# Мёртвая частота

Джемма Вольтек

На частоте 87.3 никто не вещает уже двенадцать лет. Я слышу там голос, который называет меня по имени и предупреждает о том, что случится завтра. Пока он не ошибался ни разу. Инженер, которого прислали проверить мою аппаратуру, послушал запись и побледнел. Потому что голос на пленке — его собственный. Только он никогда этого не говорил. Завтра голос назовёт его имя. И дату.

## Глава 1. Восемьдесят семь и три

На частоте восемьдесят семь и три не вещает никто. Ни станции, ни ретрансляторы, ни радиолюбители, ни служебные каналы. Двенадцать лет назад отсюда ушел «Маяк-Север», передатчик разобрали на металл, а частоту не отдали никому: город маленький, желающих нет.

Я знаю это, потому что три года подряд пишу заявки на ее использование и три года подряд получаю отказы с формулировкой «нецелесообразно».

Восемьдесят семь и три молчит.

Кроме тех ночей, когда она говорит со мной.

Первый раз это случилось в феврале, в половине третьего, когда я осталась на узле из-за оледенения на антенне. Я сидела в аппаратной, грела руки о кружку и от скуки крутила верньер по мертвому участку диапазона. Это привычка, которая есть у всех, кто вырос среди ламповой техники: ищешь пустоту, слушаешь, как она шипит.

Шипение оборвалось. Ровно, как ножом.

И в тишине мужской голос сказал:

— Ника, завтра не выходи на площадку в двенадцать.

Я не испугалась. Честно. Первая мысль у радиста в такой ситуации всегда одна: кто балуется. Второй мыслью я посмотрела на приборы. Индикатор поля стоял на нуле. Не «слабый сигнал», а ноль. Так, как будто никакого звука в комнате не было и в помине.

Третьей мыслью я сказала в микрофон, хотя микрофон был выключен:

— Кто это?

Ответа не было. Пятнадцать минут ровного, спокойного шипения, а потом я пошла спать в дежурку и решила, что переработала.

На следующий день в двенадцать с крыши сорвался кусок наледи весом с холодильник и лег ровно на то место площадки, где я обычно стою, когда проверяю растяжки.

Я не выходила. Я стояла у окна и смотрела, как он падает.

С тех пор прошло семь месяцев. Голос говорил со мной девятнадцать раз. Он не ошибся ни разу.

Двадцатый раз был позавчера, и после него я впервые за всю историю нажала кнопку записи.

Дальше начинается то, из-за чего в моей аппаратной сегодня сидит чужой человек.

Его зовут Константин Гладков, он приехал из области по заявке, которую даже не я писала: написал ее мой начальник Пал Палыч, потому что я по глупости сказала ему про наводки на приемном тракте. Пал Палыч человек хороший и решил мне помочь. Помощь выглядит как мужчина лет тридцати пяти в рабочей куртке, с чемоданом инструмента и лицом человека, который приехал в командировку в место, где нет нормального кофе.

— Так, — сказал он, войдя. — Мне сказали, у вас тут ловится то, чего нет.

— Вам сказали неправильно.

— Обычно да, — согласился он и поставил чемодан. — Показывайте хозяйство.

Хозяйство у меня скромное: приемный тракт на лампах шестидесятых, который я собирала из трех мертвых, стойка с современным цифровым оборудованием, которую поставили в позапрошлом году, магнитофон и пять папок с журналами наблюдений. Все это в комнате три на четыре, с зелеными индикаторами и одной лампой над столом, да еще с запахом канифоли, который не выветривается тут, кажется, никогда, сколько ни проветривай.

Гладков ходил вдоль стойки минут двадцать. Молча. Один раз хмыкнул. Потом сказал:

— У вас тут два поколения техники сшиты синей изолентой.

— Работает же.

— Работает, — не стал спорить он. — Просто интересно, кто это делал.

— Я.

Он повернул голову и посмотрел на меня, не с недоверием, а с тем коротким рабочим интересом, с каким смотрят на человека, который вдруг оказался не декорацией.

— Тогда понятно, почему работает, — сказал он. — А теперь рассказывайте нормально. Что вы слышите.

Я могла соврать. У меня было тридцать три готовых объяснения про наводки, интермодуляцию, гетеродин и соседний тракторный завод, отработанных за три года на комиссиях и проверяющих, которые каждый раз кивали и уезжали, довольные, что не пришлось разбираться всерьез.

Вместо этого я включила магнитофон.

Запись позавчерашняя. Двадцать шесть секунд.

Сначала шипение. Потом обрыв, тот самый, ножом. Потом голос:

— Ника. Завтра в дежурке не включай обогреватель. Проводка. Ты не почувствуешь запах, у тебя насморк.

Пауза в две секунды.

— И не бойся. Я не могу сделать тебе плохо. Я вообще ничего уже не могу.

Шипение.

Я нажала стоп и стала смотреть на Гладкова, потому что смотреть на индикатор было незачем: я знала, что он на нуле, я знала это наизусть.

А Гладков не смотрел ни на меня, ни на приборы. Он смотрел на магнитофон, и с его лицом происходило что-то очень нехорошее. Оно как будто медленно теряло цвет, сверху вниз, от лба к подбородку.

— Перемотайте, — сказал он.

Я перемотала.

— Ника. Завтра в дежурке не включай обогреватель. Проводка...

— Еще раз.

Я включила третий раз. На третьем он не сел на табурет, а как-то опустился на него, нащупав рукой сзади.

— Что? — спросила я.

Он молчал.

— Константин. Что?

— Это мой голос, — сказал он.

В аппаратной очень тихо. Лампы гудят на пятидесяти герцах, я этот гул не слышу уже лет пять, а тут услышала, будто вся комната вдруг стала внимательно слушать нас обоих.

— Это не ваш голос, — сказала я.

— Это мой голос, — повторил он, и вот тут я поняла, что он не спорит и не шутит. Люди так не шутят. У него дрожала правая рука, и он прижал ее ладонью к колену, чтобы не дрожала.

— У вас другой тембр.

— У меня тот же тембр. Просто вы слышите меня в комнате, а там, через тракт. — Он поднял на меня глаза. — Вероника, я двадцать лет слушаю записи. Я узнаю свой голос через любой тракт. Это я.

— Хорошо, — сказала я как можно спокойнее. — Хорошо. Тогда объясните мне, когда вы это сказали.

— Никогда.

— Константин.

— Никогда, — сказал он громче. — Я не знаю вашего имени дольше двух часов. Я не знаю, что у вас в дежурке стоит обогреватель. Я не знаю, что у вас насморк.

— У меня насморк, — сказала я.

Мы посмотрели друг на друга.

— Дайте послушать через наушники, — попросил он.

Я дала.

Он слушал запись семь раз подряд, не отрываясь, не притрагиваясь к чаю, который давно остыл на краю стола. Я стояла у стойки и смотрела на его лицо, потому что больше было не на что: приборы показывали ровно то же, что и всегда, а лицо менялось.

После седьмого раза он снял наушники и очень аккуратно положил их на стол.

— Там еще кое-что есть, — сказал он. — Вы слышали фон?

— Какой фон?

— На двадцатой секунде. Под голосом. — Он перемотал сам, точным движением, как человек, который делал это тысячу раз. — Слушайте.

Я надела наушники. На двадцатой секунде, под словами «я вообще ничего уже не могу», в шипении проступало что-то ритмичное. Тук. Тук. Тук-тук. Пауза. Тук.

— Это, — сказал Гладков, — стук по трубе. Отопительной. Так стучат, когда в подвале нет связи и надо дать знать наверх, что живой.

— Откуда вы знаете?

— Оттуда, что я сам так стучал. — Он потер лицо ладонями. — Двенадцать лет назад. На объекте под Северодольском. Мы тогда трое суток сидели в затопленном приямке, пока нас не вытащили. И вот эту вот последовательность, три-один-три, придумал я, потому что она не похожа на случайную.

Двенадцать лет назад. Ровно тогда, когда с восемьдесят семь и три ушел «Маяк-Север», и с тех пор частота молчала для всех, кроме меня.

Я села на второй табурет, потому что стоять расхотелось, а ноги вдруг стали чужими, ватными, как будто вес этой новости пришелся не на голову, а прямо на колени.

— Константин, — сказала я. — Вы верите в мистику?

— Я верю в паразитную связь, — сказал он. — В отражение от слоя, в задержку, в то, что старая запись где-то может лежать и переизлучаться. Я во все это верю, Вероника, я двадцать лет этим живу. Но я не могу поверить в запись того, чего я не говорил.

За окном стемнело. На узле в это время суток тихо: смена ушла, Пал Палыч уехал, дорога до города восемь километров, автобус был в семь.

— Автобус ушел, — сказала я.

— Знаю.

— Дежурка свободна.

— Знаю, — сказал он и невесело усмехнулся. — Только обогреватель включать не будем, да?

Мы просидели в аппаратной до двух. Он проверил тракт от антенны до выхода, прозвонил все, что можно прозвонить, нашел и молча перепаял два моих соединения, которые действительно были сделаны кое-как, наспех, в те вечера, когда деталей под рукой было меньше, чем желания довести дело до конца. Я варила кофе на плитке и рассказывала про девятнадцать предупреждений: про наледь, про машину на переезде, про женщину с почты, которой я передала, чтобы та не садилась в маршрутку, и как эта женщина потом полгода со мной не здоровалась, потому что маршрутка не разбилась, а просто сломалась, и теперь я в ее глазах ведьма, которая накаркала.

— Двадцатый раз был позавчера, — закончила я. — Обычно между ними неделя. Иногда две.

Гладков посмотрел на часы.

— Позавчера, — сказал он. — Значит, сегодня рано.

— Обычно да.

В два двенадцать шипение оборвалось.

Я не успела ни встать, ни включить запись: палец сам лег на кнопку, я даже не поняла как. Гладков медленно поднялся с табурета.

Голос был тот же. Ровный, усталый, чуть глуховатый на согласных. Голос человека, который сидит в двух метрах от меня и в эту секунду не открывает рта.

— Ника, — сказал он. — Слушай внимательно, у меня мало.

Пауза.

— Константин Гладков. Двадцать второе октября.

Гладков не пошевелился. Он стоял ровно, только очень медленно повернул голову к приемнику, как поворачиваются к человеку, который окликнул сзади.

— Ника, — сказал голос. — Не дай ему поехать.

## Глава 2. Двенадцать лет ровно

Утром я застала Гладкова в аппаратной сидящим на том же табурете, на который он опустился ночью. Он не спал, это было видно по глазам, и не переоделся, хотя куртку снял и повесил на спинку стула, аккуратно, будто это имело значение.

Магнитофон стоял перемотанный на начало записи. Он слушал ее снова.

— Доброе утро, — сказала я и поставила на стол две кружки.

Он поднял глаза, и на секунду мне показалось, что он не узнал меня. Потом узнал, кивнул, взял кружку двумя руками, как будто в комнате было холодно, хотя обогреватель я все же включила: не в дежурке, а тут, в аппаратной, и с проводкой у него все было в порядке, он сам проверил ее ночью.

— Вы спали? — спросила я.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, — сказал он и отпил кофе. — Я слушал.

— Сколько раз?

— Не считал.

Я села напротив, на второй табурет, и мы какое-то время молчали. За окном было еще темно, но уже не той плотной ночной темнотой, а той сероватой, что бывает перед самым рассветом, когда небо не решило, светлеть ему или нет.

— Мне нужно позвонить, — сказал он наконец.

— Отсюда не дозвонитесь, тут связь ловит через раз. Есть городской в кабинете у Пал Палыча.

— Знаю. Спасибо.

Он не двинулся с места. Сидел, смотрел на магнитофон, будто тот мог сказать что-то еще, если посмотреть достаточно долго.

— Константин.

— М?

— Кому вы хотите звонить в шесть утра?

Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела: не растерянность, с растерянностью я уже разобралась вчера, а какая-то более старая, отстоявшаяся усталость, как будто он носил ее с собой годами и просто редко доставал показать.

— Своему бывшему начальнику, — сказал он. — Он сейчас в области занимается объектом под Северодольском. Ликвидация. Я уже полгода получаю от него письма с вопросом, готов ли я туда съездить проконсультировать по демонтажу.

— И вы не отвечали?

— Отвечал. Что подумаю.

— А теперь?

Он поставил кружку на стол очень аккуратно, будто она была стеклянная и хрупкая, хотя это была обычная эмалированная кружка с отколотым краем.

— А теперь я знаю дату, на которую он меня зовет, — сказал он. — Двадцать второе октября. Мне прислали ее три дня назад. Я как раз собирался написать, что согласен.

В комнате стало очень тихо. Даже лампы, кажется, загудели тише.

— Три дня назад, — повторила я. — До того, как приехали сюда.

— До того, как приехали сюда, — подтвердил он. — До того, как узнал про вашу частоту, про голос, про все это. Я согласился на дату случайно, потому что она первая свободная в моем графике. И только вчера ночью услышал, как кто-то моим голосом называет ее вслух и просит вас меня не пускать.

Он усмехнулся, но невесело, одним уголком рта.

— Знаете, что самое неприятное, Вероника? Не то, что голос на пленке мой. А то, что я не могу назвать это совпадением. Двенадцать лет назад в тот день, число в число, случилось то, из-за чего теперь есть что демонтировать.

— Расскажете?

— Не сейчас, — сказал он, и я не стала настаивать, потому что видела: не сейчас значило не готов, а не готов после такой ночи заслуживает уважения.

Он все-таки пошел звонить. Я осталась в аппаратной одна, налила себе вторую кружку и стала смотреть на частотную шкалу, туда, где на застекленной панели восемьдесят семь и три были отмечены давним, стершимся карандашным крестиком. Крестик, как я знала с детства, поставил не я.

Отец делал такие пометки на всех частотах, которые считал важными. Я никогда не спрашивала почему именно эта, потому что в детстве мне казалось нормальным, что взрослые метят карандашом непонятные вещи, а потом стало поздно спрашивать: он умер два года назад, а спросить про восемьдесят семь и три я додумалась только в феврале, когда частота впервые заговорила, и спрашивать было уже некого.

Помню, как он сидел вечерами в этой самой комнате, с наушниками, надвинутыми на одно ухо, а другим слушал, что происходит в доме. Он никогда не объяснял, что ищет. Говорил только: слушаю эфир, Ника, мало ли. Я в детстве думала, что это такая рыбалка, только вместо удочки антенна, а вместо рыбы новости. Теперь я думала, что он ждал чего-то одного, конкретного, все эти годы, и ни разу мне об этом не сказал, потому что не хотел, чтобы я тоже начала ждать.

Три комплекта старой лампы техники, из которых я собрала этот приемный тракт, тоже достались от него. Один я нашла на чердаке уже после его смерти, завернутый в старое одеяло, будто отец прятал его не от сырости, а от чужих глаз. Тогда я решила, что это просто бережливость радиолюбителя. Сейчас, глядя на карандашный крестик под стеклом, я в этом уже не была так уверена.

Гладков вернулся через двадцать минут. Лицо у него было еще более серое, чем до звонка.

— Ну что? — спросила я.

— Подтвердили. Двадцать второе октября, водохранилище заполняют по графику, объект законсервируют навсегда. Это последний срок, когда туда вообще можно попасть. После земляные работы, потом вода. Спускаться внутрь можно ровно один раз, и это должен быть я, потому что я единственный, кто помнит план приямка наизусть.

— Зачем спускаться? Это же просто демонтаж.

Он долго молчал, прежде чем ответить, и когда ответил, голос был совсем тихий.

— Там, внутри, кое-что осталось. Двенадцать лет назад достать не смогли: обвал, сроки, техника не позволяла. С тех пор объект стоял законсервированным, никто внутрь не лез. А теперь либо мы идем сейчас, либо это уходит под воду навсегда.

— Что осталось?

