# Меня выбрали жертвой древнему богу, но я планирую сбежать (фрагмент)

Октавия Рейвенвуд

Октавия уснула на диване с ноутбуком, а проснулась на жертвенном алтаре в подземном храме — в чужом теле, в белом платье, со связанными руками. Внизу поют культисты, над ней заносят нож, а древний бог Ундрат, спящий под горой, ждёт свежей крови, чтобы уснуть ещё на век.Вот только Октавия восемь лет проектировала квест-комнаты и твёрдо знает: из любой запертой комнаты есть выход. Она собирается сбежать. Одна беда — чем глубже она спускается в храм, тем яснее понимает: её выдернули из родного мира не случайно. Её позвали. И тот, кто звал, вовсе не жрецы.

# Меня выбрали жертвой древнему богу, но я планирую сбежать. Октавия Рейвенвуд

## Глава 1. Первое правило запертой комнаты

Октавия очнулась от холода и первое, что поняла, — она лежит на камне. Гладком, отполированном тысячами таких же спин, с желобком по краю, как у разделочной доски. Мысль пришла раньше страха: «Желобок нужен, чтобы что-то стекало». И только потом до неё дошло, что стекать по этому желобку предстоит ей.

Она приоткрыла глаза. Свод над головой терялся в дыму — низкий, каменный, весь в резьбе, которую хотелось не разглядывать. Пламя факелов дрожало на лицах, скрытых под капюшонами. Их было десятка два, и все они пели. Не словами — гулом, тем самым, от которого сводит зубы и хочется зевнуть, чтобы прочистить уши.

«Так, — сказала себе Октавия. — Спокойно. Ты Октавия Рейвенвуд, тебе двадцать девять, вчера ты уснула на диване с ноутбуком и пустой кружкой. А сегодня…»

А сегодня она лежала на алтаре со связанными руками, в тонком белом платье, которого никогда не покупала.

Руки были стянуты за запястья — не грубо, шёлковым шнуром, аккуратными витками. Октавия чуть повела кистями и едва не рассмеялась от абсурда происходящего. Восемь лет она проектировала квест-комнаты. Восемь лет придумывала, как запереть людей так, чтобы они помучились полчаса, а потом с восторгом нашли выход. И первое правило, которое она вбивала в голову каждому новичку: из любой запертой комнаты есть выход. Если его нет — значит, ты плохо смотрел.

Пение оборвалось. От колонны отделилась фигура выше остальных — капюшон откинут, лицо изрезано морщинами и синими татуировками, глаза белёсые, слепые. Он двигался уверенно, как человек, который знает здесь каждый камень.

— Она пришла в себя, — проговорил он, и голос оказался неожиданно мягким. — Хорошо. Он не любит спящих даров. Он хочет, чтобы дар смотрел.

— Кто? — Октавия удивилась, что горло слушается. — Кто он, простите за нескромность?

По рядам прошёл вздох — не то ужаса, не то восторга. Слепой жрец наклонился ближе.

— Ундрат, — выдохнул он, будто само имя жгло язык. — Спящий под горой. Тот, кто держит небо на плечах, пока мы спим. Раз в тридцать лет он просыпается голодным. И раз в тридцать лет мы отдаём ему лучшую из дев, чтобы он снова уснул сытым.

— Лучшую, — повторила Октавия. — То есть у вас был отбор, а я его проспала.

Жрец не понял шутки или не счёл нужным понять. Он выпрямился и поднял руку. Где-то сбоку звякнул металл — длинный изогнутый нож перекочевал из бархатного футляра в чью-то ладонь.

Октавия заставила себя дышать ровно и делать то, что умела лучше всего, — смотреть. Не на нож. На комнату. Желобок у края алтаря уходил вниз, к тёмной щели в полу: сток. Сток куда-то ведёт, а значит, за ним есть пустота. Пламя факелов у дальней стены клонилось влево — там сквозняк, там щель, там воздух, а воздух всегда откуда-то приходит. И ещё: слева от жреца, у самой колонны, стоял мальчишка-послушник лет пятнадцати, бледный до зелени, и смотрел на неё так, будто это его сейчас положат на камень.

«Три зацепки, — отметила она. — Сток, сквозняк и совесть. Из трёх можно собрать выход».

Страх никуда не делся — он сидел в животе холодным комком и подсказывал завизжать, забиться, умолять. Октавия знала этот голос: так вели себя новички в её комнатах, когда таймер переваливал за середину. Паника — плохой инструмент. Она отжирает время и не открывает ни единого замка. Поэтому Октавия сделала то, чему учила клиентов: медленно выдохнула на четыре счёта и заставила комок в животе поработать на неё. Злость держит спину прямее страха.

Она пригляделась к жрецу внимательнее. Слепой, но двигается без палки, без поводыря — значит, знает зал наизусть, значит, шёл этой дорогой тысячу раз. Ритуал старый, отлаженный, привычный. А всё привычное имеет одну слабость: оно ломается, стоит хоть чему-то пойти не по сценарию. Люди, которые делают одно и то же тридцать лет, теряются, когда кукла на алтаре вдруг начинает разговаривать.

— Слушайте, — сказала Октавия громко, и собственный голос показался ей чужим в этом каменном мешке. — Прежде чем вы всё испортите. Вы уверены, что я лучшая? Потому что если вы принесёте вашему Ундрату не ту деву, он ведь рассердится, правда? Проснётся, посмотрит — а дар бракованный.

Нож замер. Слепой жрец повернул к ней белёсые глаза.

— Договаривай, дитя.

— Я не отсюда, — сказала она чистую правду. — Я даже не знаю, как сюда попала. Вчера я была за много миров от вашей горы. Разве такой дар угоден богу, который держит небо? Или вы просто схватили первую, что подвернулась под руку, и молитесь, чтобы сошло?

Она блефовала, как за карточным столом, — на пустой руке, с каменным лицом. И по тому, как дрогнули капюшоны, поняла: попала. Они сомневались. Кто-то из них сомневался в ней с самого начала.

— Довольно, — сказал жрец, и мягкости в голосе больше не осталось. — Все дары так говорят у самого края. Все хотят жить. Он не слушает слов, дитя. Он слушает кровь.

Он поднял нож. Пламя скользнуло по лезвию, и Октавия увидела в металле своё отражение — чужое бледное лицо с очень решительными глазами. «Из любой запертой комнаты есть выход, — повторила она мысленно, напрягая связанные руки. — Из любой. Даже из этой».

Нож пошёл вниз.

## Глава 2. Сделка на алтаре

Нож пошёл вниз — и не дошёл.

Гора вздрогнула.

Камень под ней качнулся, будто гора всхлипнула во сне. С потолка посыпалась пыль, один из факелов упал и погас. Капюшоны шарахнулись, гул молитвы сорвался на визг. Слепой жрец вскинул руки, крича что-то про «рано, ещё рано, тридцать лет не вышли».

А потом наступила тишина. Не та, когда все замолчали, — другая. Как будто мир заткнули ватой, и остались только удары её сердца.

«Ты меня слышишь, — сказал голос. Не вопрос. Он звучал не в ушах, а где-то за грудиной, в самих костях. — Они — нет. Они молятся камню тридцати поколений и не слышат ни слова. А ты слышишь. Почему?»

— Потому что я тут случайно, — прошептала Октавия одними губами. — Кажется, это входит у меня в привычку.

«Случайно, — повторил голос, и в нём была странная, ржавая усмешка. — Ничего случайного под этой горой нет. Тебя привели сюда, дева-которой-нет-в-моих-снах. Тебя выткали из чужой нити и вплели в мой узор. Кто-то очень хотел, чтобы мы встретились».

— Ты Ундрат? — спросила она. — Бог, который держит небо?

«Так они поют. — Голос устал. — Небо держится само. Я держу лишь себя — здесь, в темноте, под их горой. Тридцать раз по тридцать лет они кормят мою тюрьму девами, думая, что кормят меня. Кровь на этом камне — не пир. Это замок. Каждая капля затягивает цепь потуже. Ещё одна — твоя — и я усну на новый век».

Октавия лежала, глядя в дрожащий свод, и складывала куски, как складывала когда-то схемы запертых комнат. Сток. Сквозняк. Совесть у колонны. И теперь — узник, которого поят её кровью. Картинка выходила скверная, но у неё появилось главное: логика. А там, где есть логика, всегда есть трещина, в которую можно просунуть отмычку.

— Если каждая капля затягивает цепь, — медленно проговорила она, — то тебе выгодно, чтобы меня зарезали. Зачем тогда со мной вообще разговаривать? Лежал бы себе, ждал ужина.

Голос помолчал. Она почти физически почувствовала, как в темноте под горой что-то огромное усмехается.

«Затем, что цепь, которая держит слишком крепко, однажды перетрёт саму себя. Мне не нужен ещё один век сна. Мне нужна ты — целая, живая и вне этого зала. Больше ничего сейчас не объясню. Времени нет».

— Допустим, — тихо сказала она. — Допустим, я не хочу быть каплей в твоём замке. Что предложишь взамен?

