# Мне снится один и тот же день в чужом теле

Артём Развалов

Артём просыпается в теле придворного мага каждое утро одного и того же дня — начиная с нападения на замок и заканчивая его же гибелью на закате. Первые десять петель он просто выживал. К тридцатой начал понимать, что дело не в нападении: что-то в замке само провоцирует эту петлю, и виноват в этом человек, которому он доверяет каждое утро заново.

## Мне снится один и тот же день в чужом теле

Артём просыпался каждое утро в теле придворного мага Ренальда — чужие руки, чужой голос, чужая память, которая приходила короткими вспышками, а не целиком, — и каждый раз день начинался одинаково: с колокола тревоги, возвещающего нападение на замок, и заканчивался одинаково — его же, Ренальда, смертью на закате, от руки нападавших, от несчастного случая на стене, от отравленного клинка в спину, каждый раз по-разному, но неизменно к закату.

Первые десять петель он посвятил чистому выживанию. Просыпался, вспоминал накопленные крохи предыдущих дней, пытался прожить дольше вчерашнего — иногда получалось на час, иногда петля обрывалась раньше, стоило свернуть не в тот коридор. Страх первых дней быстро выгорел, уступив место методичности: Артём начал вести счёт не дням, а деталям, которые повторялись слишком точно, чтобы быть случайностью.

Между петлями оставалось странное послевкусие — не боль, а усталость, будто прожил не один день, а десять, и всё это внутри одного заката. Артём заметил, что чужое тело мага реагирует на повторение иначе, чем реагировало бы его собственное: Ренальд, судя по всему, при жизни привык к дисциплине и монотонности, и это чужое умение переносить рутину оказалось единственным, что позволяло Артёму не сойти с ума раньше тридцатой петли.

К пятнадцатой петле он выучил замок лучше собственной квартиры в прежнем мире: какая балка на восточной галерее скрипит, в какое время конюх выводит лошадей, где прячется кухарка, чтобы покурить трубку в обход правил. К двадцатой начал экспериментировать — предупреждал стражу заранее, менял маршрут патрулей, один раз даже успел эвакуировать половину замка до начала атаки. Замок всё равно горел к закату. Ренальд всё равно умирал — если не от клинка, то от рухнувшей балки, от паники в толпе, от нелепой случайности, которая будто специально подстраивалась под невозможность спасения.

К тридцатой петле пришло понимание, изменившее всё: дело было не в самом нападении. Нападение случалось каждый раз по разным причинам, с разной стороны, иногда даже разными нападавшими — единственной постоянной величиной оставалась не атака, а сама петля, и смерть Ренальда точно на закате, будто что-то в замке требовало этой смерти как топлива, а нападение было лишь удобной декорацией, под которую подгонялась неизбежная развязка.

Артём начал следить не за атакующими, а за теми, кто оставался рядом с Ренальдом каждое утро, до того как всё начиналось. Список сузился быстро: слуга, приносивший завтрак, начальник стражи, докладывавший о ночном дежурстве, и советник Хальд — тот, кому Ренальд, судя по обрывкам чужой памяти, доверял больше всех при дворе, старый друг покойного отца мага, человек, чьё присутствие в петле Артём ни разу даже не подвергал сомнению, потому что каждое утро заново испытывал к нему то самое доверие, что и настоящий Ренальд.

Именно эта деталь и насторожила его на тридцать первой петле: доверие возникало заново каждое утро слишком ровно, слишком одинаково, как будто оно само было частью механизма, а не естественным чувством. Артём решил в этот раз не полагаться на утреннюю память чужого тела, а действовать вопреки ей — избегать Хальда с первой минуты, вместо привычного доклада о делах.

Хальд нашёл его сам, к полудню, встревоженный отклонением от привычного маршрута, и в разговоре, который в прошлые петли никогда не заходил так далеко, потому что Ренальд никогда не сомневался в собеседнике, проговорился — не признанием, а деталью: упомянул событие, которое должно было случиться только вечером, на закате, а не в полдень, будто помнил ход дня заранее.

Дальше Артём действовал жёстко, не давая себе времени на сомнения, свойственные телу, в котором он находился: обвинил советника прямо, без доказательств, на голом факте оговорки, — и попал точно. Хальд, поняв, что маска дала трещину, признался в отчаянии, а не в торжестве: старый ритуал, которым он много лет назад пытался продлить жизнь умирающему другу, отцу Ренальда, пошёл не так после его смерти и зациклил вместо этого сына, каждый день принося ритуалу нужную ему смерть на закате как расплату за незавершённое заклинание, которое сам Хальд не умел ни остановить, ни объяснить.

Хальд объяснил и то, чего Артём не понимал все тридцать петель: почему сам он каждое утро просыпался с чистой памятью, а не зацикленным сознанием, как Ренальд, — потому что ритуал держался не на теле мага, а на его окружении, и вмешательство извне, вроде случайного стороннего разума вместо привычного, годами расшатывало конструкцию медленнее, чем расшатал бы её сам Ренальд, слишком свыкшийся с петлёй, чтобы её замечать.

Разорвать петлю оказалось делом одного вечера: не боя, а разговора и жертвы — Хальд, признавшись, сам довёл прерванный ритуал отца до конца, приняв на себя ту цену, которую годами платил вместо него чужой сын. Закат в тридцать вторую петлю прошёл без чьей-либо смерти впервые за долгую память Артёма внутри чужого тела, а следующим утром — впервые — колокол тревоги не прозвучал вовсе.