# Межа

Ольга Вересаева

Тридцать один год дружбы кончился в июле, из-за веток смородины, свесившихся через межу. Двенадцать лет две соседки прожили по разные стороны зелёного профлиста, слыша друг друга, но не здороваясь. А когда на воротах появилась бумажка «Продаётся», выяснилось, что ссорились они вовсе не из-за куста.

## Межа

Смородиновый куст стоял ровно на меже — старый, в руку толщиной у комля, посаженный ещё Любиной свекровью в семьдесят девятом, когда участки в садовом товариществе «Заря» под Слободским только нарезали и никаких заборов там не было, а были колышки, натоптанная дорожка да общая бочка с дождевой водой на четыре семьи.

Люба и Рая продружили тридцать один год. Ездили одним автобусом, сто шестым, с рыночной площади в половине седьмого, чтобы успеть на первый рейс, везли в клетчатых сумках рассаду, укутанную в мокрые газеты, и обе всю дорогу стояли, потому что сидячих мест не хватало, а уступать друг другу было смешно. Рая пекла шаньги с картошкой и приносила их через межу в вафельном полотенце, ещё горячие, и Люба ела их прямо у грядки, обжигаясь и вытирая пальцы о фартук. Люба отдавала взамен свои огурцы, потому что у Раи огурцы почему-то не шли — вяли, желтели, хоть плачь над ними.

Поссорились они в июле четырнадцатого, в самое пекло.

Рая срезала ветки, которые свесились на её сторону и затеняли перцы. Срезала не тайком: стояла в резиновых перчатках и щёлкала секатором, а Люба вышла из бани с тазом и увидела. И сказала. Слово было не страшное, но сказано было громко, и Рая ответила, и через минуту они обе говорили такое, чего между ними за тридцать один год не случалось ни разу. Через неделю Раин зять привёз профлист, зелёный, и поставил забор в два метра — от дороги до самого оврага.

Двенадцать лет.

Профлист ничего не скрывает, только глаза. Люба знала соседскую жизнь по звукам: заскрипела калитка — приехала; чиркнула спичка, потянуло дымом — растапливает; кашель, сухой и долгий, — значит, опять к осени слегла. И что Раин Виктор умер в девятнадцатом, Люба поняла по тому, как три дня подряд во дворе разговаривали чужие голоса. Не пошла. Постояла у забора, послушала, ушла в дом и весь вечер перебирала на клеёнке смородину с того самого межевого куста, который родил как ненормальный. Половина ягод падала на Раину сторону, и там их никто не собирал, они лежали в траве и бродили на солнце, и осы гудели над ними до самых заморозков.

В мае двадцать шестого на Раиных воротах появилась бумажка: «Продаётся» и восемь цифр синим маркером, уже расплывшихся от дождя.

Люба стояла и смотрела на эту бумажку неприлично долго. Потом обошла кругом, через дорогу, и постучала в парадную калитку, как чужая.

Рая открыла в старой Викторовой рубахе навыпуск. Она сделалась маленькая и жёлтая, и руки у неё были в земле по локоть.

— Уезжаю, — сказала она, не здороваясь, будто они разговаривали вчера. — Настя забирает. У них в Кирове двушка, мне комнату выделили.

— А куст? — спросила Люба и сама не поняла зачем.

Рая посмотрела на неё и вдруг заплакала — беззвучно, только рот дёрнулся.

— Люба. Ты что, до сих пор думаешь, что мы из-за веток?

Они сели на скамейку у бочки. Рая говорила медленно, вытирая лицо тыльной стороной ладони, чтобы не мазаться землёй.

В тот июль Славке, младшему, было девятнадцать. Он второй месяц не работал, сидел с ребятами у гаражей и приезжал в сад только поесть. И Люба тогда, в жаре, в крике, над этими несчастными перцами, сказала ей: «Ты за сыном лучше следи. Насмотрятся на такую мать и сядут».

Люба этого не помнила. Совсем. Она помнила секатор, помнила таз, помнила, как гудели осы над падалицей, — а слов не помнила.

Славка сел в шестнадцатом. Четыре года, потом полгода воли, потом ещё три.

— Я с этим двенадцать лет живу, — сказала Рая. — Ты сказала — и оно сбылось. Я тебя не потому не пускала, что злая. Я тебя видеть не могла, потому что ты как в воду глядела.

Люба сидела и слушала, как за забором, на её собственном участке, капает из шланга, который она забыла закрыть.

Провозились до вечера — обобрали смородину с обеих сторон, потому что оставлять её покупателям было жалко. Ягода была мелкая, тугая, пахла клопом и детством, и руки у обеих сделались лиловые. В восьмом часу приехала Настина машина, и из неё вышел Славка — стриженый, широкий, с седыми уже висками в тридцать один. Он молча взял оба ведра и понёс к багажнику, а на второй ходке спросил у Любы, не тяжело ли ей одной таскать воду, и сказал, что калитку надо перевесить, петля просела, он бы за полчаса управился, если найдётся дрель.

Уже в темноте Рая сунула ей в руки полиэтиленовый пакет с черенками, мокрыми, срезанными наспех.

— Посади с той стороны, — сказала. — Где солнце.

Автобус сто шестой отходил от поворота в девять двадцать. Люба стояла на остановке, держала пакет обеими руками, как держат что-то живое, и всё оглядывалась на зелёный профлист, который в сумерках был уже не забор, а просто тёмная полоса, ничего не значащая.