он заставлял себя. — Она сама ушла. Никто её не прогонял. Она приносила одни неприятности, лезла в дела, которые её не касались. Я не желал ей зла.

— Вы отобрали у неё дочь.

— Я защитил это имя, — поправил он жёстко. — Семью. Империю. То, что строилось три поколения. А теперь опусти бумаги, Ева. Отдай их мне, и я… я дам тебе всё, что ты хочешь. Дом. Деньги. Уедешь в любую страну. Никто тебя пальцем не тронет.

— А если не отдам?

Тишина. Потом Глеб, сбиваясь, крикнул из-за двери:

— Ты не выйдешь отсюда, тварь. Слышишь? Ты не выйдешь.

— Глеб! — рявкнул Виктор, и от этого окрика что-то в Евиной груди дрогнуло — не страх, а странная, пьянящая уверенность. Они боялись. Они по-настоящему боялись её, этой папки, этих листов.

Она шагнула к каминной полке и сняла с неё старый медный канделябр — тяжёлый, с острыми шипами для свечей. Отошла вглубь комнаты, к дальней стене, и встала спиной к окну, где сходились воедино все линии этого дома — библиотечные шкафы, сейф за картиной, стол, за которым Аркадий умер.

И тут засов лязгнул. Отскочил. Дверь медленно, с тяжёлым скрипом, пошла внутрь.

На пороге стоял Виктор Львович — грузный, гладко выбритый, в безупречном костюме, будто собрался на деловую встречу, а не хоронить тайну. За его спиной темнел Глеб, сжимая в руке отвёртку с полусодранной рукояткой.

Виктор сделал шаг в кабинет. Улыбнулся — той самой улыбкой, за которой всегда пряталась угроза.

— Ну вот, — сказал он мягко. — А ты боялась. Давай-ка сюда папку, девочка. И мы забудем, что сегодня вообще что-то было.

Ева не двинулась. Прижалась спиной к книжному шкафу, сжала канделябр в потной ладони. И, глядя ему прямо в глаза, усмехнулась:

— Вы забыли, Виктор Львович, что у вашего брата был ещё один сейф. Тайный. И я нашла не только свидетельство. Я нашла ваш банковский вклад на имя Соколовой. Взнос за молчание.

Лицо Виктора дёрнулось. Он сделал ещё один шаг к ней.

— Ты блефуешь.

— Хотите проверить? — Ева медленно подняла телефон, и на экране вспыхнула фотография — жёлтый лист с печатью банка, дата, сумма, подпись. Слишком далеко, чтобы разглядеть, но достаточно, чтобы сомнение метнулось в его глазах.

— Глеб, — тихо сказал Виктор, не сводя с неё взгляда. — Закрой дверь.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок — уже с их стороны.

— Ну, — Виктор развёл руками, всё ещё улыбаясь. — Теперь мы все здесь. И никто не помешает нам поговорить.

Ева медленно опустила канделябр, и в тот же миг телефон в её руке завибрировал — экран загорелся именем, которое она не видела много месяцев. Она не успела прочитать сообщение до конца. Глаза успели выхватить лишь первую строку:

«Ева, это Наталья. Я всё знаю. Виктору нельзя верить ни в чём. Не открывай ему…»

Но Наталья — жена Виктора — опоздала. Дверь была уже закрыта, а Виктор стоял в двух шагах, и рука его опускалась в карман пиджака.

— Ну что ж, — произнёс он почти ласково, вынимая что-то маленькое и блестящее. — Раз ты упрямая, как твоя мать, придётся по-другому.

Ева стиснула канделябр. Между ними оставалось меньше метра. И за окном, на фоне сереющего рассвета, у подъездной аллеи, она вдруг увидела, как загорелись фары ещё одной машины — той, что утром не стояла у дома. Из неё выходила тонкая женщина в светлом пальто.

— Наталья, — выдохнула Ева.

Виктор обернулся. И в это мгновение дверь за его спиной распахнулась с такой силой, что Глеба отбросило в сторону, а по паркету покатился, звеня, подобранный ключ.