Он не ответил. Просто посмотрел на меня, и я поняла, что этот вопрос я задала не вовремя, и что ответ на него будет тяжелее, чем я готова услышать за одну ночь без сна на двоих.

— Хорошо, — сказала я. — Не сейчас.

Он кивнул, благодарно, и мы снова замолчали, только на этот раз молчание было другим: не пустым, а таким, в котором оба знаем, что дальше придется говорить, просто не сегодня утром.

Пал Палыч приехал в восемь, увидел нас обоих небритыми и с кругами под глазами, и сначала решил, что случилось что-то с антенной.

— Все живы? — спросил он, ставя портфель на стол.

— Живы, — сказала я. — Голос назвал дату.

Пал Палыч медленно опустился на свой стул, и я впервые увидела, как этот большой, спокойный человек по-настоящему пугается.

— Какую дату?

— Двадцать второе октября, — сказал Гладков.

Пал Палыч посмотрел на него внимательно, потом на меня, потом снова на него, и что-то в его лице изменилось, как будто он сопоставил вещи, которые до этого момента лежали в его голове порознь.

— Северодольск, — сказал он не как вопрос.

Гладков напрягся.

— Вы знаете про Северодольск?

— Я тут работаю тридцать один год, Константин Иванович. Про Северодольск тут все, кому за пятьдесят, знают хотя бы краем уха. Тогда полгорода гудело. Официально ничего не сообщали, но слухи есть слухи.

— И что говорили слухи?

Пал Палыч посмотрел на меня, потом снова на Гладкова, и в этом взгляде мелькнуло что-то похожее на извинение, адресованное мне заранее, за то, что он скажет дальше.

— Говорили, что в ту же ночь у нас на узле творилось неладное. Семен Игнатьевич, отец Ники, сутки не выходил из аппаратной. А через месяц с частоты сняли передатчик, хотя формальной причины не называли. Совпадение это или нет, я тогда решать не брался. И сейчас не берусь.

Я почувствовала, как у меня похолодели руки, хотя кружку с кофе я все еще держала.

— Пал Палыч, — сказала я. — Вы никогда об этом не рассказывали.

— А ты никогда не спрашивала, Ника, — сказал он мягко. — И потом, тридцать один год назад мне казалось, что мертвая частота, на которой никто не вещает, не стоит того, чтобы ворошить чужое горе. Я и сейчас так думаю. Просто, кажется, горе само решило, что хочет, чтобы его ворошили.

— Что он делал? Отец. В ту ночь.

— Не знаю точно, я тогда мальчишкой на смене штепселя менял, — сказал Пал Палыч. — Помню только, что утром он вышел из аппаратной серый, как эта стена, и три дня почти не разговаривал. А через месяц пришла бумага о снятии передатчика, и он подписал ее без единого слова, хотя обычно за каждую железку бился насмерть. Я тогда решил, что человек устал. Теперь думаю, что человек не хотел больше слышать эту частоту вообще, но снять руку с нее так и не смог.

Гладков стоял очень прямо, глядя то на меня, то на Пал Палыча, и я видела, как в его голове с почти слышным щелчком встает на место что-то, что раньше было просто совпадением дат.

— Ваш отец, — сказал он мне. — Он работал на приеме той ночью?

— Не знаю, — сказала я честно. — Я была маленькая. Знаю только, что после этого он стал совсем другим. Замкнутым. Держал эту частоту настроенной постоянно, даже когда там ничего не звучало. Я думала, это просто его чудачество.

— Может, не чудачество, — тихо сказал Гладков.

Мы стояли втроем в аппаратной, где еще вчера единственной проблемой были наводки на приемном тракте, и молчали, и за окном наконец рассвело по-настоящему, серый свет стал желтым, и где-то на крыше застучали капли с тающего за ночь инея.

— Мне нужно ехать в область, оформлять командировку, — сказал наконец Гладков. — Дня на два, может, на три.

— А потом? — спросила я.

— А потом, наверное, вернусь. Мне нужно закончить с вашим трактом, там еще пара соединений сомнительных.

Он произнес это слишком буднично для человека, который час назад узнал, что его собственный голос двенадцать лет спустя просит незнакомую женщину не пускать его в место, где погиб кто-то важный для него. Я не стала спорить с этой будничностью. Иногда людям нужно на время сделать вид, что речь идет о проводке.

Он собрал чемодан у порога, помедлил, обернулся.

— Вероника, — сказал он. — Спасибо, что записали. Я двадцать лет работаю с чужими сигналами и первый раз в жизни не знаю, как быть с одним конкретным.

— Приезжайте, разберемся вместе, — сказала я.

Он кивнул, не улыбнувшись, и ушел к автобусной остановке пешком, потому что до отправления оставалось меньше часа, а машина Пал Палыча стояла на приколе с севшим аккумулятором.

Пал Палыч дождался, пока за Гладковым закроется дверь, и повернулся ко мне.

— Ника, — сказал он. — Есть архив узла, старый, в подвале, с журналами еще с тех времен. Твой отец сдавал вахтенные записи исправно, все двенадцать лет их никто не трогал. Если хочешь знать, что там было в ту ночь, ответ, возможно, лежит в трех метрах у нас под ногами.

Я посмотрела на дверь, за которой скрылся Гладков, потом на пол под ногами, туда, где, если верить Пал Палычу, отец двенадцать лет назад записал что-то, о чем никогда со мной не заговорил.

— Дай мне ключ от подвала, — сказала я.

## Глава 3. Вахтенные журналы

Подвал узла пах пылью и машинным маслом, и в нем было ровно на десять градусов холоднее, чем в аппаратной наверху. Пал Палыч включил свет, единственную лампочку без плафона, и она осветила три ряда металлических стеллажей, забитых картонными коробками с датами на боку, написанными разными почерками за разные десятилетия.

— Вот тут, — сказал он, показав на нижнюю полку среднего стеллажа. — Годы, которые тебе нужны, где-то здесь. Твой отец вел журнал аккуратно, буква в букву, я его почерк за версту узнаю.

— Спасибо, Пал Палыч.

— Я наверху буду, если что. И, Ника.

Я обернулась.

— Что бы ты там ни нашла, — сказал он, — помни, что человек, который двенадцать лет молчал, молчал не просто так. У него была причина. Может, плохая, может, хорошая. Но была.

Он ушел, и я осталась одна среди коробок, присела на корточки перед нижней полкой и начала читать даты на торцах. Восемьдесят девятый, девяностый, годы шли не по порядку, будто кто-то расставлял их второпях, а потом уже не пересматривал.

Нужный год я нашла в третьей коробке. Тонкая клеенчатая тетрадь, обложка потерта до основы, на первой странице выцветшими чернилами: «Вахтенный журнал узла связи. Мазуров С. И.»

Я никогда раньше не видела этот почерк вживую, только на старых квитанциях, которые до сих пор иногда попадаются в ящиках стола. Ровный, слегка наклоненный вправо, с характерной петлей на букве «д». Я провела пальцем по обложке, прежде чем открыть.

Записи шли по числам, коротко, по-деловому: время смены, показания приборов, замечания по технике. «Гроза, антенну не отключал, наблюдал». «Проверка заземления, норма». Целые страницы обычной, скучной радистской жизни, той же самой, которой я жила последние три года.

Я листала быстро, ища одну конкретную дату, и когда нашла ее, у меня на секунду остановилось дыхание.

Запись была короче остальных. Даже не запись, а обрывок.

«23.40. Прием на 87.3, служебный канал сети, сигнал слабый, прерывистый. Голос, мужской, называет себя, прошу подтверждения от диспетчера, не отвечают. Пытаюсь усилить тракт».

Дальше почерк менялся. Буквы становились крупнее, торопливее, будто рука начала дрожать.

«00.15. Связь прерывается. Пытаюсь связаться с диспетчерской Северодольска по резервному каналу, линия занята».

«00.40. Дозвонился. Сказали передать координаты спасателям, передал. Обещали выезд немедленно».

И все. Дальше страница была пуста до следующего дня, где снова шли обычные, деловые строчки, будто ничего не случилось. Только внизу этой пустой половины страницы, другими чернилами, явно позже, может быть годами позже, была одна короткая строка, написанная так, что буквы почти проваливались в бумагу от нажима.

«Орлов В. П. Прости».

Я долго сидела на корточках перед этой страницей, не двигаясь, пока ноги не начали затекать. В подвале было тихо, только гудел где-то за стеной трансформатор, и от этого гула у меня почему-то заслезились глаза, хотя плакать вроде было не о чем: я даже не знала этого Орлова, никогда не слышала его голоса, кроме той единственной записи, которая, возможно, и не была его голосом, а была голосом Гладкова, говорящего то, чего он не говорил.

Но отец знал. Отец в ту ночь держал в руках чью-то жизнь через тонкий проводок и хрипящий динамик, передал координаты, дозвонился, сделал все, что мог сделать человек с оборудованием шестидесятых годов в маленьком городе за сотни километров от места аварии. И кто-то все равно не вернулся.

Я попыталась представить себе эту ночь так, как ее видел отец: тесная аппаратная, та же самая, где я сижу сейчас, только моложе на двенадцать лет, и он один, без сменщика, потому что смена ушла в девять, слушает, как чей-то голос теряется в шуме, и не может сделать ничего, кроме как крутить верньер миллиметр за миллиметром в надежде поймать сигнал получше. Час, который он потратил на то, чтобы дозвониться до диспетчерской по резервному каналу, наверняка казался ему секундами, а человеку в приямке, судя по всему, казался вечностью. Между этими двумя правдами не было противоречия. Просто время в беде течет по-разному для того, кто ждет, и для того, кто пытается успеть.

Я поднялась наверх с тетрадью, прижатой к груди, будто ее могли отобрать.

Пал Палыч сидел за своим столом, разбирал квитанции, и, увидев мое лицо, сразу отложил ручку.

— Нашла, — сказал он не как вопрос.

— Отец дозвонился в ту же ночь. Передал координаты. Сказали, выезд немедленно.

— Значит, сделал все правильно.

— Значит, — сказала я, и голос у меня дрогнул. — А человек все равно погиб. Виктор Орлов. Пал Палыч, вы знали это имя?

Он покачал головой.

— Первый раз слышу. Но, Ника, вспомни: сеть «Маяк-Север» тогда обслуживала несколько объектов, не только наш город. Связь шла через ретрансляторы, через старые репитеры, расставленные по всей линии. Если сигнал бедствия шел с объекта под Северодольском, а принимал его твой отец здесь, значит, между ними стояла целая цепочка старого железа, и любое звено в этой цепочке могло подвести.

— Сколько времени между первой записью и звонком в диспетчерскую?

Пал Палыч задумался.

— Час примерно.

— Час, — повторила я. — Для человека, который тонет в затопленном приямке, час это очень долго.

Мы оба замолчали. За окном кабинета проехала машина, где-то в коридоре хлопнула дверь, и жизнь узла продолжалась своим обычным чередом, как будто в подвале под нами ничего не изменилось.

Дальше в тетради были и другие пометки, я нашла их позже, уже дома, листая страницу за страницей при свете настольной лампы. Отец, оказывается, еще несколько лет после той ночи каждую смену коротко отмечал в углу листа одну и ту же строчку: «87.3, слушал, тихо». Не каждый день, не по инструкции, просто привычка, которая осталась у него до самого последнего года его работы на узле. Ни разу за все эти годы не было записи, что частота ответила. Он слушал впустую, снова и снова, и ни разу не написал зачем.

— Что теперь будешь делать? — спросил Пал Палыч.

— Не знаю. Гладков вернется через два дня. Наверное, покажу ему.

— А готова к тому, что он это воспримет плохо? Люди по-разному реагируют, когда узнают, что задержка была не просто задержкой, а конкретным человеком на другом конце провода.

— Отец не виноват, — сказала я, может быть, слишком быстро. — Он сделал все, что мог, с той техникой, которая у него была.

— Я знаю, — сказал Пал Палыч. — Ты знаешь. А вот Гладков про технику еще ничего не знает, он знает только, что двенадцать лет назад ждал час, а потом еще, наверное, сколько-то, пока спасатели добрались. Дай ему время дойти до той же мысли, что и мы с тобой. Не торопи.

Днем я все же выбралась в город, купить хлеба и заодно сдать на почту квитанции за узел. Тетя Валя стояла за стойкой, как всегда, и, увидев меня, сделала то, что делала уже почти год: посмотрела мимо, будто за моей спиной висело расписание автобусов, и заговорила с другой стороны прилавка через голову, обращаясь как бы не ко мне, а к воздуху рядом со мной.

— Марки нужны? — спросила она у воздуха.

— Три штуки, — сказала я. — Здравствуйте, тетя Валя.

Она молча отсчитала марки, взяла деньги, ни разу не посмотрев мне в глаза, и я, как обычно, вышла из очереди с ощущением, что совершила что-то нехорошее, хотя единственное, что я когда-то сделала этой женщине, это спасла ее от аварии.

На улице, уже у выхода, меня догнала ее соседка, тетя Клава, которая относилась ко мне ровно, без страха и без благодарности, просто как к человеку.

— Ты на нее не обижайся, — сказала тетя Клава, поправляя сумку. — Она не со зла. Она с того случая всем говорит, что после твоего предупреждения ей неделю казалось, что за ней кто-то следит. Легче ей было бы, если бы маршрутка правда разбилась и все закончилось сразу, чем жить и гадать, что еще ты про нее знаешь.

— Я ничего про нее не знаю, — сказала я. — Я просто передала, что услышала.

— Я понимаю, — сказала тетя Клава. — Люди не понимают. Люди боятся не беды, а того, кто про беду знает заранее и почему-то не про них самих.

Я шла домой и думала, что тетя Клава, сама того не зная, только что сформулировала то, из-за чего последние семь месяцев моя жизнь стала чуть более одинокой, чем была раньше: не страшно, что кто-то предупреждает, страшно, что предупреждает не всех и непонятно, чем ты заслужил или не заслужил быть выбранным.

Вечером я сидела в аппаратной одна, тетрадь лежала передо мной на столе, рядом с приемником. Восемьдесят семь и три молчали, как молчали почти всегда, только тихое, ровное шипение эфира, то самое, которое я слушала тысячи раз и которое теперь казалось мне не пустотой, а чем-то вроде затянувшейся паузы перед следующей фразой.

Я взяла телефон и написала Гладкову: «Нашла кое-что в архиве. Про ту ночь. Расскажу, когда вернетесь».

Ответ пришел почти сразу, будто он ждал с телефоном в руке.

«Что нашли?»

Я долго думала, как ответить коротко и без жестокости. Потом написала то, что было правдой.

«Мой отец дозвонился до диспетчерской в ту ночь. Записал координаты, передал их. Есть время в журнале».

На той стороне долго не отвечали. Потом пришло одно слово.

«Сколько».

Я посмотрела на раскрытую тетрадь, на дрожащий, торопливый почерк отца, на короткую строку внизу страницы, которую я решила пока не показывать даже в переписке, потому что имя Виктора Орлова заслуживало быть произнесенным вслух, а не набранным на светящемся экране.

Я написала в ответ: «Расскажу при встрече».

Он не ответил ничего. А через минуту, когда я уже убирала телефон, экран снова зажегся: одно короткое сообщение, от которого у меня похолодело внутри.

«Я уже не в области. Еду в Северодольск. Хочу увидеть объект своими глазами до двадцать второго. Один».

## Глава 4. Приямок

Автобус до Северодольска шел пять часов с одной пересадкой, и все пять часов я держала телефон в руке, проверяя, не написал ли Гладков что-нибудь еще. Он не написал. Последнее сообщение так и осталось висеть последним: «Еду в Северодольск. Хочу увидеть объект своими глазами до двадцать второго. Один».

Пал Палыч, когда я сказала ему, что уезжаю на два дня, не стал отговаривать. Только спросил, взяла ли я теплую куртку, и дал денег на дорогу, хотя я не просила.

За окном автобуса тянулись поля, потом лес, потом снова поля, и я все пыталась понять, зачем я, собственно, еду. Остановить человека, который старше меня на семь лет, опытнее в своей профессии на двадцать и явно не спрашивал моего разрешения. У меня не было для этого никаких прав, кроме одного: голос назвал мое имя, а не чье-то другое, и в этой истории, что бы она ни значила, я оказалась не сторонним наблюдателем, а тем самым проводом, через который идет предупреждение.

Я думала про Виктора Орлова, которого никогда не видела и не слышала, и удивлялась, как быстро чужое горе, если подойти к нему достаточно близко, перестает быть чужим. Неделю назад это имя ничего для меня не значило. Теперь я тряслась в дребезжащем автобусе, чтобы не дать другому человеку повторить его судьбу.

Северодольск оказался меньше, чем я представляла: несколько улиц вдоль реки, закрытая с советских времен проходная бывшего завода, автобусная станция размером с киоск. Объект, про который говорил Гладков, нашелся не сразу: местные, к кому я обращалась, либо не знали, либо не хотели знать, и только один пожилой мужчина у продуктового магазина махнул рукой в сторону леса за рекой и сказал: «Туда не ходи, там участок огорожен, комиссия какая-то».

Я дошла до огороженного участка через час, когда уже темнело. Дорога шла сначала вдоль реки, потом свернула в редкий лес, где под ногами хлюпала неожиданно мокрая земля, хотя дождя не было уже неделю: видимо, тот самый подъем грунтовых вод, о котором позже расскажет Толич.

За ржавым забором с облупившейся табличкой «Проход воспрещен» виднелись остатки бетонных сооружений, полузасыпанных землей, приземистое здание насосной без крыши, ржавый кран, навсегда застывший над одной точкой. Место выглядело не заброшенным, а скорее замершим, будто кто-то нажал на паузу двенадцать лет назад и с тех пор не решался нажать снова. Одна темная фигура стояла у пролома в заборе, спиной ко мне.

— Константин, — позвала я.

Он обернулся резко, будто я застала его за чем-то запретным, хотя запретным было именно то, что делал он сам: стоять у пролома в заборе вокруг законсервированного опасного объекта.

— Вероника? Что вы тут делаете?

— То же, что и вы. Пытаюсь понять, что происходит.

— Вам не надо было ехать.

— А вам не надо было ехать одному, — сказала я. — Голос сказал именно это, если вы забыли.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом отступил от пролома, будто внезапно устыдившись.

— Я не собирался лезть внутрь сегодня, — сказал он тихо. — Просто хотел посмотреть. Двенадцать лет я не был здесь.

Мы стояли у забора, и он рассказывал, глядя не на меня, а на темные развалины за колючей проволокой, будто рассказ адресован был не мне, а им.

— Объект был экспериментальной насосной станцией, часть сети, которая держала уровень грунтовых вод под старым карьером. Мы с Виктором Орловым спускались в приямок проверить датчик, обычная рутинная работа, десять минут дела. А потом обвалилась перемычка, и нас затопило по пояс за минуту.

Он замолчал, и я не торопила.

— Мы простояли там трое суток, — продолжил он. — Вода то поднималась, то немного спадала, в зависимости от того, что делали наверху с откачкой. Радио сдохло сразу, антенну придавило обвалом. Оставалась только труба отопления, которая шла вдоль стены наверх, к соседнему техническому колодцу. Виктор придумал стучать: три-один-три. Три удара, пауза, один, пауза, три. Он сказал, что случайная последовательность никого не насторожит, а такая, ритмичная, точно скажет, что внизу живые люди.

— И стучали вы оба?

— Первые сутки оба. Вторые уже в основном я, потому что у него началось что-то с сердцем, переохлаждение плюс, наверное, старая аритмия, о которой он никогда никому не говорил. К третьим суткам он уже почти не мог говорить, только слушал, как я стучу, и иногда кивал в темноте, я чувствовал, как он кивает, потому что мы стояли, прижавшись друг к другу, чтобы не так мерзнуть.

— О чем вы говорили? Все трое суток?

— Обо всем и ни о чем, — сказал он. — Он рассказывал про дочь, она тогда в институт поступала, он гордился ужасно, хотя вслух старался этого не показывать. Я рассказывал про то, что собираюсь уходить из этой профессии, потому что боюсь высоты и замкнутых пространств, что было довольно смешно, учитывая где мы сидели. В какой-то момент, уже на вторые сутки, он взял с меня слово, что если выберется только один из нас, тот обязательно доучится за него какой-то ерунде, которую он всегда хотел, но не успевал: играть на гитаре. Я не умею играть на гитаре до сих пор. Купил ее один раз, через год после того, как выбрался, продержал дома три месяца и продал. Не смог заставить себя взять в руки.

Он потер лицо ладонью, тем же движением, каким делал это в аппаратной.

— Спасатели пробили верхний свод на исходе третьих суток. Меня вытащили первым, потому что я был ближе к пролому. Обещали, что за Виктором сразу вернутся, техника уже стояла наготове. Но тут случился повторный обвал, теперь уже другой перемычки, и проход завалило снова. Достать его сразу не смогли. А потом, я так понимаю, решили, что это опасно, дорого и уже не спасательная операция, а просто выемка тела, и с этим можно подождать.

— Двенадцать лет подождать, — сказала я.

— Двенадцать лет подождать, — повторил он с горечью. — Каждый год я писал письма, звонил, спрашивал. Каждый год отвечали одно и то же: объект законсервирован, работы не запланированы, обратитесь позже.

Мы стояли молча, и я смотрела на него, на этого уставшего, замерзшего человека, который двенадцать лет носил в себе долг перед мертвым другом и ни разу никому не показал этой ноши целиком, только край, только то, что помещалось в вежливый разговор с незнакомой женщиной у аппаратуры. Я почувствовала, что настал момент рассказать ему про тетрадь отца, но не успела: за спиной у нас раздался хриплый оклик.

— Эй! Кто такие!

К нам шел невысокий мужчина в ватнике с фонарем, лет под семьдесят, с ружьем, закинутым за спину скорее по привычке, чем по необходимости.

— Не бойтесь, — сказал он, подойдя ближе и разглядев нас в свете фонаря. — Толич я, сторож здешний. Тридцать лет объект караулю, хотя, если по совести, караулить тут давно уже нечего. Вы кто такие и зачем к забору жметесь в темноте?

— Константин Гладков. Я работал здесь двенадцать лет назад, — сказал Гладков. — Приехал, потому что двадцать второго официально буду тут снова, с комиссией по демонтажу.

Толич посмотрел на него внимательнее, поднес фонарь ближе к лицу, и что-то в его выражении смягчилось.

— Гладков, — повторил он. — Помню фамилию. Ты тот, кого тогда вытащили.

— Тот.

— А второго так и не...

— Так и не, — сказал Гладков коротко.

Толич покачал головой, сплюнул в сторону и присел на бревно у забора, будто разговор обещал быть долгим.

— Я тут с самого начала на объекте, еще с постройки, — сказал он. — Двенадцать лет назад тоже дежурил, правда, не в ту смену, слава богу. Комиссия потом приезжала, составляла бумаги, я расписывался, где велели. С тех пор объект стоит, как стоял, только зарос весь.

— А внутрь сейчас попасть можно? — спросил Гладков.

— Можно, если совсем без головы, — сказал Толич. — Верхний люк я держу на замке, но замок этот честно скажу условный, кусачками режется за минуту. Только соваться я никому не советую. Уровень грунтовых вод и так поднялся за последний год, а как начнут готовить чашу под водохранилище, поднимется еще. Перемычки там держатся на честном слове уже лет пять, я докладывал наверх дважды, оба раза отвечали, что при консервации риска нет, потому что внутрь никто не ходит.

— А если пойти сейчас, при мне, с фонарем? — спросил Гладков, и по его голосу было слышно, что вопрос не праздный.

— Тогда, скорее всего, будешь вторым, — сказал Толич без всякой театральности, просто устало, как человек, который это уже видел. — Я тридцать лет на этом объекте и повидал, как обваливается то, что должно было стоять еще полвека. Не лезь туда один, Константин. Что бы ты там ни хотел найти.

— А демонтаж двадцать второго что предполагает конкретно? — спросила я.

— Заливку, — сказал Толич. — Новое водохранилище выше по течению, уровень поднимут, старый карьер и все, что вокруг него, уйдет под воду. Комиссия приезжает вскрыть верхний люк, снять кое-какое оборудование, которое еще жалко под воду пускать, и все, закрывают акт.

— А поиск? — спросил Гладков, и голос у него дрогнул. — В акте есть пункт про поиск Орлова?

Толич посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде была жалость, которую он явно не хотел показывать словами.

— Константин, — сказал он тихо. — Я эти бумаги читал, потому что мне их всегда дают на подпись как ответственному за периметр. В акте про Орлова ни слова. По документам объект после аварии был полностью эвакуирован. Официально там искать некого.

## Глава 5. Прости

Толич пустил нас переночевать в свою сторожку, маленький дощатый домик у самого забора с печкой-буржуйкой и двумя топчанами, и всю ночь я слушала, как потрескивают дрова, а с соседнего топчана доносится неровное, не спящее дыхание Гладкова. Под утро я поняла, что тоже не сплю, и что откладывать разговор дальше нет смысла.

— Константин, — сказала я в темноту. — Вы не спите?

— Нет.

Я нашарила в рюкзаке тетрадь, включила фонарик на телефоне и села на край его топчана, протянув ему открытую страницу.

— Я хотела показать это еще вчера у забора, но не успела, — сказала я. — Отец записал координаты, дозвонился до диспетчерской. Вот тут время, вот тут запись, что обещали выезд немедленно. А вот это внизу он написал позже. Не знаю, через сколько лет.

Он взял тетрадь осторожно, будто она могла рассыпаться, и долго смотрел на короткую строку внизу пустой страницы. Я видела, как двигается его кадык, как он несколько раз начинал читать заново, хотя строка была короткой и в повторном чтении не нуждалась.

«Орлов В. П. Прости».

— Он писал это не для меня, — сказал Гладков наконец, очень тихо. — Он писал это для себя. Или для Виктора. Но не для того, чтобы кто-то это прочитал.

— Наверное, — сказала я.

— Все эти годы я думал, что где-то там, в диспетчерской, в цепочке людей, через которых шел наш сигнал, кто-то отнесся к делу спустя рукава. Легче было злиться на безликую систему, чем представлять живого человека, который слушал нас через хрипящий динамик и не мог сделать ничего, кроме как крутить верньер и молиться, чтобы техника продержалась еще немного.

— Она не продержалась, — сказала я. — Час ушел, пока он дозванивался по резервной линии.

— Час ушел, потому что резервная линия сама была старой развалиной, а не потому что кто-то сидел сложа руки, — сказал Гладков. — Вероника, я двадцать лет работаю с этой техникой. Я знаю, что такое резервный канал шестидесятых годов в дождливую ночь. Час это еще повезло.

— Почему вы не показали сразу? — спросил он, не отрывая взгляда от страницы. — В первый же вечер, когда я приехал.

— Испугалась, — сказала я честно. — Испугалась, что вы услышите не то, что я хотела сказать, а то, что вам будет проще услышать: что кто-то виноват и этот кто-то мой отец. А потом испугалась еще сильнее, когда узнала, что вы сорвались в Северодольск один, никого не предупредив. Показать вам эту строку по переписке, за сотни километров, казалось хуже, чем не показать вообще.

— А сейчас не страшно?

— Сейчас страшнее было бы промолчать, — сказала я.

Он вернул мне тетрадь и посмотрел на меня в свете фонарика телефона, и в этом взгляде было что-то новое, чего не было ни вчера у забора, ни в аппаратной в первую ночь.

— Спасибо, что показали, — сказал он. — Это меняет не все. Но кое-что меняет. Двенадцать лет я представлял себе безликого человека на другом конце линии. Теперь у него есть лицо, почерк и слово, которое он не решился произнести вслух, только написать спустя годы огрызком карандаша. С таким человеком, оказывается, гораздо труднее злиться.

— Он был хорошим радистом, — сказала я. — Мне так все говорят. Может, оттого и мучился больше других: хороший радист знает лучше остальных, сколько стоит одна минута задержки.

Мы сидели рядом, плечом к плечу, и я вдруг остро почувствовала, как холодно в сторожке, и как тепло от его плеча через два слоя одежды. Он не отодвинулся, я тоже. Никто из нас не произнес больше ни слова, но что-то между нами сдвинулось на сантиметр, не больше, ровно настолько, чтобы почувствовать сдвиг и не решиться назвать его вслух.

Утром Толич напоил нас чаем из закопченного чайника, сунул мне в рюкзак банку соленых грибов «в дорогу, раз уж была такая гостья», и вышел проводить нас до автобусной остановки, хотя идти было минут двадцать.

— Толич, а вы сами двадцать второго тут будете? — спросила я.

— А куда я денусь, — сказал он. — Мое дежурство. Приезжайте, если что, я вас на территорию пропущу без бумажек, раз уж вы теперь оба, считай, свои.

Дорога домой заняла те же пять часов, но прошла иначе, чем дорога туда. Первый час мы молчали, глядя каждый в свое окно, а потом, где-то на середине пути, он вдруг спросил:

— Вы правда три года подряд писали заявки на эту частоту?

— Три года, — сказала я. — Мне нужен был легальный радиолюбительский канал, а свободных почти не осталось. Восемьдесят семь и три казались логичным выбором: мертвая, никому не нужная. Забавно вспоминать теперь.

— А если бы дали? Если бы разрешили официально?

— Наверное, никогда бы не узнала про голос, — сказала я. — Официальный канал загружен обычным трафиком, никто не сидит там ночами, крутя верньер от скуки.

— Значит, три года отказов оказались не напрасны, — сказал он, и в его голосе впервые за всю поездку прозвучало что-то похожее на легкость.

Дальше разговор потек свободнее: про его работу, про то, что он объехал полстраны с этим чемоданом инструментов и нигде подолгу не задерживался; про мою учебу когда-то давно на радиста в областном техникуме, про то, что он не любит поезда, потому что в детстве укачивало, зато автобусы переносит нормально; про то, что я до сих пор не научилась печь пироги, хотя мать пыталась научить меня три лета подряд, и оба раза сдавалась раньше, чем я. Обычный разговор двух людей, которые не хотят, чтобы поездка заканчивалась, хотя оба знают, зачем едут обратно и что их ждет впереди.

На узле нас встретил Пал Палыч, посмотрел на нас обоих, на мою руку, которая, оказывается, так и осталась лежать рядом с рукой Гладкова на сиденье автобуса, хотя мы уже вышли, и ничего не сказал, только усмехнулся в усы.

Вечером Гладков остался: сказал, что хочет добить те самые сомнительные соединения в тракте, пока не забыл, где они. Я не спорила. Мы сидели в аппаратной, он паял, я записывала показания приборов, и все было почти как в самую первую ночь, только без того ужаса, что царил тогда, а с какой-то новой, осторожной обыденностью, которая мне нравилась больше, чем я готова была признать.

— Что будет двадцать второго, если вы попадете внутрь и ничего не найдете? — спросила я, глядя, как он выравнивает жалом паяльника каплю олова.

— Тогда хотя бы буду знать точно, — сказал он, не поднимая головы. — Двенадцать лет неопределенности хуже, чем один день окончательного ответа, каким бы он ни был.

— А если найдете?

Он на секунду замер, потом отложил паяльник.

— Тогда, наверное, наконец смогу поехать домой и не думать каждый год двадцать второго октября, что где-то в темноте под землей лежит человек, который взял с меня слово выучиться на гитаре.

— Вы поедете туда один, что бы ни случилось? Толич же сказал.

— Я поеду туда с комиссией, официально, — сказал он. — А что будет дальше, зависит от того, что скажут в акте про люк и про допуск внутрь. Я пока сам не знаю, Вероника, честно вам говорю.

Я хотела спросить еще что-то, но не успела: часы на стене показывали половину одиннадцатого, и в эту самую секунду шипение оборвалось.

Я так привыкла к этому звуку за семь месяцев, что сердце у меня екнуло не от испуга, а от узнавания, как узнаешь шаги знакомого человека в коридоре.

— Ника, — сказал голос.

Гладков замер с паяльником в руке.

— Слушай, — сказал голос, и в этот раз что-то в нем было не так. Не интонация, а сама текстура звука: слабее, чем обычно, будто радиостанцию накрыло облаком помех, хотя индикатор поля, как всегда, стоял на нуле.

— Возле старой вышки. В четверг. Не подходи к...

Голос оборвался на середине слова, и вместо него пошло обычное, ровное шипение эфира, как будто кто-то резко отпустил кнопку передачи. Я ждала продолжения минуту, две, пять. Ничего не было.

— Что это было? — спросил Гладков, положив паяльник на подставку.

— Не знаю, — сказала я, и голос у меня дрожал сильнее, чем я хотела показать. — За семь месяцев он ни разу не обрывался на середине фразы. Ни разу.

Мы оба смотрели на приемник, на застывшую в тишине стрелку индикатора, и я впервые за все это время подумала не «что он хочет сказать», а «что с ним самим происходит».

— Может, помеха, — сказал Гладков, хотя по голосу было слышно, что сам он в это не верит. — Атмосферная, случайная.

— За семь месяцев ни одной помехи. Ни разу треска, ни разу заикания. Ровный голос, ровное шипение до и после. А тут оборвался прямо на слове, будто у него выдернули провод из розетки.

— Или будто у него кончилось время, — сказал Гладков тихо.

Я включила магнитофон еще раз, хотя знала, что не успела нажать запись вовремя и на пленке ничего не будет, кроме последних секунд обычного шипения. Так и оказалось. Я все равно прослушала эти секунды три раза подряд, вслушиваясь в фон, ища там что-нибудь похожее на стук по трубе, но нашла только тишину, честную, без единого сигнала.

— Возле старой вышки, — повторила я вслух то немногое, что он успел сказать. — В четверг не подходи к чему-то.

— К вышке, наверное, — сказал Гладков. — К самой вышке и не подходи.

— Она стоит заброшенная лет двенадцать. Что там может случиться в четверг?

Он не ответил, потому что ответа не знал никто из нас, а гадать вслух в половине одиннадцатого ночи, глядя на замолчавший приемник, вдруг стало страшнее, чем гадать про Северодольск и приямок за сотни километров отсюда. То было далеко. Вышка стояла в трех километрах от узла, я видела ее из окна дежурки каждое утро.

## Глава 6. Табличка

В четверг я вышла из дома в семь утра, хотя дежурство у меня начиналось только в десять, и пошла не к узлу, а в другую сторону, к старой вышке, потому что все три дня после того оборванного предупреждения я не могла придумать никакого другого способа быть полезной, кроме как пойти и посмотреть своими глазами.

Вышка стояла на пустыре за старыми гаражами, три километра от узла, и с детства была для меня просто частью пейзажа: ржавая ферма высотой с девятиэтажку, накренившаяся после того, как антенну сняли, а растяжки частично обрезали, частично сами сгнили. Взрослые давно перестали обращать на нее внимание. Дети, наоборот, обращали внимание постоянно, потому что запретное всегда интереснее разрешенного.

Я сама лазила туда в школе, дважды, оба раза с приятелями, которых давно потеряла из виду, и оба раза отец, узнав, устраивал мне выволочку такую, что я неделю обходила пустырь стороной. Тогда я думала, что он просто боится обычной родительской смертью бояться. Теперь, шагая по той же тропинке двадцать лет спустя, я подозревала, что дело было не только в высоте и ржавых перекладинах. Вышка стояла на его личной карте опасных мест где-то рядом с самой частотой, которую он слушал по ночам.

Утро было холодное, трава под ногами еще не просохла от росы, и я шла быстро, почти бегом, хотя разумных причин торопиться у меня не было: обрывок предупреждения не называл ни часа, ни конкретной беды, только день недели и место. Я убеждала себя, что иду просто посмотреть, из чистого любопытства радиста, который двенадцать лет живет рядом с молчащей вышкой и ни разу толком ее не разглядывал.

Издалека я увидела на пустыре два велосипеда, брошенных в траву у самого основания фермы, и почувствовала, как у меня внутри что-то сжалось.

Я побежала.

У подножия вышки, там, где бетонное основание давно раскрошилось и торчала ржавая арматура, стояли двое мальчишек лет двенадцати. Один держал телефон, снимая, второй, повыше и посмелее, уже лез вверх по внешней ферме, цепляясь за перекладины, которые не выдерживали и половины веса взрослого человека уже лет пять.

— Слезай! — крикнула я на бегу.

Мальчишка на ферме от неожиданности вздрогнул, нога соскользнула с перекладины, и он на секунду повис на одних руках, прежде чем нащупать опору снова. Второй, с телефоном, попятился, будто испугался не за друга, а за себя.

— Ромка, слезай немедленно! — крикнула я, узнав его: сын тети Клавы, той самой, что не так давно догнала меня у почты и заступилась за меня перед тетей Валей.

— Да я тут сто раз лазил! — крикнул он сверху, но голос дрогнул.

— В этот раз слезай. Быстро.

Он полез вниз, медленнее, чем вверх, и я стояла внизу, задрав голову, чувствуя, как каждая секунда тянется бесконечно. Когда до земли оставалось метра два, перекладина, за которую он держался, с сухим хрустом переломилась пополам, и он рухнул вниз, но невысоко, я успела шагнуть ближе и хоть частично смягчить падение, приняв его на себя.

Мы оба упали в траву. Он отделался ссадиной на локте и испугом. Я отделалась синяком на бедре и твердым намерением поговорить с его матерью.

— Вы что тут делаете вообще? — спросила я, отдышавшись.

— Да ничего, — сказал Ромка, потирая локоть. — Спорили, кто выше долезет. Леха говорил, я не долезу до второй площадки.

Второй мальчишка, Леха, стоял в стороне, все еще держа телефон, и вид у него был такой, будто он вот-вот заплачет.

— Слушайте меня внимательно, — сказала я, стараясь говорить твердо, но не срываясь на крик. — Эта вышка не просто старая. Она гнилая насквозь, и сегодня чуть не сложилась, как карточный домик. В следующий раз тут может не быть рядом взрослого, чтобы поймать.

— А откуда вы знали, что мы тут будем? — спросил Ромка неожиданно серьезно.

Я не нашлась, что ответить сразу, и он, кажется, принял мое молчание за укор, потому что торопливо добавил:

— Мама говорит, вы всегда все знаете заранее. Про маршрутку тогда.

— Не всегда, — сказала я. — Иногда только кусками. Сегодня знала только «не подходи к вышке в четверг», без объяснений, и до последней секунды сама не понимала, кому это предназначалось.

Он посмотрел на меня странно, будто взрослый, признавшийся, что тоже боится, был для него новостью почище любого падения с фермы.

— А если бы вы не пришли? — спросил он тихо.

Я не стала врать двенадцатилетнему мальчику, который час назад чуть не разбился насмерть.

— Тогда, наверное, ты бы сейчас лежал в больнице, а я бы всю жизнь думала, что не разобралась вовремя, — сказала я. — Так что в следующий раз, если услышишь от кого-то, что я говорю тебе странную вещь без объяснений, просто послушайся. Объяснения потом появятся сами, а вот вторую перекладину, если она сломается на высоте, никто тебе обратно не приделает.

Леха, наконец, подал голос.

— Простите, теть Ника, — пробормотал он. — Мы больше не будем.

— Будете, — сказала я устало. — Не сюда, так куда-нибудь еще. Просто в следующий раз думайте головой, а не спором, кто выше долезет.

Я отправила мальчишек домой, проследив глазами, пока велосипеды не скрылись за гаражами, и только тогда позволила себе сесть прямо на траву у основания вышки, чувствуя, как трясутся руки уже задним числом, как это всегда бывает после того, как опасность миновала, а не во время нее.

Именно тогда, сидя в траве, я заметила у самого основания, полузасыпанную землей, ржавую металлическую табличку, привинченную когда-то к нижней балке фермы четырьмя болтами, два из которых уже сгнили насквозь. Я отковыряла ее руками, счистила землю рукавом куртки, и под слоем ржавчины проступили выбитые в металле буквы.

«Сеть радиорелейной связи "Маяк-Север". Узел № 07».

А ниже, более мелким шрифтом, почти стершимся: список смежных узлов сети, номера, названия населенных пунктов. Я вела пальцем по строчкам, пока не нашла нужную.

«Узел № 12. Северодольск (объект)».

Сеть связывала не два случайных места, а целую цепочку, растянутую на сотни километров, и в этой цепочке наш узел и объект под Северодольском стояли не рядом, а через несколько ступеней друг от друга, соединенные ретрансляторами, каждый из которых мог оказаться слабым звеном в ту дождливую ночь двенадцать лет назад.

Я сфотографировала табличку со всех сторон, аккуратно завернула ее в куртку и понесла с собой, как будто это была улика, которую нельзя оставлять на месте преступления, хотя никакого преступления, строго говоря, тут не было, разве что то, что двенадцать лет никто не удосужился объяснить простую вещь: одна и та же старая, гниющая сеть держала на себе слишком многое, чтобы однажды не подвести.

Я стояла у покосившейся фермы, держа в руках кусок ржавого железа, который еще утром был для меня просто фоном привычного пейзажа, и думала о том, что сеть, оказывается, никогда не была абстракцией из чужого прошлого. Она была вот этой самой землей под ногами, этими самыми перекладинами, за которые двадцать минут назад держался живой мальчишка. Все, что случилось двенадцать лет назад в Северодольске, тянулось сюда буквально, проводами и болтами, а не только совпадением дат.

По дороге домой я позвонила Пал Палычу и рассказала про мальчишек и про табличку. Он долго молчал, потом сказал только одно:

— Список узлов сохрани обязательно. Если сеть действительно связывала пятнадцать точек, а не две, значит, комиссия по демонтажу должна знать про все пятнадцать, а не только про наши две. Может, где-то там, на других узлах, тоже кто-то до сих пор ждет ответа.

Эта мысль не приходила мне в голову раньше, и от нее стало почему-то еще тревожнее, чем от самого падения Ромки: если сеть была живой все эти годы, если голос действительно как-то держался на остатках этой старой инфраструктуры, то Северодольск и наш узел могли быть вовсе не единственными местами, где кто-то однажды услышит в тишине эфира свое имя.

По дороге к узлу я позвонила Гладкову.

— Нашла табличку у вышки, — сказала я вместо приветствия. — Наш узел там значится под седьмым номером. Северодольск под двенадцатым.

Он долго молчал в трубке.

— Двенадцатым, — повторил он наконец странным голосом. — Знаете, что странно, Вероника? Мне вчера пришло письмо из комиссии. Демонтаж нашей вышки, той самой, у гаражей, назначили на конец ноября. Официально, планово, никак не связано с Северодольском.

— И что тут странного?

— То, что нумерация узлов в этих списках всегда шла по порядку постройки сети, — сказал он. — Если наш узел седьмой, а Северодольск двенадцатый, значит, они не просто соседи по карте. Они звенья одной цепи, построенной в одно время, одними и теми же руками. И обе эти цепи начали рваться в одну и ту же ночь двенадцать лет назад. Просто наша рвалась медленно, кусок за куском, а Северодольск оборвался сразу.

— А остальные узлы? Их же должно быть больше двенадцати, если это целая сеть.

— Список на табличке заканчивается на пятнадцатом, — сказала я. — Могу прислать фото, посмотрите сами, вдруг узнаете какие-то названия.

— Пришлите, — сказал он, и я услышала в трубке шум машин: он был где-то на улице, в области, среди обычной городской жизни, которая, судя по голосу, казалась ему сейчас чужой декорацией. — Знаете, о чем я подумал, пока вы рассказывали про мальчишку на ферме?

— О чем?

— О том, что голос ошибся адресом, но не ошибся по сути, — сказал он. — Предупреждение было не про вышку саму по себе. Оно было про то, что рядом с этой вышкой в четверг кто-то мог погибнуть, а вы оказались единственным человеком, который вообще способен об этом узнать заранее. Может, дело не в месте и не в дате. Может, дело всегда только в одном: кто-то должен успеть.

Я не сразу нашлась с ответом, потому что мысль была слишком похожа на ту, что вертелась у меня в голове весь обратный путь, только он произнес ее раньше и точнее, чем я сама сумела бы.

— Тогда мне нужно быть готовой успевать чаще, — сказала я. — А не только слушать.

— Тогда, может, мне стоит вернуться раньше, чем я планировал, — сказал он.

## Глава 7. Заявление

Гладков приехал в субботу, на три дня раньше, чем собирался, с тем же чемоданом инструментов и папкой бумаг под мышкой, которой у него раньше не было.

Я увидела его в окно, когда он шел от автобусной остановки, и вышла навстречу прямо в тапках, забыв переобуться, хотя на улице подмораживало.

— Вы же говорили, во вторник, — сказала я.

— Говорил, — согласился он, останавливаясь напротив меня. — Потом решил, что три лишних дня в области ничего не изменят, а тут, кажется, происходит больше важного.

Он поставил чемодан на ступеньку, будто освобождая руки специально, и я вдруг заметила, что он побрился, впервые за все эти недели гладко, без той двухдневной щетины, с которой ходил постоянно, будто бритье было мелочью, недостойной внимания в свете более серьезных вещей. Сегодня, видимо, что-то в списке серьезных вещей поменялось местами.

Мы стояли на крыльце друг напротив друга, и в этот раз пауза между нами не была неловкой, а была той самой, в которой оба знают, что сейчас что-то случится, и оба не торопят это специально, чтобы продлить ожидание еще на секунду.

Он шагнул первым. Я не отстранилась.

Поцелуй вышел коротким, немного неловким от холода и от того, что оба слишком долго к нему шли, но настоящим, и когда он отстранился, у него было такое лицо, будто он сам удивился, что решился.

— Простите, если это было...

— Не было, — сказала я. — В смысле, было. Хорошо было.

Он улыбнулся, впервые за все время нашего знакомства по-настоящему, не той усталой, вежливой полуулыбкой, с которой ходил все эти недели, а широко, почти по-мальчишески, и от этой улыбки у меня самой стало теплее, чем от чая, который я тут же поставила кипятить.

За чаем он выложил на стол папку.

— Что это? — спросила я.

— Заявление в комиссию по демонтажу, — сказал он. — Я написал его в автобусе, от руки, потом перепечатал на почте в области. Прошу включить в протокол работ двадцать второго октября пункт о поисково-спасательных мероприятиях внутри приямка, с привлечением специалиста по подводным работам. К заявлению приложил копию страницы из журнала вашего отца и показания Толича как ответственного за периметр.

— Думаете, подействует?

— Не знаю, — честно сказал он. — Двенадцать лет назад это не подействовало, потому что вопрос решался второпях, в разгар другой чрезвычайной ситуации на объекте. Сейчас времени больше, и на руках есть документ, а не просто слова уставшего свидетеля. Но комиссии бывают разные.

Я взяла листок, прочитала заявление от начала до конца. Он писал сухим, официальным языком, каким пишутся все подобные бумаги, но за этим языком было слышно то же самое, что он рассказывал у забора в Северодольске: человек, который двенадцать лет ждал разрешения сделать то, что должен был сделать сразу.

«В связи с вновь открывшимися обстоятельствами, а именно записью в вахтенном журнале узла связи и показаниями ответственного за периметр объекта, прошу рассмотреть возможность включения в план работ 22 октября поисковых мероприятий с привлечением квалифицированного специалиста. Готов оказать содействие лично, обладая полным знанием конструкции объекта».

— Звучит суховато для того, что там на самом деле происходит, — сказала я, дочитав.

— Так и должно звучать, — сказал он. — Комиссии не отвечают на горе. Комиссии отвечают на правильно оформленные документы. Я двадцать лет пишу такие бумаги и знаю, что чем меньше в них чувства, тем больше шансов, что их прочитают до конца, а не отложат в сторону после первого же абзаца.

Я показала заявление Пал Палычу, который зашел вечером за квитанциями, и он, прочитав, кивнул одобрительно.

— Грамотно составлено, — сказал он. — Я бы от себя еще приложил справку с узла, что оборудование действительно принадлежало сети «Маяк-Север», для веса. Могу подготовить завтра же.

— Пал Палыч, — сказала я. — Вы нас удивляете постоянно с этой историей.

— Тридцать один год на одном месте, Ника, — сказал он, пожимая плечами. — Кое-чему за это время учишься, даже если делаешь вид, что не замечаешь.

— А если откажут?

Он долго молчал, глядя в чашку с чаем, который так и не начал пить.

— Тогда я все равно пойду туда двадцать второго, — сказал он тихо. — С комиссией или без нее. Я не могу второй раз уехать оттуда, зная, что мог что-то сделать и не сделал.

— Константин, — сказала я. — Вы понимаете, что это ровно то, о чем предупреждал голос? Не заявление, не переговоры с комиссией. Именно это: вы, один, внутри нестабильной конструкции.

— Понимаю, — сказал он. — И все равно скажу вам то же самое, что уже говорил Толичу: я двадцать лет знаю план этого приямка наизусть. Я единственный, кто способен спуститься туда и не заблудиться в темноте с первой же минуты. Если комиссия одобрит поиски, но не сможет обеспечить нужного специалиста вовремя, а такое с бюрократией бывает сплошь и рядом, я не собираюсь стоять наверху и смотреть, как открывшееся окно снова закрывается.

Я хотела спорить, хотела сказать, что это неправильно, что двенадцать лет вины не отменяют того, что человек имеет право на собственную жизнь, но вместо этого сказала совсем другое, потому что вдруг поняла: спорить с этим бессмысленно, можно только договориться о правилах.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда, если вы все равно пойдете, я не хочу узнавать об этом по телефону из области. Я хочу быть там. На связи. Наверху, с рацией, а не в трех сотнях километров отсюда, слушая частоту, которая может замолчать прямо посреди фразы, как это уже было.

Он посмотрел на меня долго, оценивающе, будто прикидывал, насколько это разумное решение, и в итоге, видимо, решил, что спорить с моей логикой так же бессмысленно, как мне спорить с его.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда мы едем вместе.

Мы отправили заявление в тот же вечер, заказным письмом с уведомлением. На конверте я написала обратный адрес узла, свой собственный, впервые за долгое время подписавшись не просто «радист Мазурова В. С.», а полным именем, будто хотела, чтобы комиссия знала: за этим заявлением стоит не безликая должность, а живой человек с историей.

На почте, кроме тети Вали, никого не было, и она, увидев меня в компании Гладкова, впервые за много месяцев не отвела глаза сразу, а посмотрела на конверт в моих руках дольше, чем требовалось для оформления квитанции.

— Заказное, с уведомлением, — сказала я. — В область, в комиссию.

Она приняла конверт, взвесила его на весах, выписала квитанцию, и, протягивая ее мне, вдруг спросила, глядя все же куда-то поверх моего плеча, но уже не в пустоту, а как будто специально стараясь смотреть рядом, а не мимо:

— Это про ту историю с частотой? Люди в городе болтают.

— Про нее, — сказала я, не вдаваясь в подробности.

— Хм, — сказала тетя Валя, и в этом коротком звуке было что-то, чего я не слышала от нее целый год: не страх, а что-то похожее на любопытство. — Ладно. Удачи с комиссией.

Это было первое обращение напрямую ко мне за одиннадцать месяцев, и, выходя из почты, я поймала себя на том, что улыбаюсь глупее, чем того заслуживала простая фраза про удачу.

Вечером, когда конверт уже уехал с почтовым грузовиком, Гладков остался ужинать. Я пожарила картошку на плитке в дежурке, за неимением нормальной кухни, и мы ели прямо со сковородки, по-походному, и почти не говорили про Северодольск, про сеть, про голос.

— Расскажите про детство, — попросила я. — Хоть что-то не про приямки и не про частоты.

— Область, окраина, дом с печкой, — сказал он. — Отец слесарь, мать в библиотеке работала. Я в детстве все время что-то разбирал: будильники, радиоприемники, один раз разобрал мамину швейную машинку и не смог собрать обратно, три недели она шила вручную, пока я доставал детали по знакомым.

— И как вы после этого стали инженером, а не были биты насмерть?

— Мать сказала, что раз я все равно все разбираю, пусть хотя бы научусь собирать, — сказал он, усмехнувшись. — Отдала в технический кружок. Дальше как-то само покатилось.

— А сейчас? После этой командировки. Куда покатится?

Он отложил вилку и посмотрел на меня внимательно, будто вопрос был серьезнее, чем прозвучал.

— Если честно, я всерьез думаю попроситься на постоянную работу в ваш регион, — сказал он. — Обслуживание сети тут в любом случае понадобится, а после двадцать второго, что бы там ни случилось, мне, кажется, будет трудно снова уехать далеко. Тут, кажется, есть за что остаться.

Я не спросила, что именно он имеет в виду, потому что и так было понятно.

Спать он ушел в дежурку, а я еще долго сидела в аппаратной одна, слушая ровное, ничем не потревоженное шипение восемьдесят семь и три, и думала, что впервые за семь месяцев жду не предупреждения, а тишины. Обычной, доброй тишины, в которой никому не нужно бояться завтрашнего дня.

Я сидела, смотрела на неподвижную стрелку индикатора и думала, что за эти недели научилась бояться не самого голоса, а той секунды перед ним, в которую еще ничего не известно и все еще возможно. Может быть, отец в свое время боялся ровно того же самого, только один, без Гладкова рядом, без табличек и заявлений, без единой души, с которой можно было бы разделить эту секунду ожидания.

Тишина продержалась ровно до часу ночи.

## Глава 8. Раньше срока

Шипение оборвалось так тихо, что я чуть не пропустила момент: не резким обрывом, как обычно, а почти незаметным затуханием, будто кто-то медленно выкручивал громкость на убыль. Гладков, который дремал на соседнем стуле, открыл глаза одновременно со мной, будто разбудила его не я, а сама тишина.

— Ника, — сказал голос, и в этот раз он был совсем слабым, на самой границе слышимости, так что мне пришлось податься вперед, чтобы разобрать слова.

Пауза. Долгая, дольше обычного.

— Не успеваю. Вышку сносят не в ноябре. В понедельник.

Еще пауза, будто ему стоило больших усилий произнести каждое следующее слово.

— Забери то, что твое. До понедельника.

Шипение вернулось, но какое-то другое, будто более тонкое, менее плотное, чем обычно, как звук, доносящийся уже не из соседней комнаты, а издалека, через две стены.

Я включила запись заново, хотя знала почти наверняка, что толку не будет: индикатор поля молчал, как молчал всегда, и магнитофон, скорее всего, зафиксировал ту же тишину, что фиксировал раньше на пленке между словами. Пальцы у меня слегка дрожали, когда я перематывала кассету, и не от страха, а от того особого волнения, которое возникает, когда чувствуешь: тебе только что доверили что-то на пределе возможностей того, кто это сказал.

— В понедельник, — повторила я вслух. — Сегодня четверг. У нас три дня.

— «То, что твое», — повторил Гладков. — Что это может быть?

— Не знаю. Табличку я уже забрала. Может, там есть что-то еще.

Он встал, потянулся, посмотрел на часы: два часа ночи.

— Утром едем, — сказал он. — Не будем ждать до последнего дня, мало ли что там на самом деле происходит с этим сносом.

Я не спала остаток ночи, сидела за столом с тетрадью отца, перечитывая ее уже, наверное, в пятый раз, ища между строк хоть какой-то намек на то, что еще могло остаться у вышки. Гладков сидел напротив, листая свою собственную папку с копиями старых схем сети, которые успел получить от бывшего начальника, и время от времени мы обменивались находками через стол, как два человека, играющие в игру, правил которой толком не знает никто из нас.

В записях за годы после аварии, среди коротких пометок «87.3, слушал, тихо», один раз, всего один, встретилась строчка подлиннее: «Забрал со станции релейный блок Р-14, списан по акту, оставил у себя, техническая ценность нулевая». Дата стояла через год после аварии.

Утром я показала эту запись Пал Палычу.

— Р-14, — сказал он, прочитав. — Помню такие блоки, стояли в цепи как раз на промежуточных ретрансляторах вроде нашей вышки. Списывали их пачками, когда сеть начали сворачивать. Странно, что твой отец забрал именно этот, а не любой другой.

— А куда обычно девали списанные блоки?

— По инструкции полагалось сдавать на металлолом, — сказал Пал Палыч. — На деле половина расходилась по гаражам местных умельцев, а половина так и валялась на объектах, никому не мешая. Проверить, что твой отец сделал с конкретно этим блоком, спустя столько лет вряд ли получится. Разве что вышка сама подскажет.

— Может, потому что он был как раз с той самой вышки, — сказала я. — Может, отец знал что-то про этот конкретный блок, чего не знали остальные, кто списывал технику пачками.

— Может быть, — согласился Пал Палыч. — А может, просто пожалел железку. С радистами вашей породы такое бывает: жалко выбрасывать то, что еще может ожить в чужих руках.

Мы с Гладковым поехали к вышке в девять утра, взяв с собой лом, две отвертки и рюкзак под находки. Утро выдалось ясное, холодное, трава на пустыре побелела от первого настоящего инея, и наши шаги хрустели громко, неуместно громко для места, которое я привыкла считать заброшенным и тихим.

У основания фермы, там, где раньше была та самая табличка, теперь торчала свежевбитая табличка другого рода: желтая, пластиковая, с надписью «Демонтаж, посторонним не приближаться» и датой, от руки дописанной поверх типографского текста: понедельник.

— Значит, правда раньше, — сказал Гладков, разглядывая табличку. — Кто-то в комиссии, видимо, ускорил график, а нас уведомить забыли, или письмо еще идет.

— Или голос узнал об этом раньше, чем письмо успело дойти, — сказала я.

Он посмотрел на меня, ничего не ответил, но по лицу было видно, что мысль его не удивила так сильно, как удивила бы месяц назад.

Мы обошли основание фермы кругом, светя фонариками в щели бетонного постамента, и в самом дальнем углу, там, где растяжка когда-то крепилась к небольшому техническому колодцу, Гладков нашел проржавевшую металлическую дверцу, полузасыпанную землей и палой листвой.

— Тут что-то есть, — сказал он, расчищая землю руками.

За дверцей, в тесной каменной нише, стоял покрытый ржавчиной металлический шкаф размером с холодильник, с распределительной панелью на дверце и рядом разъемов, часть из которых давно потеряла форму от коррозии. На боковой стенке, там, где сохранилась краска, читалось выведенное трафаретом «Р-14, узел 07».

— Тот самый блок, — сказала я, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание. — Отец писал, что забрал его себе. Значит, это либо другой такой же, либо он вернул его обратно на место через какое-то время.

Мне вдруг представилось, как он приходит сюда, к этой самой нише, годами, в любую погоду, один, с сумкой инструментов, тайком от всех, включая меня, и делает то немногое, что было в его силах: поддерживает жизнь в куске железа, который официально давно списан и никому не нужен. Никакой награды за это не полагалось. Никто бы даже не узнал, если бы он однажды перестал приходить.

Гладков присел на корточки перед шкафом, открыл переднюю панель, посветил внутрь фонариком.

— Плата цела, — сказал он удивленно. — Странно, для такой сырости она должна была сгнить давно. Кто-то ее обрабатывал, покрывал лаком, причем не один раз, а регулярно, судя по слоям.

— Отец, — сказала я. — Он ездил сюда все эти годы. Не просто слушал частоту дома. Он еще и сюда приезжал, поддерживать эту штуку живой.

Мы стояли перед раскрытым шкафом, среди ржавых внутренностей старой сети, и я вдруг поняла, что вся эта история никогда не была историей одного человека и одной ночи. Она была многолетним, упрямым, никому не видимым трудом моего отца, который решил, что если однажды кто-то снова закричит в темноте, канал должен быть на месте, чтобы этот крик хотя бы кто-нибудь услышал.

— Заберем его целиком? — спросил Гладков.

— Заберем, — сказала я. — А что делать с остальным оборудованием на вышке, если снос в понедельник?

Он помолчал, оглядывая ржавую громаду фермы над нами, и в его голосе, когда он ответил, была та же самая упрямая решимость, что и у моего отца в записях многолетней давности.

— Остальное придется отпустить, — сказал он. — Но вот этот блок точно поедет с нами. И знаете что, Вероника? Я думаю, нам стоит его не просто сохранить, а собрать заново и проверить, работает ли он до сих пор. Потому что если он часть сети, а сеть еще жива хоть немного, нам, возможно, скоро понадобится каждый рабочий узел, который только можно найти.

Мы вынесли шкаф из ниши вдвоем, обвязав его найденным тут же обрывком троса, и погрузили в машину Пал Палыча, которую он одолжил на утро без единого вопроса. Всю дорогу назад блок молча ехал на заднем сиденье, прикрытый брезентом, будто мы везли не старое железо, а кого-то, кто нуждался в тишине и покое после долгого одиночества.

— Голос сказал, что не успевает, — сказала я, глядя на дорогу. — Вы понимаете это как «не успевает предупредить» или как-то иначе?

— Не знаю, — сказал Гладков. — Но, если честно, все больше склоняюсь к мысли, что дело не только в предупреждениях. Что-то там, на другом конце, тоже утекает вместе со сроками. Вместе с вышкой, с водохранилищем, со всем, что от той сети еще держится на плаву.

— То есть у нас не только двадцать второе октября. У нас еще и он сам, кем бы он ни был, тоже на счетчике.

— Похоже на то, — сказал Гладков, и в его голосе впервые прозвучало не только сострадание к прошлому, но и что-то похожее на страх за будущее, которого не было ни в аппаратной в ту первую ночь, ни у забора в Северодольске.

Вечером мы поставили блок Р-14 на верстак в аппаратной, и Гладков, разложив инструменты в ряд, начал разбирать панель заново, уже не второпях, а методично, проверяя каждую дорожку тестером. Я держала фонарик и подавала детали, и часа через два он подключил к шкафу временный кабель питания и щелкнул тумблером.

Панель ожила не сразу: сначала помигал единственный уцелевший индикатор, потом послышался тихий, но ровный гул трансформатора внутри, как будто старая вещь удивленно вспоминала, что умеет дышать.

— Работает, — сказал Гладков, не веря собственным словам. — Через двенадцать лет простоя и десятки лет коррозии эта штука работает.

Он поднес щуп к контрольному разъему, вывел сигнал на наш стационарный приемник, и в динамике на секунду, прежде чем снова осесть в обычное шипение, отчетливо простучало: тук, тук, тук-тук, пауза, тук.

Мы оба замерли, не дыша, глядя на притихший динамик, будто он мог повторить это еще раз, если мы будем достаточно тихими и достаточно терпеливыми. Динамик молчал. Но три-один-три, код, придуманный в затопленном приямке двенадцать лет назад, теперь жил не только в старой магнитофонной записи. Он только что прозвучал в живой, работающей цепи, которую все эти годы, вплоть до самой смерти, тайком поддерживал мой отец.

## Глава 9. Ответ комиссии

Письмо пришло в понедельник, тем же днем, когда бульдозеры сровняли с землей то, что осталось от вышки.

Я слышала их с самого утра, глухой гул моторов доносился даже до узла, и около полудня не выдержала, дошла до пустыря посмотреть. Фермы уже не было: там, где еще неделю назад стояла ржавая громада, теперь лежала груда искореженного металла, а рабочие в оранжевых жилетах грузили обломки в самосвал. Ниша с блоком Р-14, к счастью, оказалась под завалом с другой стороны, там, куда техника еще не добралась, и я порадовалась, что мы забрали блок заранее, а не оставили на потом.

Странное чувство: смотреть, как исчезает вещь, мимо которой ты проходила всю жизнь, не замечая, и понимать, что теперь эта вещь будет существовать только в памяти и на нескольких фотографиях в телефоне.

Домой я вернулась к обеду, и тетя Валя, против обычного, сама принесла конверт на узел, не дожидаясь, пока я зайду за почтой.

— Из области, срочное, — сказала она, протягивая мне плотный казенный конверт. — Решила, лучше сама занесу, чем ты еще день проходишь мимо ящика.

Она постояла секунду, будто хотела сказать что-то еще, потом все-таки решилась.

— Ты, если что, поосторожнее там, куда собираешься, — сказала она. — Люди болтают всякое, но я вижу, что ты не выдумываешь. Просто береги себя.

Я не нашлась сразу, что ответить: за одиннадцать месяцев это были едва ли не самые теплые слова, которые я от нее слышала.

— Спасибо, тетя Валя, — сказала я наконец. — Правда, спасибо.

Она кивнула и пошла обратно к своему велосипеду, прислоненному у крыльца, а я еще долго смотрела ей вслед, чувствуя, что одна маленькая трещина в моей и без того негустой городской жизни, кажется, наконец начала затягиваться.

Мы с Гладковым вскрыли конверт вместе, за столом в аппаратной, и я читала вслух, потому что у него от волнения, кажется, сводило руки настолько, что держать листок ровно не получалось.

«По результатам рассмотрения заявления Мазуровой В. С. и Гладкова К. И. комиссия постановила: включить в план работ на объекте от 22 октября пункт о проведении поисковых мероприятий. Обеспечение специалистом по подводным работам возлагается на подрядную организацию, срок готовности специалиста уточняется дополнительно».

— «Уточняется дополнительно», — повторил Гладков с горькой усмешкой. — Знаю я эти формулировки. Это значит, что специалиста либо найдут в последний момент, либо не найдут вовсе, а нам просто вежливо откажут постфактум, когда уже поздно будет спорить.

— Но пункт включили, — сказала я. — Формально это шанс.

— Формально да, — согласился он. — А по факту у нас по-прежнему только один человек, который точно знает планировку приямка. И это не подрядчик из области.

Мы сидели над письмом долго, взвешивая каждое слово, и чем дольше сидели, тем яснее становилось, что бумага дала нам не решение, а всего лишь официальное прикрытие для того, что Гладков и так собирался сделать.

— Восемнадцатое сегодня, — сказал он, взглянув на календарь на стене. — Двадцатого выезжаем с Пал Палычем, двадцать первого будем на месте, двадцать второго все решится. Четыре дня.

— Четыре дня, — повторила я, и цифра вдруг показалась одновременно огромной и ничтожно маленькой: слишком долго ждать и слишком мало, чтобы успеть подготовиться ко всему, что может пойти не так.

Вечером, когда стемнело, Пал Палыч зашел проведать, как продвигается сборка блока Р-14, и, услышав про письмо, покачал головой.

— Знакомая песня, — сказал он. — Комиссии любят писать «уточняется дополнительно» вместо того, чтобы сказать прямо «денег нет» или «специалиста нет». Тридцать один год смотрю, как это работает.

— Значит, рассчитывать нам не на кого, кроме себя, — сказала я, и в этих словах было больше правды, чем мне хотелось бы признавать вслух: за все эти месяцы, начиная с первой ночи в аппаратной, мы с Гладковым так и не научились по-настоящему полагаться на систему, которая должна была защищать людей вроде Орлова, вроде отца, вроде нас самих.

— Значит, так, — сказал Пал Палыч, и, помолчав, добавил: — Я, кстати, договорился насчет машины. Довезу вас до Северодольска сам, двадцатого, чтобы у вас был день в запасе на месте, а не только сутки прямо перед делом. Толич обещал пустить переночевать, если что.

Я посмотрела на него с благодарностью, которую было трудно выразить словами, и он, поймав мой взгляд, только отмахнулся, как всегда делал, когда не хотел, чтобы его благодарили за что-то, что считал само собой разумеющимся.

Дни до отъезда потянулись странно, одновременно медленно и слишком быстро: медленно тянулись вечера, когда мы с Гладковым проверяли снаряжение, а слишком быстро пролетали дни, потому что каждое утро на календаре оказывалось на одну черную клетку ближе к двадцать второму, чем накануне.

В среду вечером он разложил на столе гидрокостюм, который раздобыл через старых знакомых, тросы, два мощных фонаря и моток кабеля.

— Костюм не мой размер, но подойдет, — сказал он, натягивая рукав для проверки шва. — Специалиста комиссия так и не подтвердила, звонил сегодня, сказали то же самое: уточняется. Значит, если понадобится, буду сам.

— Вы двенадцать лет не занимались водолазными работами, — сказала я. — Даже если план приямка вы помните наизусть, тело за эти годы не помолодело.

— Я в курсе, Вероника, — сказал он, и в его голосе не было раздражения, только усталая честность. — Именно поэтому мне и нужен человек наверху, который не растеряется, если что-то пойдет не так. Толич будет на площадке. Вы будете на связи. Я справлюсь с остальным.

— А если не справитесь?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, прежде чем ответить.

— Тогда хотя бы буду не один, как двенадцать лет назад, — сказал он тихо. — Уже одно это меняет расклад.

Блок Р-14, полностью собранный, занял место на отдельной полке в аппаратной, подключенный параллельно к основному приемному тракту. С того первого вечера он больше не издавал ничего, кроме обычного шипения, и я иногда ловила себя на том, что смотрю на него дольше, чем на остальную аппаратуру, будто ждала, что он снова заговорит.

За два дня до отъезда я решила взять блок с собой.

— Зачем? — спросил Гладков, увидев, как я упаковываю его в старый рюкзак вместе с проводами и аккумулятором. — Мы едем работать с приямком, а не с частотой.

— Затем, что если голос как-то держится на этой сети, — сказала я, — а Северодольск, по табличке, узел номер двенадцать, значит, там, на месте, у него, возможно, будет сил сказать больше, чем через сотни километров ретрансляторов. Я хочу, чтобы у нас была связь на самой площадке, не зависящая от телефонной сети, которая там едва ловит.

Он посмотрел на рюкзак, потом на меня, и медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Берем. Заодно проверим, права ли ваша догадка.

— И еще одно, — сказала я. — Если что-то пойдет не так на площадке, я не хочу зависеть от одной-единственной рации. Пусть у нас будет и обычная связь, и эта, через сеть. Чем больше путей достучаться друг до друга, тем лучше.

— Вы рассуждаете, как отец, который двенадцать лет назад учил меня резервировать каждый канал, — сказал Гладков с грустной улыбкой. — Может, вы просто пошли в него больше, чем сами думаете.

Эти слова, сказанные вроде бы легко, остались во мне до самого вечера, и я то и дело возвращалась к ним, пока собирала рюкзак: аптечка, теплые вещи, запасные батарейки, тетрадь отца, завернутая в целлофан от сырости, и, отдельно, в жестяной банке из-под чая, та самая ржавая табличка с узла номер семь, которую я решила взять с собой, сама не зная зачем, разве что для того, чтобы Толич мог увидеть ее своими глазами.

В ночь перед отъездом мне не спалось. Я сидела в аппаратной одна, дежурила формально, хотя дежурить было не для кого: узел готовился к нашему трехдневному отсутствию, Пал Палыч уже договорился с соседним узлом на подмену. Восемьдесят семь и три молчали ровно, спокойно, без единого намека на то, что ждет нас через два дня.

Пал Палыч заглянул перед уходом, посмотрел на разложенные по столу карты, схемы, документы, и как-то непривычно серьезно положил руку мне на плечо.

— Ника, — сказал он. — Я тебя тридцать один год знаю только в этих стенах. Радист, дочь радиста, немного нелюдимая, немного упрямая. Впервые вижу, чтобы ты собиралась ехать куда-то не по заявке, не по инструкции, а просто потому что должна.

— Страшно, — призналась я.

— Оно и должно быть страшно, — сказал он. — Не страшно бывает только тем, кто ничего не собирается делать. Ты позвони, как доберетесь. В любое время, не стесняйся.

— Позвоню, Пал Палыч. Спасибо вам. За все, что вы для нас сделали.

— Обычная работа, — сказал он, отмахнувшись, как всегда, и все же на пороге задержался и добавил: — Отец бы тобой гордился. Я мало кого встречал, кто бы довел его дело до конца так, как ты сейчас доводишь.

Он ушел, а я еще долго сидела в тишине, чувствуя, как его слова оседают где-то внутри, тяжело и тепло одновременно.

Я достала блок Р-14 из рюкзака в последний раз, просто чтобы проверить контакты перед дорогой, и, включив его на секунду параллельно с основным трактом, услышала то, чего не слышала еще ни разу: два голоса одновременно, оба едва различимых сквозь шум, оба говорящих одно и то же слово, синхронно, будто оба канала сети, дальний и ближний, вдруг подключились к одному общему источнику.

«Успей».

## Глава 10. Двадцать первое

Дорога заняла те же пять часов, но теперь машина Пал Палыча была нагружена так, что рессоры скрипели на каждой яме: гидрокостюм, тросы, аккумуляторы, блок Р-14, завернутый в одеяла, продукты на три дня и аптечка размером с небольшой чемодан, которую Пал Палыч зачем-то настоял взять, «на всякий случай, мало ли».

Толич встретил нас у забора, как и в прошлый раз, только теперь при свете дня, и первое, что он сказал, оглядев огороженный периметр, было не приветствие, а тревога.

— Вода за неделю поднялась сантиметров на двадцать, — сказал он, ведя нас к сторожке. — Начали заполнять верхний бьеф, раньше, чем говорили. Я звонил в комиссию, спрашивал, не сдвинут ли сроки демонтажа, сказали, наоборот, торопятся, потому что паводковый сезон.

Гладков остановился как вкопанный.

— Двадцать второго еще будет доступ? — спросил он резко.

— Будет, но, если хотите знать мое мнение, лучше не тянуть до последней минуты, — сказал Толич. — Я утром спускался на разведку до верхнего яруса, дальше не полез, годы не те. Перемычка, о которой ты рассказывал, та самая, вторая, выглядит совсем плохо. Трещина по всей длине, вода сочится прямо сквозь бетон.

Мы разгрузили машину, попрощались с Пал Палычем, который наотрез отказался остаться на ночь, сославшись на дела на узле, хотя я видела, что ему тяжело нас оставлять одних в этом месте.

— Я бы остался, — сказал он, уже сидя за рулем, — но кто-то должен держать узел на связи с миром, пока вы тут держите связь с чем-то другим. Звони каждый час, Ника, слышишь? Каждый час, что бы ни происходило.

— Каждый час, — пообещала я.

Он уехал, подняв облако пыли на грунтовой дороге, и пообещал вернуться к самому утру двадцать второго, чтобы забрать нас обратно, что бы ни случилось.

Оставшуюся часть дня мы провели, обустраивая сторожку под временный штаб: разложили карту объекта, которую Гладков помнил почти наизусть, но все равно перерисовал заново на большом листе, отмечая известные обвалы, проверенные и непроверенные участки, предполагаемое место, где двенадцать лет назад в последний раз видели Орлова.

— Вот тут, — сказал он, ткнув карандашом в точку на схеме. — Мы стояли здесь, у выхода в технический колодец. Если его не сдвинуло течением за эти годы, искать нужно в радиусе десяти метров отсюда.

— А если сдвинуло?

— Тогда будем надеяться на удачу, — сказал он тихо. — Другого варианта у нас все равно нет.

Вечером, в сторожке, при свете керосиновой лампы, потому что электричество на объекте давно отключили, я достала блок Р-14 и подключила его к автомобильному аккумулятору, который мы привезли специально для этого.

— Думаете, тут он заговорит сильнее? — спросил Гладков, глядя, как загорается единственный уцелевший индикатор.

— Надеюсь, — сказала я. — Мы теперь буквально на узле номер двенадцать. Если сеть вообще что-то значит, то ближе к источнику быть уже некуда.

Толич присел рядом, с интересом разглядывая старый шкаф.

— Такую рухлядь я в последний раз видел молодым парнем, — сказал он. — Не думал, что доживу до того дня, когда снова услышу, как она гудит.

Толич, сославшись на обход периметра, оставил нас вдвоем на полчаса, и в этой тишине, впервые за очень долгое время, у нас нашлось время просто посидеть рядом, не обсуждая ни план, ни карту, ни завтрашний день.

— Что бы ни случилось завтра, — сказал Гладков тихо, — спасибо, что вы поехали. Я двенадцать лет носил это один, и, если честно, уже не помню, каково это, когда рядом есть кто-то, кому не нужно объяснять, почему это так важно.

— Мне не нужно, — сказала я. — Я и сама теперь ношу часть этого. Отец позаботился.

Он взял мою руку, переплел пальцы с моими, и мы сидели так, пока Толич не вернулся, топая по промерзшей земле у крыльца, и мы синхронно, без единого слова, отпустили руки друг друга, будто оба чувствовали: то, что между нами, пока принадлежит только нам двоим.

Мы просидели в молчании почти час, слушая ровное шипение из двух динамиков сразу, основного приемника и блока, и я уже начала думать, что ничего не произойдет, что близость к объекту ничего не меняет, когда шипение вдруг изменилось.

Не оборвалось, как обычно. А стало гуще, объемнее, будто в комнату вошел кто-то третий.

— Ника, — сказал голос, и на этот раз он звучал иначе, чем всегда: ближе, теплее, с легкой хрипотцой, которой не было ни на пленке, ни в прошлые разы.

Гладков напрягся всем телом.

— Это не совсем мой голос, — прошептал он мне. — Похоже, но не совсем.

— Слушайте, — сказал голос. — Оба слушайте, у меня немного времени, тут все... шатко.

Пауза, длиннее обычной, будто говорящему приходилось прилагать усилие для каждого следующего слова.

— Вторая перемычка не выдержит после одиннадцати. Вода пойдет с верхнего яруса, как только откроют затвор на плотине. Спускайся до одиннадцати. Выходи до одиннадцати. Не позже.

— Кто вы? — тихо спросила я, хотя знала, что ответа, скорее всего, не будет, потому что ни разу за все это время голос не отвечал на прямые вопросы.

Пауза. Долгая. А потом, впервые за девять месяцев, что-то изменилось.

— Скажи Косте, — сказал голос, и в этот раз имя, простое, домашнее, короткое, прозвучало так, будто произносивший его человек называл его так тысячу раз прежде, а не читал по бумажке. — Скажи, гитару я купил себе сам, в тот же год. Плохо играю. Но купил.

Гладков резко выдохнул, будто его ударили под дых, и его глаза, когда я посмотрела на него, были полны слез, которые он даже не пытался скрыть.

— Это только между нами двумя, — прошептал он. — Про гитару. Я никому не рассказывал, кроме вас, а вы никому не могли передать. Никто не мог это знать.

Шипение снова стало тоньше, и голос произнес последнее, тише всего остального:

— Одиннадцать. Помни.

И связь оборвалась, на этот раз мягко, без резкого щелчка, будто говорящий просто отпустил линию, исчерпав все силы, что у него оставались.

Мы сидели втроем в свете керосиновой лампы, и никто не решался заговорить первым. Толич снял шапку, хотя в сторожке было тепло, и держал ее в руках, глядя в пол.

— Двенадцать лет я был уверен, что этот участок просто несчастный, — сказал он наконец. — Не думал, что он еще и живой.

— Вы его знали? Орлова? — спросила я.

— Виделись пару раз, когда он приезжал сюда с проверками, — сказал Толич. — Веселый был мужик, шутил все время, даже когда начальство рядом стояло. Дочка у него, помню, тогда совсем маленькая была, он мне ее карточку показывал, гордился ужасно.

— Она жива? Дочка?

— Не знаю, — сказал Толич. — За двенадцать лет никто из родни на объект не приезжал. То ли не звали, то ли сами не захотели знать подробности. По-человечески я их понимаю: что толку возвращаться к месту, где уже двенадцать лет ничего не меняется, кроме того, что становится хуже.

Гладков поднял голову.

— Если мы найдем его завтра, — сказал он тихо, — я разыщу ее. Дочку. Она должна знать, что отец до последнего думал о ней, а не только о том, кто выживет, а кто нет.

Гладков вытер лицо тыльной стороной ладони и посмотрел на меня.

— Одиннадцать часов, — повторил он. — Вероника, у нас есть точное время. Впервые за все это время у нас есть точное время.

— И точное место, где рванет, — сказала я. — Вторая перемычка.

— Значит, план меняется, — сказал Гладков, и в его голосе, несмотря на слезы, минуту назад стоявшие в глазах, зазвучала прежняя, инженерная собранность. — Не пытаться успеть все за один заход. Заходить быстро, идти сразу к тому месту, где искать, и выходить, что бы мы там ни нашли, ровно в половине одиннадцатого, с запасом. Никаких повторных заходов.

— А если не найдете за это время? — спросила я.

— Тогда уходим ни с чем, — сказал он, и по тому, как тяжело дались ему эти слова, было понятно, чего они стоят. — Живым лучше выйти пустым, чем не выйти вовсе. Я двенадцать лет ждал этого шанса, но не собираюсь превращать его во вторую могилу.

Толич кивнул, все еще держа шапку в руках.

— Я подежурю у люка с лебедкой, — сказал он. — Если что, буду тянуть на себя раньше, чем ты скажешь. Договорились?

— Договорились, — сказал Гладков.

Мы просидели над картой еще час, размечая маршрут по минутам: спуск, проход до второй перемычки, поиск в отмеченном радиусе, обратный путь. У нас получалось чуть больше сорока минут в запасе, если все пойдет строго по плану и без задержек. Сорок минут казались одновременно щедрым запасом и до смешного маленьким числом для того, что предстояло сделать.

Я позвонила Пал Палычу, как обещала, коротко пересказала все, что произошло, и услышала в трубке долгое, тяжелое молчание.

— Ника, — сказал он наконец. — Я выеду затемно, буду у вас к семи утра. И, пожалуйста, дай слово, что ты сама вниз не полезешь, что бы ни случилось.

— Даю слово, — сказала я, хотя, произнося это, чувствовала, как внутри что-то сопротивляется собственному обещанию, тихо и упрямо, как течение подо льдом, которое не видно сверху, но не останавливается ни на секунду.

Я посмотрела на часы. До двадцать второго октября оставалось меньше двенадцати часов, а до одиннадцати утра, названного голосом как крайний срок, и того меньше. Спать в эту ночь, кажется, не собирался никто из нас троих.

## Глава 11. Спуск

Рассвет двадцать второго октября выдался ясным и морозным, с той особой октябрьской прозрачностью воздуха, когда видно каждую деталь за километр вперед. Мы не спали всю ночь: Гладков еще раз перерисовывал схему, Толич проверял трос и лебедку при свете фонаря, а я сидела у блока Р-14, слушая ровное шипение, которое так и не сказало больше ни слова после вчерашнего разговора про гитару.

Пал Палыч приехал в семь, как обещал, привез с собой термос, теплые вещи и лицо человека, который всю ночь не спал, хотя вслух в этом не признался.

— Ну как вы тут, — сказал он, обнимая меня коротко и крепко. — Держитесь?

— Держимся, — сказала я. — Голос назвал точное время. Одиннадцать часов.

— Тогда у нас есть план, — сказал Пал Палыч, и в его голосе прозвучала несвойственная ему решительность. — Я останусь наверху с вами, у второй рации. Три человека на связи лучше, чем два, особенно если что-то пойдет не так.

Я не стала спорить, хотя понимала, что он предлагает это не столько ради эффективности, сколько ради того, чтобы не оставлять меня один на один с ожиданием.

Гладков вышел из сторожки уже в теплом свитере, с картой, свернутой в трубку и заткнутой за пояс, и, увидев нас троих на крыльце, слегка улыбнулся, той самой мальчишеской улыбкой, которую я впервые увидела на нашем крыльце неделю назад.

— Штаб в полном составе, — сказал он. — Хорошо. Будет кому меня встретить наверху.

К половине девятого на объект прибыла машина комиссии: двое мужчин в спецовках, инженер по технике безопасности с папкой документов и молодой парень с оборудованием для откачки. Специалиста по подводным работам среди них не было.

Гладков смотрел, как они выгружают технику, и я видела, как у него на скулах ходят желваки, хотя лицо оставалось внешне спокойным. Двенадцать лет он представлял себе этот день по-разному, наверное, десятки раз, и ни один из этих вариантов, судя по всему, не включал отсутствие специалиста в самый последний момент.

— Как всегда, — тихо сказал он мне. — Система обещает, а делает выбор за нас все равно человек, который оказался рядом.

— Я предупреждал, — тихо сказал Гладков, наблюдая, как комиссия разворачивает свое снаряжение у люка. — «Уточняется дополнительно» так и осталось уточняться.

Инженер по технике безопасности, невысокий мужчина в очках, представился Сергеем Анатольевичем и, изучив документы, поморщился.

— По протоколу поисковые работы должен вести аттестованный специалист, — сказал он. — У вас в заявлении указано, что вы готовы оказать содействие лично, но это не равно допуску к самостоятельному погружению.

— У меня есть допуск к работам в замкнутых пространствах, действующий, я проверял, — сказал Гладков, протягивая ему удостоверение. — Формально это позволяет мне спускаться в сопровождении. Толич выступит подстраховкой на поверхности, у него тридцать лет опыта на этом объекте.

— Это против инструкции, — сказал Сергей Анатольевич, хотя по голосу было слышно, что сам он не очень верит в силу собственного возражения на объекте, до которого начальству в области нет никакого дела уже двенадцать лет.

— Инструкция за двенадцать лет ни разу не привезла сюда аттестованного специалиста, — тихо сказал Гладков. — Сегодня она тоже не привезла. У меня есть выбор: либо я спускаюсь сейчас, с вашим разрешением и подстраховкой, либо я спущусь все равно, но без разрешения, как только вы уедете. Что из этого лучше для вашего протокола, решайте сами.

Сергей Анатольевич долго изучал документы, звонил куда-то, разговаривал вполголоса, и в итоге, скрепя сердце, кивнул.

— Час на спуск и поиск, — сказал он. — Потом мы начинаем плановые работы по демонтажу верхнего оборудования, независимо от результата. У нас тоже есть график, который нельзя сдвигать.

— Мне хватит меньше часа, — сказал Гладков. — Мне нужно быть наверху до одиннадцати.

Сергей Анатольевич посмотрел на него с легким недоумением, но переспрашивать не стал: видимо, решил, что человек, добившийся включения этого пункта в протокол, имеет право на собственные, необъяснимые со стороны резоны.

Пока комиссия готовила откачивающее оборудование, мы с Гладковым отошли к сторожке, где я в последний раз проверила портативную рацию, которую он брал с собой, и параллельно вывела сигнал на блок Р-14, чтобы держать оба канала одновременно.

Блок за ночь так ничего больше и не сказал, только ровно шипел, но я все равно оставила его включенным, подключенным к антенне, наспех натянутой между сторожкой и ближайшим сохранившимся столбом. Мало ли, думала я. Вдруг именно сегодня, ближе к развязке, у источника найдутся последние силы сказать что-то еще.

— Проверка связи каждые пять минут, — сказала я. — Даже если сказать нечего, просто нажимайте кнопку и молчите две секунды. Я буду знать, что вы живы.

— Каждые пять минут, — повторил он.

Он надел гидрокостюм, неловко, потому что размер действительно оказался чуть тесноват в плечах, и стал похож не на инженера, а на водолаза из старого фильма, немного нелепого и оттого особенно настоящего.

— Константин, — сказала я, когда он уже направился к люку.

Он обернулся.

Я не придумала ничего умного, ничего такого, что говорят в фильмах перед опасным делом. Просто подошла, обняла его крепко, чувствуя сквозь резину костюма, как быстро бьется его сердце, и сказала единственное, что было правдой:

— Возвращайтесь. Просто возвращайтесь, что бы вы там ни нашли.

— Вернусь, — сказал он и на секунду прижался лбом к моему лбу. — У меня теперь есть, ради чего.

Он отстранился, посмотрел на меня еще раз, будто хотел запомнить, как я выгляжу в это конкретное утро, и я вдруг подумала, что за все эти месяцы, начиная с той первой ночи с магнитофоном, мы ни разу не говорили друг другу «я тебя люблю», хотя оба, кажется, давно знали, что это правда. Момент был неподходящий, и мы оба это понимали, и оба промолчали, оставив слова на потом, на то время, когда их можно будет сказать без спешки и без страха, что они окажутся последними.

Толич закрепил страховочный трос, проверил лебедку, кивнул.

— Готов? — спросил он.

— Готов, — сказал Гладков.

Он остановился на секунду у самого края люка, посмотрел вниз, в темноту, из которой двенадцать лет назад его вытащили однажды, а второго человека так и не вытащили, и на его лице не было страха, только собранность, ставшая, кажется, единственным способом справляться с тем, что предстояло.

Толич, стоявший у лебедки, тронул его за плечо.

— Три-один-три, — сказал он тихо. — Если связь пропадет, стучи по любой трубе, какая под рукой окажется. Я старый, но слух пока хороший.

Гладков кивнул, коротко, серьезно, будто эти слова были не напутствием, а паролем, понятным только двоим, кто по-настоящему знал, что он значит.

— Константин, — окликнул его Сергей Анатольевич, все еще сверяясь с документами. — По протоколу у вас час. Ровно час, потом мы начинаем свою работу независимо от результата.

— Понял, — сказал Гладков, не оборачиваясь, и начал спускаться в темный зев люка, туда, где двенадцать лет назад закончилась часть его жизни и, возможно, сегодня должна была наконец закончиться история, которую все это время досказывал мертвый эфир.

Первые метры я видела свет его фонаря сквозь решетку люка, пляшущий по стенам колодца. Потом свет исчез за поворотом, и осталась только рация, потрескивающая у меня в руке.

Пал Палыч стоял рядом, держа наготове блокнот, куда записывал время каждого выхода на связь: восемь пятьдесят три, начало спуска.

— Прошел первый ярус, — раздался его голос сквозь помехи. Восемь пятьдесят семь. — Вода по колено. Иду ко второй перемычке.

— Слышу вас, — сказала я. — Все хорошо.

Толич у люка держал трос натянутым, вслушиваясь в скрежет и плеск снизу с тем особым вниманием человека, который двенадцать лет ждал возможности сделать хоть что-то полезное для этого места.

Минуты тянулись медленно. Девять часов. Девять ноль пять.

— На месте у перемычки, — сказал голос в рации, ровнее, чем я ожидала. — Толич был прав, трещина серьезная. Обхожу справа.

Я посмотрела на часы. Девять пятнадцать. Оставалось меньше двух часов.

— Иду дальше, к техническому колодцу, — сказал его голос, и в этот раз в нем прорезалось что-то новое, напряженное, отличное от прежней собранности. — Вода выше, чем я думал. По пояс.

Пал Палыч записал время в блокнот, и я заметила, что рука у него слегка дрожит, хотя голос он старался держать ровным.

— Девять двадцать, — сказал он тихо. — Час считаем с восьми пятидесяти трех. У него в запасе еще тридцать три минуты до собственного лимита.

Толич у люка не отрывал взгляда от натянутого троса, ловя малейшее изменение в его натяжении, будто мог по этому почувствовать больше, чем говорила рация.

Следующие пять минут прошли в полной тишине, и я поймала себя на том, что считаю удары собственного сердца, чтобы не считать секунды. Пал Палыч тихо сказал что-то Толичу, тот кивнул, не отпуская трос. Сергей Анатольевич поглядывал на часы с нескрываемым напряжением, как человек, который начинает жалеть о собственном разрешении.

Когда рация снова затрещала, голос Гладкова звучал уже совсем иначе: тихо, сдавленно, будто он старался не поднимать его выше шепота.

— Вероника, — сказал он. — Я его нашел.

## Глава 12. Три-один-три

— Вы уверены? — спросила я, хотя вопрос был глупым: конечно, он был уверен, иначе бы не произнес этих слов таким голосом.

— Уверен, — сказал он, и я услышала, как он с трудом сглатывает. — Остатки снаряжения совпадают с описью. Личные вещи тоже. Часы на руке, я их помню, он их не снимал никогда, говорил, что это от жены подарок. Вероника, это он.

Я закрыла глаза на секунду, чувствуя, как к горлу подступает что-то тяжелое, не совсем горе, потому что Орлова я никогда не знала, но что-то очень похожее на горе, унаследованное от отца и от Гладкова сразу, как будто чужая утрата за эти недели действительно стала немного моей.

— Заберите аккуратно, время еще есть, — сказала я, глядя на часы. Девять тридцать две. — У вас почти час.

— Понял, — сказал он, и я услышала в рации какой-то шорох, глухой стук металла о камень, тяжелое дыхание. — Это займет минут десять. Нужно освободить его аккуратно, тут все просело за эти годы.

Минуты потянулись мучительно медленно. Пал Палыч записывал время в блокнот, Толич стоял у лебедки, я держала рацию у самого уха, боясь пропустить хоть слово. Сергей Анатольевич, забыв на время про свой протокол, тоже придвинулся ближе к люку, глядя вниз с неожиданным напряжением на лице.

В девять сорок пять рация затрещала снова.

— Готово, — сказал Гладков. — Иду обратно. Прохожу перемычку.

— Слышу вас, — сказала я. — Осторожнее там.

Тишина. Одна минута, вторая.

И тут земля под ногами едва заметно дрогнула.

Толич среагировал первым: упал на колени у люка, прижав ухо к решетке.

— Идет, — сказал он глухо. — Где-то там осыпается. Рано, черт возьми, рано, до одиннадцати еще пятнадцать минут.

Сергей Анатольевич побледнел.

— Плотина, — сказал он. — Я сегодня утром получил уведомление, что открытие затвора могут сдвинуть раньше графика из-за уровня осадков ночью. Не подумал, что это коснется вас, вы же должны были уже выйти к этому времени.

— Прекрасно, — с горечью бросил Толич. — Значит, у нас теперь не пятнадцать минут в запасе, а неизвестно сколько.

— Константин! — закричала я в рацию. — Константин, ответьте!

Из динамика доносился только треск, плотный, будто помехи заполнили собой весь эфир. Потом сквозь них прорвался обрывок голоса, искаженный настолько, что я едва разобрала слова:

— ...перемычку завалило... не пройти... ищу...

И связь пропала окончательно.

— Радио не пробивает сквозь такую толщу бетона и воды, — быстро сказал Сергей Анатольевич. — Нужна прямая видимость или проводная линия.

Один из рабочих комиссии попытался спуститься к люку с переносным прожектором, но тут же отшатнулся: снизу пахнуло сыростью и чем-то похожим на запах свежего обвала, пылью и мокрым камнем одновременно.

— Ход завален, — доложил он. — Метра на два, не меньше. Обычным способом не пробиться, нужна техника, а с техникой мы туда до вечера не спустимся.

— У нас нет проводной линии, — сказал Толич. — Только труба отопления, старая, вдоль всей шахты. Если он сообразит стучать...

Я не дала ему договорить. Метнулась к сторожке, где на верстаке стоял блок Р-14, все еще подключенный к самодельной антенне. Отец писал в тетради, что старая сеть шла вдоль тех же коммуникаций, что и трубы: строили одной бригадой, в одно время, экономя на прокладке. Если это было правдой, металл трубы мог служить проводником не хуже кабеля.

Я схватила блок вместе с аккумулятором, потащила к люку, на ходу подключая последний свободный разъем к металлической скобе, которой труба крепилась к стене шахты у самой поверхности.

— Что вы делаете? — спросил Сергей Анатольевич.

— Слушаю трубу, — сказала я. — По-другому.

Индикатор блока замигал. Сквозь шипение, тихо, но отчетливо, прорвался стук.

Тук. Тук. Тук-тук. Пауза. Тук.

Три-один-три.

Я стояла, вцепившись в динамик обеими руками, и на секунду мне показалось, что я слышу не Гладкова, а того самого человека из записи, из первой ночи, из всех девятнадцати и двадцати с лишним предупреждений, будто круг наконец замкнулся и обе версии этого стука, старая и новая, звучали одновременно, наложившись друг на друга.

— Живой! — закричала я. — Он живой, стучит!

Толич бросился к лебедке.

— Спрашивай, где он, — сказал он. — Стуком. Ты умеешь?

Я умела. Три года радиста учат многому, в том числе азам простейшей сигнализации, когда ничего другого под рукой нет. Я взяла разводной ключ, лежавший тут же среди инструментов, и постучала по той же скобе: один удар, пауза, два удара. Условный вопрос, которому меня в свое время научил отец: «где».

Я замерла, вслушиваясь, чувствуя, как секунды растягиваются до предела, а вокруг меня замерли все остальные, будто общая тишина могла помочь расслышать далекий, едва различимый ответ.

Ответ пришел не сразу, стук был слабее прежнего, будто силы у того, кто стучал, тоже были не бесконечны.

Тук-тук-тук. Пауза. Тук.

— Третий уровень, — перевел Толич, вслушиваясь вместе со мной. — Не второй, третий. Его снесло течением ниже, чем мы думали.

— Это в стороне от основного троса, — быстро сказал Толич Сергею Анатольевичу. — Нужен второй спуск, через технический лаз, я его покажу, я тут все ходы знаю.

Сергей Анатольевич, не тратя больше времени на протоколы, скомандовал своим людям, и через минуту двое рабочих уже разматывали запасной трос у бокового люка, о существовании которого я даже не подозревала.

— Этот лаз в старых схемах не значится, — сказал он, разворачивая карту объекта. — Аварийный, для обслуживания. Такие делали на всех объектах сети на случай, если основной ствол завалит. Слава богу, что делали на совесть.

Я подумала, что слава богу тут ни при чем, что это снова была та же самая сеть, тот же самый упрямый инженерный расчет, заложенный людьми, которые двенадцать лет назад и представить не могли, кому именно этот запасной ход однажды спасет жизнь.

— Толич, вы не полезете сами, — сказала я, увидев, как он завязывает страховочный узел на собственном поясе. — Вам за шестьдесят.

— А ему тонуть в одиночку, значит, можно, — огрызнулся Толич, туже затягивая узел. — Я этот лаз тридцать лет знаю на ощупь, а твои рабочие видят его первый раз в жизни. Не спорь, Ника, не время.

Он спустился быстро, несмотря на возраст, и следующие семь минут стали, наверное, самыми долгими в моей жизни. Я держала блок Р-14 включенным, слушая редкие, слабеющие удары по трубе, отсчитывая их как пульс, боясь, что они прекратятся совсем.

Пал Палыч стоял рядом, положив руку мне на спину, и я чувствовала, как эта рука дрожит не меньше моей собственной. Рабочие комиссии, еще утром смотревшие на всю эту историю с вежливым недоверием, теперь замерли у люка, вслушиваясь в темноту так, будто от этого зависела не чужая, а их собственная жизнь.

— Держись, Константин, — тихо сказала я в пустоту, зная, что он меня не слышит, но не в силах молчать. — Просто держись.

Земля снова дрогнула, на этот раз сильнее, и откуда-то из глубины донесся глухой протяжный гул, будто где-то там, под нами, обрушился еще один кусок бетона.

Потом стук прекратился. Но не потому что затих.

Потому что снизу, из бокового люка, донесся крик Толича:

— Тяните! Оба тяните, нашел!

Лебедка заскрипела. Пал Палыч и один из рабочих комиссии налегли на трос вместе, и через минуту, показавшуюся вечностью, из темноты люка показались сначала руки, вцепившиеся в край, потом голова, потом все тело Гладкова, мокрого, дрожащего, с рассеченной бровью, откуда текла кровь, смешиваясь с грязной водой.

Мы вытащили его на поверхность и уложили на землю. Он дышал тяжело, но дышал, и первое, что он сделал, придя в себя настолько, чтобы говорить, было не жалобой и не благодарностью.

— Достали, — прохрипел он, показывая на сумку, притянутую к его поясу тем же страховочным тросом. — Толич. Мы его достали.

Следом за ним, тяжело дыша, выбрался и Толич, весь в глине и ржавой пыли, но живой, невредимый, с торжествующей и одновременно измученной улыбкой на морщинистом лице.

— Течением его снесло к третьему уровню, застрял в узкой нише, вода уже до груди стояла, — сказал Толич, стягивая мокрые перчатки. — Еще минут десять, и я бы уже не разобрал, где стук, а где просто вода бьется о стены.

Сергей Анатольевич присел рядом с Гладковым, быстро осматривая рассеченную бровь, и, убедившись, что рана несерьезная, вдруг сказал то, чего я от него совсем не ожидала:

— Я впишу в протокол, что поисковые работы прошли успешно, силами привлеченных лиц, ввиду отсутствия штатного специалиста. Формально это будет правдой, а по существу, надеюсь, кому-то наверху станет стыдно за эту формулировку.

Пал Палыч, стоявший чуть в стороне, наконец выдохнул так шумно, что стало ясно: все это время он тоже почти не дышал.

Я опустилась на колени рядом с Гладковым, взяла его мокрую, холодную руку в свои, и он сжал ее в ответ, слабо, но уверенно.

И в эту самую секунду блок Р-14, все еще подключенный к антенне на крыше сторожки, издал последний долгий вздох помех и замолчал полностью. Не тем привычным ровным шипением, которое я слышала тысячи раз. А настоящей, абсолютной тишиной, какой на этой частоте не было ни разу за девять месяцев. Индикатор погас окончательно, и больше не зажегся.

## Глава 13. После двадцать второго

Похороны Виктора Орлова состоялись в начале ноября, на маленьком городском кладбище, том самом, где уже лежал мой отец, через два ряда могил от его собственной. Гладков настоял именно на этом месте, хотя формально у Орлова не осталось родни в нашем городе: сказал, что раз уж вся эта история началась здесь, на этой земле, пусть здесь и закончится, чтобы двум радистам, которые двенадцать лет были связаны одной бедой, не пришлось лежать за сотни километров друг от друга.

День выдался пасмурный, с мелким, почти невидимым дождем, и на похороны, кроме нас с Гладковым, Толича, специально приехавшего на своей раздолбанной машине, и Пал Палыча, пришло еще человек десять: кто-то из бывших сослуживцев Орлова, кто-то из местных, прочитавших заметку в областной газете про необычную историю поиска. Толич стоял у самого края могилы, держа фуражку в руках, и, когда гроб опускали, тихо, одними губами, отстучал по деревянному краю три-один-три, будто отдавая последний, самый честный рапорт за все тридцать лет караула.

Дочь Орлова, Марину, мы нашли через неделю поисков: она давно сменила фамилию, вышла замуж, жила в областном центре и, услышав по телефону, кто звонит и зачем, долго молчала, прежде чем сказать, что приедет. Она оказалась спокойной, сдержанной женщиной лет тридцати пяти, очень похожей на отца, если судить по единственной сохранившейся у Толича фотографии: та же прямая линия бровей, та же манера чуть склонять голову, слушая собеседника.

После короткой службы, когда основная часть людей уже разошлась, Гладков подошел к ней один, и я видела издалека, как он что-то говорит, а она сначала слушает с непроницаемым лицом, а потом вдруг закрывает лицо руками и плачет, уже не сдерживаясь.

Я подошла ближе, только когда она сама позвала меня коротким взглядом.

— Он сказал мне про гитару, — проговорила Марина, вытирая слезы. — Что купил ее себе через год после того, как... В общем, купил. Мама рассказывала, что папа обещал научиться. Я всегда думала, что это просто семейная легенда, которую мы придумали, чтобы было не так больно.

— Это не легенда, — сказала я. — Мы слышали это своими ушами. Не знаю точно как объяснить, откуда, но слышали.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, потом кивнула, будто для нее не так уж важно было понимать механизм, важнее было то, что слова оказались настоящими.

— Спасибо, что не бросили искать, — сказала она. — Двенадцать лет никто даже не пытался. Мне в комиссии присылали одни и те же отписки, я перестала звонить где-то на пятый год, устала биться о стену.

— Ваш отец говорил про вас, — сказал подошедший к нам Гладков. — Все трое суток, что мы просидели там вместе. Гордился ужасно, что вы поступаете в институт. Просил передать, если выберусь, что вы обязательно должны доучиться, что бы ни случилось.

— Я доучилась, — сказала Марина, снова заплакав, уже тише, спокойнее. — Инженер-связист, как папа хотел, хотя тогда, помню, страшно злилась на него за навязанную профессию. Теперь, наверное, понимаю, почему он так настаивал.

Она достала из сумки маленький сверток и протянула его Гладкову.

— Это его карманные часы, — сказала она. — Мама сохранила, хотя они и не работают уже вечность. Возьмите. Мне кажется, они должны быть у вас, а не в шкатулке, где их никто не видит.

С того дня частота молчала. Мы проверяли ее каждый вечер, сначала вдвоем, потом, когда Гладков окончательно перебрался в наш город и устроился на работу по обслуживанию узла, уже вместе, по привычке, как проверяют пульс у выздоравливающего больного. Восемьдесят семь и три оставались ровным, безучастным шипением, тем самым, каким были всегда, до самой первой февральской ночи. Ни голоса. Ни стука. Ни единого отклонения индикатора от нуля.

Блок Р-14 мы не стали разбирать. Он так и стоит на отдельной полке в аппаратной, подключенный, молчаливый, и я иногда ловлю себя на том, что здороваюсь с ним по утрам, как здороваются со старым, заслуженным сотрудником, который наконец вышел на покой.

Через две недели после похорон я впервые за долгое время пришла на кладбище одна, без повода, без годовщины, просто потому что почувствовала: пора. Постояла у отцовской могилы, поправила покосившуюся оградку, и, наверное, впервые в жизни заговорила с ним вслух, не стесняясь того, что кто-то может услышать и решить, что я разговариваю сама с собой.

— Мы его нашли, пап, — сказала я. — Виктора Орлова. Достали, похоронили по-человечески, дочку его разыскали. Ты слышишь меня? Ты все эти годы делал ровно то, что нужно было делать, только сказать об этом было некому.

Ветер шевелил сухие ветки над оградой, и мне, конечно, хотелось бы написать, что в этот момент что-то произошло, дрогнул воздух или скрипнула ветка многозначительно, но ничего такого не было. Просто тихое, обычное кладбище поздней осенью, и я, наконец сказавшая то, что нужно было сказать двенадцать лет назад.

Тетрадь отца я потом убрала не в архив, а домой, на полку рядом с его фотографией. Тем же вечером я взяла ручку и написала на последней, пустой странице, под его короткой, выстраданной строчкой:

«Мы его нашли. Спи спокойно, папа. Ты все сделал правильно».

Толич вернулся на свой пост в Северодольске, хотя дежурить там теперь, по сути, было незачем: объект залили водой точно по графику, через три дня после того, как мы забрали Орлова. Он звонит иногда, справляется, как дела, ворчит на погоду и на молодежь, и в последний раз, когда я спросила, не скучно ли ему теперь охранять пустое водохранилище, ответил, что нет, не скучно, потому что теперь, по крайней мере, знает точно: под этой водой не осталось ничего, что нуждалось бы в его карауле.

Гладков подал заявление о переводе через неделю после похорон. Комиссия, к его удивлению, не чинила препятствий: видимо, история с несостоявшимся специалистом и добытым из-под завала телом дошла до достаточно высоких кабинетов, чтобы никто не рискнул создавать этому человеку лишние трудности.

Он снимает теперь комнату в двух улицах от узла, но ночует там реже, чем у меня, и мы оба делаем вид, что это временное неудобство, хотя оба знаем, что рано или поздно один из адресов просто станет лишним.

В тот вечер, когда мы наконец произнесли друг другу слова, отложенные тогда, на краю люка, ничего особенного вокруг не происходило: обычный ужин, обычная аппаратная, обычное ровное шипение восемьдесят семь и три на заднем плане. Я жарила картошку, он читал вслух какую-то статью про модернизацию узловых репитеров, и в какой-то момент просто замолчал на середине фразы, отложил телефон и посмотрел на меня так, что я тоже перестала мешать сковородку.

— Вероника, — сказал он. — Я люблю вас. Надо было сказать это еще у люка, но я тогда решил, что не время. Теперь, кажется, самое время.

— Я тоже вас люблю, — сказала я, и голос у меня предательски дрогнул. — Надо было сказать раньше. Гораздо раньше.

Мы рассмеялись немного нервно, оттого что так долго тянули с настолько простой вещью, а картошка на сковородке тем временем благополучно подгорела, и нам пришлось ужинать хлебом с чаем, и это был, кажется, лучший ужин за всю мою жизнь.

Тетя Валя теперь здоровается со мной первой, каждый раз, без исключений, и однажды даже спросила, не нужна ли мне помощь с рассылкой каких-то бумаг для узла, хотя раньше и близко не подходила к разговору сверх необходимого. Тетя Клава на это только качает головой и говорит, что предупреждала: рано или поздно люди привыкают даже к тому, чего боятся, если оно достаточно долго оказывается на их стороне. Ромка с Лехой на вышку у гаражей больше не ходят: ходить, собственно, стало некуда, зато оба зачастили в аппаратную, выпрашивая у меня разрешение подержать в руках старый ламповый приемник и послушать, как он гудит, разогреваясь.

Пал Палыч, как и раньше, приходит по утрам за квитанциями, но теперь иногда задерживается подольше, разглядывая старую табличку с узла номер семь, которую я повесила на стену аппаратной рядом с фотографией отца. Он ничего не говорит по этому поводу, только один раз, проходя мимо, тронул ее пальцем, как трогают вещь, к которой испытывают уважение, не нуждающееся в словах.

— Тридцать один год я тут просидел, думая, что моя работа это бумажки да антенны, — сказал он мне как-то, наливая себе чай. — Оказывается, работа была немного другая. Просто я слишком долго не понимал, какая именно.

Иногда вечерами, когда работы немного, я включаю приемник просто так, без особой причины, кручу верньер по знакомой шкале и на секунду задерживаюсь на отметке восемьдесят семь и три, там, где давным-давно карандашом поставил крестик мой отец.

Гладков в такие вечера обычно сидит рядом, читает или паяет что-нибудь по мелочи, и, заметив, что я задержалась на этой отметке дольше обычного, никогда не спрашивает, зачем. Он и так знает.

Там по-прежнему тихо. Обычная, честная тишина эфира, в которой никто больше не нуждается в помощи, потому что помощь наконец пришла вовремя. Не с первого раза. Не всегда достаточно быстро. Но в главный день, тот самый, ради которого все это затевалось, она пришла вовремя, и этого, как оказалось, было достаточно, чтобы жить дальше.

Я улыбаюсь и кручу верньер дальше.