«Умная, — почти ласково отозвался голос. — Дар наконец-то умный. Я дам тебе выйти отсюда живой. Один раз я отведу их глаза и притуплю их ножи. А ты вынесешь отсюда то, что я тебе дам, и не выбросишь по дороге. Согласна?»

— Что вынесу?

«Узнаешь, когда понесёшь. У нас мало времени, дева. Жрец уже опомнился».

Она не успела ответить «да». Ладонь вспыхнула болью — короткой, злой, как от прикосновения к раскалённой сковороде. Октавия вскрикнула. На коже, там, где сходились связанные запястья, проступил рисунок: тонкий, чёрный, будто выжженный изнутри знак — три круга, вложенных друг в друга, и линия, рассекающая их насквозь.

— Знак! — заорал кто-то из капюшонов. — На ней знак! Отец, она отмечена!

Слепой жрец рванулся к алтарю, и в тот же миг все факелы в зале выстрелили пламенем к потолку — разом, с рёвом, будто кто-то дунул в исполинский горн. Люди закрыли лица, кто-то упал, песнопение окончательно рассыпалось на крики.

И вдруг у самого её уха — быстрый шёпот, живой, человеческий:

— Не дёргайся. Режу.

Мальчишка-послушник. Он оказался рядом, бледный, с ножичком для благовоний в трясущихся руках, и пилил шёлковый шнур на её запястьях. Шнур поддался.

— Ты вообще соображаешь, что делаешь? — выдохнула Октавия, садясь.

— Нет, — честно ответил он. — Совсем нет. Но если ты правда не отсюда, ты не должна тут умирать. Меня Кассель зовут. Сток за алтарём. Бежим, пока Отец не пришёл в себя.

— Кассель, — Октавия схватила его за плечо. Знак на её ладони обжёг мальчишку, но тот не отдёрнулся. — Почему ты? Из всех этих капюшонов — почему помогаешь именно ты?

— Потому что в прошлый раз даром была моя сестра, — тихо сказал он. — Тридцать лет назад. Мне было три. Я её не помню. Только имя. И то, что после неё Отец ни разу не улыбнулся. Хватит с меня чужих сестёр на этом камне. Всё, хватит болтать, вставай.

Они скатились с алтаря в тот момент, когда пламя стало опадать. Октавия зажала горящую ладонь в кулак — знак пульсировал, будто под кожей билось второе, чужое сердце. «Не выбрасывай то, что я тебе дам». Она ещё не несла ничего, кроме метки. И уже понимала, что несёт куда больше.

— Туда, — Кассель дёрнул её за рукав к чёрной щели за алтарём, откуда тянуло сыростью и сквозняком. — Только там внизу не один сток. Там его храм. Настоящий.

— В смысле «настоящий»? — Октавия оглянулась. Слепой жрец уже поднимался, поворачивая к ним белёсые глаза, и палец его тянулся точно в её сторону, будто он видел её лучше зрячих.

— Держи вора! — загремел он. — Держи отмеченную! Она нужна ему живой куда больше, чем мёртвой!

## Глава 3. Со стороны механизма

Щель за алтарём оказалась не щелью, а началом лестницы — узкой, скользкой, вырубленной в живом камне и уходящей вниз крутой спиралью. Кассель нырнул первым, Октавия за ним. Сверху катился топот и рёв слепого жреца, снизу поднимался холод и запах — древний, минеральный, как из пещеры, которую не открывали тысячу лет.

— Куда ведёт лестница? — крикнула она в затылок мальчишке.

— К нему, — не оборачиваясь, ответил Кассель. — Все ходы под горой ведут к нему. Наверх — только через храм. Другого выхода нет, я искал.

— «Другого выхода нет» — это ты зря сказал, — пробормотала Октавия. — В моей профессии это значит, что плохо искали.

Лестница выплюнула их в зал, от которого перехватило дыхание. Он был огромен — не как комната, как ущелье под крышей мира. Стены уходили во тьму, и в этой тьме, опутанное цепями толщиной с корабельные мачты, спало нечто. Октавия не смогла бы сказать, где у него начало и где конец. Она видела дугу гигантского ребра, изгиб чего-то похожего на закрытое веко высотой с дом и медленное, тяжёлое движение — вдох, выдох, вдох. Цепи тянулись от него к алтарям по всему периметру зала. И каждый алтарь был бурым от старой крови.

«Вот я, — сказал голос в её костях, теперь ближе, громче. — Вот на что они молятся, не смея взглянуть. Тридцать поколений тюремщиков, и ни один не спустился увидеть узника».

— Спустился один, — произнёс новый голос. Живой, женский, спокойный. — Точнее, спустилась.

Из тени между цепями вышла женщина. Немолодая, в серых лохмотьях, когда-то бывших белым платьем дара, с длинными седыми волосами и очень ясными, очень усталыми глазами. На её ладони Октавия увидела тот же знак — три круга и черта, — только выцветший, вросший в кожу.

— Ты тоже была даром, — поняла Октавия.

— Сорок лет назад, — кивнула женщина. — Меня звали Марта. Я родилась не под этим небом, как и ты. Однажды вечером закрыла свою булочную, а проснулась на камне. — Она горько усмехнулась. — Они всегда берут чужих. Кровь того, кто не вплетён в этот мир, держит замок крепче всего. Своих не хватает. И тогда жрецы тянут нить в другие миры и вытаскивают того, кто попадётся. Тебя. Меня. Всех, кто был до нас.

— Почему ты жива? — спросила Октавия. — Если дар должен умереть.

— Потому что он предложил мне сделку, — Марта посмотрела на спящую громаду. — Как, думаю, предложил и тебе. Я согласилась. Он отвёл их ножи. Я выжила. Но сделку он не объяснил до конца, девочка. Он никогда не объясняет. Знаешь, что значит его метка?

Октавия разжала кулак. Чёрный знак горел на ладони.

— Каждый, кто носит метку, — тихо сказала Марта, — становится частью замка. Живым звеном. Пока ты здесь, под горой, ты держишь его вместо цепи. Сорок лет я — засов на его двери. Я не могу уйти. Стоит мне подняться по лестнице к солнцу — цепь ослабнет, и он проснётся. Поэтому я осталась. Поэтому я старею тут, в темноте, кормлю факелы и жду, когда придёт следующая. Ты. Сменщица.

— Он хотел новую, — продолжала Марта, и в голосе зазвенела сталь. — Я слишком долго держусь. Я устала, я старею, я скоро умру — и тогда замок падёт сам собой. Ему нужна была свежая. Молодая. С крепкой волей — такую метка держит дольше. Он звал тебя через миры, девочка. Не жрецы. Он.

Сверху нарастал топот — капюшоны спускались. Кассель дёргал её за рукав, но Октавия не двигалась. Она смотрела то на седую Марту, то на свою горящую ладонь, и в голове с холодной ясностью щёлкали шестерёнки.

— Значит, так, — медленно сказала она. — Останусь — на сорок лет твоя сменщица в этой яме. Сбегу наверх — цепь падёт, и он выйдет. Оба выхода — не выходы. — Она подняла глаза. — Первое правило моей профессии: если из комнаты нет выхода, значит, ты смотришь на неё не с той стороны.

«Не глупи, — впервые в голосе бога скользнула тревога. — Беги наверх. К солнцу. Ты хочешь жить — так живи. Оставь старуху её цепям».

— Марта, — быстро сказала Октавия. — Ты сорок лет держала дверь. Хочешь домой?

Женщина замерла. В усталых глазах вспыхнуло что-то давно забытое — не надежда даже, а память о надежде.

— Домой нельзя, — прошептала она. — Пока метка на мне…

— Метка — это замок, — Октавия шагнула к ближайшему алтарю, к месту, где чёрная цепь входила в бурый камень. Знак на её ладони разгорелся так, что осветил ей лицо. — А любой замок кто-то собрал. Значит, его можно разобрать. Не открыть — разобрать. Со стороны механизма, а не со стороны двери.

«Стой». Голос бога уже не ласкал и не уговаривал — он приказывал, и гора отозвалась дрожью. «Ты не понимаешь, что держишь. Тронешь цепь — и я не усну ни на век, ни на миг. Я проснусь весь. Здесь. Сейчас».

— Отмеченная! — Слепой жрец скатился с лестницы, за ним хлынули капюшоны с факелами. — Прочь от цепи! Она не ведает, что творит!

— Как раз ведаю, — сказала Октавия. И прижала горящую ладонь к цепи.

Знак и металл вспыхнули одним светом. Гора застонала. По цепи, толщиной с мачту, от её ладони побежала тонкая трещина — вверх, к спящей громаде. А там, в вышине, под сводом мира, медленно, тяжело, впервые за тридцать поколений начало приоткрываться исполинское веко. И в открывшейся щели Октавия увидела глаз — огромный, чёрный, и в самой его глубине крошечное отражение: белое платье, седая женщина, мальчишка с ножом и она сама, с рукой на цепи.

— Ну здравствуй, — сказала Октавия глазу. И трещина побежала дальше.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru