# Меня призвали в армию мертвецов и обратной дороги нет (фрагмент)

Гидеон Морроу

Артём заснул в своей квартире под шум калининградского дождя, а проснулся стоя — в ржавой броне, в строю оживших мертвецов, посреди туманного поля Пепельных пределов. Некрарх Скарн ведёт на юг Восьмой легион, армию, которая не устаёт и не боится, потому что давно мертва. Живому здесь не место — и всё же Артём дышит, и кровь его тепла, а значит, он либо чудо, либо добыча.Единственный, кто ещё помнит, каково быть человеком, — мертвец по имени Одвин. Он покажет Артёму дорогу к разлому между мирами. Вот только цена возвращения домой окажется страшнее самой смерти. Обратной дороги нет — если только не решишься проложить её сам.

# Меня призвали в армию мертвецов и обратной дороги нет. Гидеон Морроу

## Глава 1. Строй, которого не должно быть

Первым в себя пришло тело, а не голова. Я стоял. Не сидел, не лежал — стоял навытяжку, будто кто-то расставил меня, как манекен, и ржавый край стального наплечника холодно упирался мне в шею.

Вокруг был туман. Плотный, серо-зелёный, он лежал на земле по колено и пах болотом, гарью и чем-то ещё — сладковато-гнилым, отчего к горлу подкатывала тошнота. Я моргнул. Раз, другой. Туман не рассеивался, зато проступали силуэты: люди. Много людей. Они стояли ровными рядами, плечо к плечу, уходя в белёсую муть, и ни один не шевелился.

— Эй, — сказал я. Голос вышел сиплым, чужим. — Это что, реконструкция какая-то?

Сосед справа не ответил. Я повернул к нему голову — и всё внутри оборвалось.

Это был не человек. Точнее, когда-то был. Из-под проржавевшего шлема на меня смотрел голый череп с остатками кожи на скуле, а в пустой глазнице тлел тусклый зелёный огонёк. Костяные пальцы сжимали древко копья. От доспеха несло той самой сладкой гнилью.

Я отшатнулся — и упёрся спиной в такого же мертвеца слева. Строй был плотным. Мёртвым. Целое поле мёртвых, застывших в ожидании.

«Сон», — сказал я себе. Мозг цеплялся за это слово, как за поручень в трясущемся вагоне. Последнее, что я помнил, — свою квартиру, ночь, дождь по стеклу, я тянусь выключить лампу... и всё. Ни перехода, ни вспышки, ни падения. Просто здесь.

— Проснись, — прошептал я и до боли ущипнул себя за руку. Больно. Во сне так не бывает.

Я опустил взгляд. На мне была чужая, наспех нацепленная броня — ржавая кираса поверх собственной куртки, а из-под неё торчали мои же джинсы и кроссовки, нелепые до дикости в этом царстве железа и костей. Кто-то одел меня, пока я валялся без сознания. Одел — и поставил в строй.

По шеренге кто-то шёл. Я услышал его раньше, чем увидел: тяжёлый лязг железа и хруст, будто под сапогами ломались сухие ветки. Из тумана выступила фигура — выше остальных, в чёрной броне с зазубренными наплечниками. Лицо скрывал шлем с узкой прорезью, но в прорези горели два фиолетовых огня, ярче и злее, чем у рядовых.

Он двигался вдоль строя, поворачивая голову к каждому. Проверял. Считал. Мертвецы под его взглядом чуть распрямлялись, будто по костям пробегал ток.

Он приближался. Я вжался в своё место, стараясь стоять, как они, — прямо, неподвижно, пусто. Не дышать. Хотя нет — дышать было нельзя. Я задержал воздух и почувствовал, как в висках застучало.

Фиолетовые огни остановились напротив меня. Совсем близко я ощутил холод, идущий от брони, — не зимний, а какой-то могильный, пробирающий до самого нутра.

— Тёплый, — проскрежетал голос. Он звучал так, будто кто-то волок цепь по камню. — Здесь тёплый.

Он наклонился. Я смотрел прямо перед собой, но краем глаза видел, как костяная перчатка поднимается к моему лицу.

— Дышишь, — сказал он почти удивлённо. — Живой. Как ты попал в мой строй, живой?

Я молчал. Не потому что был храбрым — просто язык присох к нёбу.

Перчатка сомкнулась на моём подбородке и повернула голову. Металл ободрал кожу, по костяным пальцам скользнула капля — тёмная в этом свете, но, без сомнения, красная. Кровь. Моя.

Огни в прорези вспыхнули ярче.

— Кровь, — выдохнул он, и в скрежете послышалось что-то похожее на голод. — Настоящая, живая кровь. Магистр захочет это увидеть.

Он выпрямился и махнул рукой куда-то в глубь поля. Туман там на миг расступился, и я увидел то, от чего колени стали ватными.

На возвышении, сложенном — я не сразу понял из чего, а поняв, пожалел, — из тысяч человеческих костей, стоял трон. И на троне сидел кто-то в глухом чёрном облачении, неподвижный, как статуя. Над его головой в воздухе висел, медленно вращаясь, шар мутного фиолетового пламени, и от этого шара во все стороны, к каждому мертвецу в поле, тянулись тонкие, едва видимые нити света.

Одна нить тянулась и ко мне. Только моя была не фиолетовой, а красной.

Где-то ударил барабан. Глухо, тяжело, как сердце огромного зверя. И всё поле мёртвых разом сделало шаг вперёд. Тысячи костяных ног опустились в грязь одновременно, и земля дрогнула у меня под ногами.

Сзади, там, откуда — я почему-то был в этом уверен — меня выдернуло, в тумане таяла бледная арка света. Дверь. Она закрывалась. Я рванулся было к ней, но костяной сотник перехватил меня за плечо хваткой, какой не бывает у живых.

— Нет, тёплый, — проскрежетал он почти ласково. — Обратной дороги для тебя больше нет.

Арка мигнула последний раз и погасла. А барабан всё бил и бил, и мёртвая армия шагала вперёд, унося меня с собой в туман.

## Глава 2. Тёплая кровь

Меня выдернули из строя рывком, будто гнилую редьку из грядки. Сотник — тот самый, в чёрной броне — толкнул меня в спину, и я, спотыкаясь о кочки, побрёл туда, куда он указывал копьём.

Армия шла. Я никогда не думал, что тишина может быть такой громкой. Ни криков, ни разговоров, ни песен — только мерный хруст тысяч костяных ног, скрип ремней да лязг ржавого железа. Мертвецы не сбивались с шага, не оглядывались, не уставали. Между шеренгами катились телеги без лошадей — их толкали скелеты, — гружённые копьями, черепами и чем-то, укрытым просмолённой тканью. Над всем этим висел фиолетовый отсвет от далёкого шара, будто на поле опустилось больное, гниющее солнце.

Меня привели к крытой повозке на краю колонны и толкнули внутрь.

— Сиди, тёплый, — проскрежетал сотник. — За тобой присмотрят. И не вздумай бежать — нить тебя вернёт.

Полог опустился. Я сел на голые доски, обхватил колени и попытался не сойти с ума.

— Дышать не разучился? Уже неплохо.

Я подскочил. В углу повозки, куда не доставал свет, сидел ещё один мертвец. Но этот был... другим. Он сидел, откинувшись на борт, закинув ногу на ногу, — по-человечески. На иссохшем лице сохранилось больше плоти, чем у прочих, и глаза в глазницах горели не тусклой зеленью, а ровным, почти живым светом. На нём была старая рыцарская броня, добротная, не чета солдатскому железу.

— Ты... разговариваешь, — глупо сказал я.

— Помню, как это делается. — Он чуть склонил голову. — Меня зовут Одвин. Когда-то — сэр Одвин, если это ещё имеет значение. А тебя как звать, тёплый?

— Артём, — выдавил я. И зачем-то добавил: — Я не отсюда.

— Это я понял по твоим... — он кивнул на мои кроссовки, — башмакам. Таких у нас не шьют.

— Где это «у нас»? Что это за место? Что здесь вообще происходит? — Вопросы посыпались из меня градом. — Кто вы все? Куда мы идём?

— Много вопросов для того, кто ещё утром был жив. — Одвин усмехнулся, и сухая кожа на его щеке треснула. — Хорошо. Слушай, раз уж нам вместе трястись в этой телеге. Это Пепельные пределы. Мы — Восьмой легион Магистра Скарна, того, кого ты видел на костяном троне. Некрарх. Повелитель мёртвых. А идём мы туда же, куда и всегда, — на войну. Живые королевства на юге пока ещё держат стену. Пока.

— И вы... они... сражаетесь за него? Мёртвые?

— У мёртвых не спрашивают. — Одвин поднял руку, и я увидел на его запястье тонкую фиолетовую нить, уходящую сквозь полог наружу. — Видишь? Каждого из нас держит нить. Скарн дёрнет — мы встаём. Дёрнет иначе — идём убивать. Мы не устаём, не боимся, не спим. Идеальные солдаты. Только вот беда... — он понизил голос, — мёртвая армия мертва. А мёртвое гниёт. Нити нужно чем-то питать. Нужен источник. Живое сердце.

Что-то в том, как он это сказал, заставило меня похолодеть сильнее, чем от могильного ветра снаружи.

— Живое сердце? — переспросил я.

Одвин не успел ответить. Полог откинулся, и внутрь просунулась костяная рука с раскалённым докрасна прутом, на конце которого светилась руна.

— Клеймение, — коротко бросил сотник. — Держи его, рыцарь.

Я рванулся, но Одвин оказался быстрее и сильнее — прижал меня к доскам с неожиданной, нечеловеческой мощью.

— Не дёргайся, — тихо, почти виновато сказал он мне на ухо. — Будет хуже. Прими и терпи. Клеймо привяжет тебя к легиону, но и сохранит. Без него Скарн просто выпьет тебя досуха за одну ночь.

Прут коснулся моего предплечья. Боль была такой, что мир побелел. Я закричал — впервые за всё это время закричал по-настоящему, — и крик утонул в мёртвой тишине марша, никого не потревожив. Запахло палёной кожей. Когда прут убрали, на руке остался вжжённый знак: круг, перечёркнутый тремя чертами. И от этого знака к небу потянулась новая нить.

Красная. Как и та, первая.

Сотник наклонился, разглядывая её, и я снова услышал в его скрежете тот голодный отзвук.

— Красная нить, — пробормотал он. — У раба — и красная. Магистр не поверит, пока не увидит сам. — Он выпрямился. — На рассвете приведёшь его к трону, рыцарь. Головой отвечаешь.

Полог упал. Я лежал, баюкая обожжённую руку, а Одвин отодвинулся обратно в свой угол.

— Почему красная? — прошептал я. — У всех фиолетовая, а у меня...

— Потому что ты живой, — медленно проговорил Одвин, и впервые в его голосе я услышал не насмешку, а что-то похожее на страх. — Фиолетовая нить забирает. Красная — отдаёт. Такая нить бывает только у одного существа в легионе. У того, чьё сердце кормит всех остальных. — Он помолчал. — Три ночи назад наше сердце умерло, Артём. Старый якорь не выдержал, перегорел. С тех пор Скарн ищет новое. Ищет по всем мирам сразу.

Он поднял на меня свои горящие глаза.

— И, кажется, он его нашёл.

## Глава 3. Красная нить

До рассвета оставалось совсем немного, когда Одвин тронул меня за плечо.

— Вставай, — прошептал он. — Тихо. И слушай меня очень внимательно, потому что второго раза не будет.

Лагерь — если можно так назвать замершие в тумане шеренги — спал стоя. Мертвецы не ложатся; они просто гаснут, когда Скарн ослабляет нити на ночь, и стоят тёмными столбами до утра. Фиолетовый шар над далёким троном потускнел, съёжился до размера кулака. Самое сонное, самое слепое время.

— Каждую ночь перед рассветом на краю поля открывается разлом, — тихо говорил Одвин, ведя меня между застывших солдат. — Тот самый, через который тебя затянуло. Он держится, пока туман не тронет заря, — на десяток вдохов, не больше. Скарн его не закрывает. Незачем: ни один мертвец к нему не побежит. Мёртвым некуда бежать.

— А тебе? — спросил я.

Он не ответил сразу. Мы прошли ещё несколько шагов между чёрных недвижных фигур.

— Ты спрашивал, почему я разговариваю, — сказал он вместо ответа. — Почему помню. Скажу, раз уж всё равно. Я тоже был тёплым, Артём. Давно. Меня выдернуло из другого места, из другой жизни — я уже и лица своего не помню, только руки, они были в мозолях, я, кажется, что-то строил. Меня тоже поставили в строй. И я тоже однажды дошёл до разлома. — Он замолчал на шаг, другой. — Только не решился шагнуть. Испугался, что ловушка. А заря тронула туман, и разлом закрылся. Наутро я был уже вот таким. Не беги моими ногами, тёплый. Беги своими.

Мы шли всё быстрее. Мокрая земля чавкала под моими кроссовками — единственный живой звук на всё мёртвое поле. Впереди, у самой кромки тумана, наливалось бледное сияние. Разлом. Дверь домой. Я уже различал за ней что-то знакомое — не то фонарь, не то отблеск окна, до боли, до слёз обычное.

А потом одна из тёмных фигур слева повернула голову.

Огонёк в её глазнице вспыхнул. За ней — другая, третья. По полю пробежала волна: мертвецы просыпались, поворачивались к нам, поднимали копья. Не Скарн их будил. Что-то другое.

— Он почувствовал твою нить, — выдохнул Одвин. — Красную. Беги, Артём! Беги и не оглядывайся!

Я побежал. Броня колотила по рёбрам, я сорвал с себя ржавую кирасу на ходу, отшвырнул — стало легче. За спиной нарастал хруст: сотни костяных ног пришли в движение, разом, слаженно, как свора гончих. Копьё просвистело у самого уха и вонзилось в грязь. Одвин бежал рядом, а потом вдруг развернулся и встал между мной и погоней.

— Дверь! — крикнул он. — Не смей останавливаться!

Разлом был в двадцати шагах. В десяти. Я видел сквозь него мокрый асфальт, лужу, отражение жёлтого фонаря — мой двор, мою ночь, мою жизнь, которую у меня украли. Пять шагов. Я протянул руку к свету.

Туман передо мной сгустился в чёрную колонну, и из неё шагнул Магистр Скарн.

Вблизи он оказался не скелетом и не человеком, а чем-то средним — высокая фигура в глухом облачении, лицо — бледная маска без единой черты, только там, где должны быть глаза, горели два спокойных фиолетовых огня. Спокойных. Вот что было страшнее всего. Он не спешил. Ему некуда было спешить.

— Ещё один шаг, — произнёс он. Голос был тихим, почти мягким, и от этого мороз продирал сильнее любого крика. — Всего один шаг — и ты дома. Я не стану тебя держать. Я даже открою дверь шире.

Разлом за его спиной действительно расширился, засиял ярче. Я замер.

— В чём подвох? — прохрипел я.

— Ни в чём. — Скарн склонил голову. — Просто перед тем, как ты уйдёшь, я хочу, чтобы ты знал цену. Взгляни на свою руку.

Я взглянул. Клеймо на предплечье горело ровным алым светом, и от него — я увидел это только теперь — во все стороны тянулись тонкие красные нити. Не одна. Тысячи. Они уходили в туман, к каждому солдату на поле, и пульсировали в такт... в такт ударам моего сердца.

— Три ночи легион был без сердца, — тихо сказал Скарн. — Гнил, рассыпался, умирал по-настоящему. А потом ритуал нашёл тебя — за гранью миров, по крови, ибо только твоя кровь подходит. Ты не раб в моём войске, мальчик. Ты его сердце. Пока оно бьётся — они живут. Все они.

И тогда мёртвое поле сделало то, от чего у меня подкосились ноги.

Оно опустилось на колени. Тысячи скелетов, только что гнавшихся за мной с копьями, разом преклонили колени — не перед Скарном. Передо мной. Костяные лбы склонились к грязи, красные нити натянулись, и я почувствовал каждую из них так, будто это были жилы моего собственного тела.

— Сделай этот шаг, — всё так же мягко сказал Скарн, — и нить оборвётся. Все они умрут. Окончательно. И тот, кто спас тебя этой ночью, — тоже.

Я обернулся. Одвин стоял в кольце копий, и свет в его глазах уже мерк, тускнел, гас — красная нить, что шла к нему от моей руки, истончалась прямо на глазах.

— Не слушай его, — прошептал Одвин едва слышно. — Беги. Прошу. Беги своими ногами...

Разлом за спиной Скарна дрогнул. По краю тумана скользнул первый луч зари. Дверь начала закрываться. Свет фонаря, лужа, мой двор — всё это медленно гасло, сжималось, ускользало от меня.

Один шаг домой. Или тысяча душ и единственный, кто назвал меня по имени.

А заря всё касалась тумана, и времени на выбор у меня почти не осталось.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru