# Мать-одиночка и её суровый начальник

Валентина Осокина

После развода у Марины остались съёмная квартира, кредит и шестилетняя дочь, которую нужно поднимать в одиночку. Работа ведущим специалистом — единственное, что держит её на плаву, и терять эту работу нельзя даже ради собственной гордости.Но в компанию приходит новый директор — Дмитрий Ворожцов, человек-рентген, от одного взгляда которого весь отдел вытягивается по струнке. Он замечает каждую её ошибку. И он же смотрит на неё так, будто видит не строчку в штатном расписании, а живого человека. Это пугает Марину сильнее любого дедлайна. А когда на пороге вдруг возникает исчезнувший два года назад бывший муж с загадочными бумагами, ей придётся выбирать между работой, гордостью и дочерью — и понять, кому на самом деле можно доверять.

## Глава 1. Понедельник, который всё изменил

Будильник прозвонил в половине шестого, но Марина проснулась за минуту до него — так бывало всегда, когда день обещал что-то тяжёлое. А сегодня в офис выходил новый директор, и весь отдел логистики уже неделю жил только этим слухом.

Она тихо прошла на кухню, чтобы не разбудить Соню. Шесть лет, а спит уже как взрослая — раскинувшись поперёк кровати, отвоевав себе всё одеяло. Марина сварила кашу, собрала рюкзачок, проверила, лежит ли внутри любимый заяц без уха. Заяц лежал. Значит, день начинался правильно.

— Мам, а ты сегодня заберёшь меня сама? — спросила Соня, когда они уже стояли у дверей садика, и снег скрипел под ногами так, будто кто-то жевал сухари.

— Постараюсь, солнышко. Если не получится, придёт баба Люда.

— Ты всегда так говоришь, — вздохнула девочка, и это «всегда» кольнуло Марину сильнее, чем ледяной ветер в лицо.

Она поцеловала дочь, передала воспитательнице и почти побежала к остановке. Автобус, конечно, ушёл перед носом. Следующий тащился двадцать минут, и в офис она влетела в восемь пятьдесят восемь — с горящими щеками, в сбившемся шарфе, с сумкой, из которой торчал забытый Сонин карандаш.

В опенспейсе стояла странная тишина. Обычно к этому часу шумел чайник, кто-то громко жаловался на пробки, Лариса из соседнего отдела пересказывала сериал. Сейчас все сидели по местам ровно, как школьники перед контрольной. У большого стеклянного кабинета, где раньше сидел добродушный Пал Палыч, теперь темнел чей-то силуэт.

— Опаздываем, Соколова, — прошелестела Лариса, не поворачивая головы. — А он уже всех обошёл. Каждому руку пожал. Знаешь, как смотрит? Будто рентген.

Марина только успела снять пальто и включить компьютер, как за спиной раздался голос — низкий, ровный, без единой лишней ноты:

— Вы, я полагаю, Марина Соколова. Ведущий специалист по перевозкам.

Она обернулась. Он был высокий, в тёмно-сером костюме, который сидел так, будто его шили именно на эти плечи. Лицо жёсткое, с резкой складкой у губ, глаза — серые, внимательные, без тени улыбки. Дмитрий Андреевич Ворожцов. Она узнала его по фотографии из рассылки, но живьём он оказался куда тяжелее.

— Да, это я, — она заставила голос звучать спокойно. — Прошу прощения за опоздание. Автобус.

— Автобус, — повторил он без выражения, и в этом повторе не было ни упрёка, ни прощения. — У меня к вам вопрос по маршруту на Тюмень. Договор от прошлого квартала. Вы его вели?

— Вела.

— Перевозчик сорвал сроки на четыре дня. Кто принимал решение оставить его в поставщиках?

Марина почувствовала, как весь отдел затаил дыхание. Это была ловушка — из тех, что расставляют в первый день, чтобы понять, кто прогнётся, а кто соврёт. Решение тогда принимала не она, а Пал Палыч, из жалости к старому партнёру. Свалить всё на ушедшего начальника было проще простого. Никто бы не проверил.

— Решение принимала я, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Перевозчик подвёл впервые за три года. Я посчитала, что разрыв контракта обойдётся дороже, чем четыре дня задержки. И взяла на себя.

Что-то дрогнуло в его лице — коротко, почти незаметно. Он смотрел на неё на секунду дольше, чем требовалось. Не как на строчку в штатном расписании. Как на человека, который только что при всех сказал неудобную правду, хотя мог промолчать.

— Зайдите ко мне в одиннадцать, — произнёс он наконец. — С полной историей по этому перевозчику. Цифры, письма, всё.

Он развернулся и ушёл в свой стеклянный аквариум, а Марина медленно выдохнула. Ладони были ледяными.

— Ты с ума сошла, — прошипела Лариса, придвинувшись вплотную. — Он же тебя сейчас съест. Первый день — и ты сама подставилась. Надо было на Палыча кивнуть, кто б разбирался.

— Я не умею кивать на тех, кого нет рядом, — тихо ответила Марина.

Она открыла папку с договорами и вдруг заметила, что руки всё ещё дрожат — но не от страха перед выговором. От чего-то другого, чему она пока не знала названия. От того, как он посмотрел. Так на неё не смотрели уже очень давно — с тех пор, как Игорь собрал чемодан и сказал, что устал быть женатым на графике платежей.

За окном валил снег. Где-то в другом конце города Соня рисовала зайца без уха. А в стеклянном кабинете сидел человек, от которого теперь зависела её работа — единственное, что держало Марину на плаву. И работу эту нельзя было потерять. Ни за что. Даже если новый директор смотрит на неё так, будто видит насквозь.

Часы показывали десять сорок. У неё было двадцать минут, чтобы собрать всю правду по тюменскому договору. И почему-то она была уверена: этот разговор в одиннадцать изменит гораздо больше, чем её квартальный отчёт.

## Глава 2. Человек-рентген

История с тюменским перевозчиком не закончилась в тот понедельник. Она только начиналась.

В одиннадцать Марина зашла в стеклянный кабинет с распечатками, разложенными по датам, с выделенными строками, с готовым ответом на любой вопрос. Ворожцов слушал молча, изредка задавая короткие «почему» и «на каком основании». Он не хвалил и не ругал. Но когда она закончила, он сказал одно слово: «Достаточно», — и это прозвучало почти как признание.

С того дня прошло две недели. И за эти две недели Марина поняла: работать под ним — всё равно что идти по натянутому канату. Он замечал всё. Опоздание на три минуты. Ошибку в накладной. Лишнюю запятую в договоре. Он не повышал голос — ему это было не нужно. Достаточно было одного взгляда поверх очков, чтобы человек почувствовал себя нашкодившим первоклассником.

— Соколова, — окликнул он её в четверг, когда отдел уже собирался по домам. — Задержитесь.

Лариса, проходя мимо, бросила на Марину сочувственный взгляд, будто провожала на казнь. Марина осталась. Часы показывали без четверти семь. В садике Соню держали до семи, потом начинали звонить и вздыхать в трубку.

— Контракт с «Севертрансом», — начал Ворожцов, не поднимая глаз от монитора. — Вы ведёте переговоры. Они просят отсрочку платежа на месяц. Ваше мнение?

— Отказать нельзя, но и соглашаться на месяц опасно, — ответила она. — Я бы предложила две недели и скидку за досрочную оплату. Тогда мы не теряем партнёра и не рискуем деньгами.

— Разумно, — он наконец посмотрел на неё. — Подготовьте предложение к завтрашнему утру.

Марина застыла. К утру. Это значило — сидеть сейчас, потому что дома, с Соней, работать невозможно, а завтра планёрка в девять. Это значило подвести дочь. Опять.

— Дмитрий Андреевич, — она собрала весь свой стержень, — я подготовлю. Но не сегодня. Мне нужно забрать ребёнка из садика, он закрывается в семь. Я пришлю вам предложение в восемь утра, до планёрки. Слово даю.

В кабинете повисла тишина. Она ждала холодного «это ваши проблемы», ждала намёка, что незаменимых нет, что за дверью очередь из желающих. Так говорил бы прежний начальник. Так говорил бы Игорь.

Ворожцов молчал непозволительно долго. Потом откинулся в кресле.

— Сколько ребёнку?

— Шесть. Дочь.

— Идите, — сказал он. И, когда она уже взялась за ручку двери, добавил, глядя в сторону: — Предложение действительно нужно к восьми. Но не потому, что я не понимаю про садик. А потому что «Севертранс» ответит нам в девять ноль пять, и я хочу быть готовым. Это разные вещи.

— Я понимаю разницу, — тихо сказала Марина.

— Вот и хорошо.

Она вышла в холодный вечер почти оглушённая. Он не отчитал её. Он объяснил. Он спросил про дочь. И почему-то от этого стало не легче, а страшнее — потому что она поймала себя на том, что весь путь до садика думала не о «Севертрансе», а о том, каким усталым было его лицо в свете настольной лампы.

На следующее утро предложение лежало у него в почте в семь пятьдесят три. На планёрке он огласил его как своё решение, ни словом не упомянув, кто его писал. Марина сначала кольнуло обидой. А потом она заметила: после совещания он задержал её на секунду и сказал ровно: «Хорошая работа. Скидку за досрочку я убрал — вы были правы по срокам, но по цене мы могли не уступать. Учтите на будущее». И это «учтите на будущее» значило, что будущее — есть. Что её не собираются увольнять. Что её слышат.

Но покой длился недолго.

В обеденный перерыв Лариса поймала её у кофемашины, оглянулась и понизила голос:

— Слушай, ты поосторожнее с ним. Тут такое говорят.

— Что говорят?

— Что на прошлом месте работы он полотдела разогнал. И что жену свою бывшую тоже с работы выжил, когда развелись. Холодный он, Марин. Расчётливый. Ты вся на виду со своей честностью, а он таких как раз и ломает. Ему бы галочку поставить, что штат оптимизировал, и поедет дальше карьеру строить.

Марина держала стакан с кофе и чувствовала, как внутри всё сжимается. Кредит. Съёмная квартира, за которую платить пятого числа. Соня, которой к осени нужны новые ботинки, кружок рисования, весь тот маленький мир, что держался на одной её зарплате. Она не имела права на симпатию к человеку, который одним росчерком пера мог всё это отнять.

— Спасибо, что предупредила, — сказала она сухо.

Вечером, укладывая Соню, она долго сидела на краю кровати. Дочь уже засыпала, зажав в кулаке зайца без уха.

— Мам, а твой новый начальник добрый или злой? — сонно пробормотала Соня.

Марина посмотрела в окно, где горели чужие окна и падал редкий снег.

— Не знаю, солнышко, — честно ответила она. — Кажется, он сам ещё не решил.

Она не знала тогда, что решать придётся уже завтра. И что решать придётся ей.

## Глава 2. Пятнадцать минут тишины

Двадцать минут превратились в пятнадцать.

Марина сидела за своим столом и смотрела на монитор, не видя ни строчки. Пальцы замерли над клавиатурой. В голове — ни одной связной мысли, только обрывки: «цифры», «письма», «всё».

— Дай сюда, — Лариса бесцеремонно забрала у неё папку и начала перебирать листы. — У тебя руки ходуном ходят. Я хоть подскажу, если что не так.

— Я сама.

— Сиди уж, героиня. Нашла время принципы проявлять. Первый рабочий день у мужика, ему надо показать, кто тут главный. А ты ему — «я взяла на себя». Он тебя теперь до конца квартала под микроскопом рассматривать будет.

Марина промолчала. Лариса была права по форме, но не по сути. Ворожцов смотрел на неё не как на нарушительницу дисциплины. Он смотрел… иначе.

Ровно в одиннадцать она стояла перед стеклянной дверью кабинета. Сквозь матовую плёнку виднелся силуэт — Ворожцов сидел за столом, перебирая бумаги. Она постучала.

— Войдите.

Кабинет оказался почти пустым. Коробки с документами стояли вдоль стен — предыдущий директор вывозил имущество месяц. На столе — ноутбук, стакан воды и телефон. Ни одной личной вещи. Ни фотографии, ни статуэтки, ни даже календаря с девушкой. Стерильно, как в операционной.

— Присаживайтесь.

Марина села на стул напротив. Расстояние между ними было примерно полтора метра, но ей казалось, что оно сжимается с каждой секундой.

— Я принесла историю по перевозчику. С января прошлого года по сегодняшнее число.

Она протянула папку. Ворожцов взял её, но не открыл. Положил на стол и посмотрел на Марину в упор. У него были светлые глаза — почти серые, с холодным металлическим отливом. И в них сейчас не было ни злости, ни претензии. Только изучающий интерес.

— Зачем вы это сделали? — спросил он тихо.

— Что именно?

— Признались. Вы могли сказать, что это ошибка старого системного администратора. Что договор ушёл без вашей визы. Десять вариантов. А вы сказали правду. Почему?

Марина на секунду задумалась. Потом ответила честно — так, как не планировала:

— Потому что ложь приходится помнить. А правду — нет. У меня дочь, шесть лет. Я устаю так, что к вечеру не помню, что ела на обед. Если я начну врать на работе, я запутаюсь в собственных версиях. А путаница стоит денег. Денег, которых у меня нет.

Ворожцов слушал, не перебивая. Когда она закончила, он откинулся на спинку кресла и несколько секунд смотрел в окно. Снег всё валил — крупными хлопьями, медленно, как в замедленной съёмке.

— У меня к вам предложение, Марина, — сказал он вдруг. — Не как к подчинённой. Как к специалисту.

Она насторожилась.

— Я здесь первый день. Компания в заднице — это я вижу даже без финансового отчёта. Мне нужен человек, который скажет мне правду. Не ту, что написана в отчётах для головного офиса. А настоящую. Кто, сколько и где на самом деле.

— Вы предлагаете мне стать стукачом?

Ворожцов усмехнулся — впервые за всё время. Усмешка вышла короткой, почти неуловимой, но она изменила его лицо. Сделала его моложе. Человечнее.

— Я предлагаю вам стать моим заместителем по работе с поставщиками. С окладом в полтора раза выше вашего текущего. И с правом принимать решения без согласования со мной — в пределах суммы, которую мы пропишем отдельно.

Марина потеряла дар речи. Она смотрела на него и не верила. Повышение? В первый же день? После того, как она призналась в задержке поставки?

— Я не понимаю, — сказала она медленно. — Вы меня только что могли уволить. А вместо этого предлагаете повышение.

— Я мог вас уволить, — согласился Ворожцов. — Но тогда я бы потерял единственного человека в этом отделе, который не боится сказать правду. А правда, Марина, — это единственное, что сейчас спасёт эту компанию. Вы согласны?

Она смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Полтора раза. Это не просто деньги. Это возможность перестать считать копейки до зарплаты. Это ремонт в квартире, который она откладывала два года. Это новая куртка для Сони вместо той, что продрана на локтях.

— Я согласна, — выдохнула она.

Ворожцов кивнул и протянул ей лист бумаги.

— Тогда подпишите это.

Марина взяла лист. Пробежала глазами. И замерла.

Это было не соглашение о повышении.

Это был приказ о переводе на другое направление. В дочернюю компанию. За триста километров от Москвы.

— Вы переводите меня в Тверь? — спросила она, чувствуя, как голос садится. — А как же дочь? Садик, школа…

— Это временно, — спокойно ответил Ворожцов. — На три месяца. Чтобы навести порядок на месте. А потом вернётесь. С повышением.

— Я не могу, — сказала она, отодвигая лист. — Я мать-одиночка. У меня ребёнок. Я не могу бросить её и уехать в другой город.

— Решайте, — пожал плечами Ворожцов. — Либо вы соглашаетесь и через три месяца получаете должность в центральном офисе с зарплатой, о которой мечтаете. Либо вы отказываетесь и остаётесь на своём месте. Но тогда я не смогу гарантировать, что ваше место сохранится. В компании грядут сокращения.

Он смотрел на неё всё тем же спокойным, рентгеновским взглядом. И Марина вдруг поняла: он знал. Знал с самого начала, что она не сможет согласиться. Знал — и проверял. На что? На готовность жертвовать? На преданность?

— Вы специально, — тихо сказала она. — Вы с самого начала знали, что я откажусь.

— Я знал, что вы подумаете, прежде чем ответить, — поправил он. — Это разные вещи.

Она смотрела на него, и внутри закипала злость. Холодная, тягучая, опасная. Он играл с ней. Как кошка с мышью. Предложил повышение — и тут же вырвал его из рук.

— Я остаюсь на своей должности, — сказала она, вставая. — И буду делать свою работу. Но больше не пытайтесь меня проверить. Я не подопытный кролик. Я человек, который вкалывает за десятерых, потому что дома её ждёт ребёнок. И если вам нужна правда — вы её получите. Но без игр.

Она развернулась и вышла из кабинета, не дожидаясь ответа. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони горели.

Уже у двери она услышала его голос:

— Марина. Подождите.

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Я не проверял вас, — сказал Ворожцов. — Я искал предлог оставить вас рядом. Но вы правы: я выбрал неправильный способ.

Она медленно обернулась. Он стоял у окна, и снег за его спиной казался декорацией к чему-то, что ещё не случилось.

— Что это значит? — спросила она.

Вместо ответа он подошёл к столу, взял тот самый лист и разорвал его пополам.

— Забудьте. Вы остаётесь в Москве. С повышением. Без перевода. Завтра утром кадровый отдел подготовит новые документы.

Марина смотрела, как половинки листа падают в корзину, и не могла пошевелиться.

— Почему? — выдохнула она.

— Потому что вы единственная, кто посмел сказать мне «нет», — ответил он. — И единственная, кто не побоялся уйти. Такие люди на вес золота.

Он сделал шаг к ней. Один. Второй. Расстояние между ними сократилось до полуметра.

— А ещё, — добавил он тихо, почти шёпотом, — я вручил вам приказ на перевод, надеясь, что вы откажетесь. Потому что если бы вы согласились, я бы вас уважал. Но если бы вы отказались — я бы вами восхищался.

Она смотрела в его серые глаза и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Я не знаю, что на это ответить, — призналась она.

— А вы не отвечайте, — сказал Ворожцов. — Просто приходите завтра в девять. И мы начнём сначала.

Он протянул руку. Марина, не отдавая себе отчёта, пожала её. Ладонь у него была горячей и сухой. И она не отпускала её на секунду дольше, чем следовало.

— До завтра, — сказала она.

— До завтра, — ответил он.

Она вышла в коридор и прислонилась к стене. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно всему этажу.

Телефон завибрировал. Сообщение от Ларисы:

«Ну что? Живьём съел или по частям?»

Марина посмотрела на экран, потом на дверь кабинета, за которой остался человек, умудрившийся за один день перевернуть всю её жизнь с ног на голову.

«Живьём, — ответила она. — Но, кажется, я сама не прочь попробовать его на вкус».

Она убрала телефон в карман и пошла к себе. Снег за окном всё валил. А где-то в глубине души, там, где она давно похоронила все надежды на личную жизнь, что-то дрогнуло и ожило.

## Глава 3. Тот, кого не ждали

Всё началось с телефонного звонка в пятницу, в самый разгар рабочего дня.

— Марина Витальевна? — голос воспитательницы был непривычно напряжённым. — Вы не могли бы подъехать? С Соней всё в порядке, не пугайтесь, но… за ней пришёл мужчина. Говорит, что отец. Мы, конечно, не отдали, у нас в списке только вы и Людмила Петровна. Но он не уходит.

Пол ушёл из-под ног. Игорь. Два года он не появлялся, два года ни рубля алиментов, ни звонка на день рождения дочери — а теперь стоял у ворот садика.

— Я сейчас приеду, — выдавила Марина. — Не отдавайте её никому. Никому, слышите?

Она вылетела из-за стола, схватила пальто. Руки не попадали в рукава.

— Соколова, планёрка через двадцать минут, — раздался голос Ворожцова. Он стоял в дверях своего кабинета, и по его лицу невозможно было ничего прочесть. — Квартальные цифры на вас.

Вот оно. Развилка, о которой предупреждала Лариса. Работа или дочь. Стержень или страх. Если она уйдёт сейчас, посреди дня, бросив планёрку с квартальным отчётом, — это тот самый повод, которого, может быть, и ждали. Галочка «оптимизировал штат». Конец съёмной квартире, кружку рисования, всему.

Марина остановилась. Посмотрела на него в упор. И решила, что есть вещи, которые не покупаются даже ценой работы.

— Дмитрий Андреевич, — голос дрожал, но она не отвела взгляд. — В садик к моей дочери пришёл её отец. Тот, которого она не видела два года. Я не знаю, зачем он там и трезвый ли он. Я уезжаю. Прямо сейчас. Цифры готовы, они в общей папке, любой их откроет. Если вы решите, что это причина меня уволить — увольняйте. Но сначала я заберу ребёнка.

Она не стала ждать ответа. Развернулась и пошла к лифту, чувствуя спиной взгляды всего отдела и одну-единственную мысль в голове: только бы успеть.

Лифт полз бесконечно. Она уже нажимала кнопку вызова такси, когда сзади хлопнула дверь, и знакомый голос произнёс:

— Я вас отвезу. На такси вы будете двадцать минут ловить машину.

Ворожцов стоял рядом, уже в пальто, с ключами от машины в руке. Без пиджака, с ослабленным галстуком, он выглядел совсем иначе — не начальником, а просто человеком, который принял решение и не собирался его обсуждать.

— А планёрка? — глупо спросила она.

— Планёрка подождёт. Ребёнок — нет, — отрезал он и первым шагнул в открывшийся лифт. — Едем.

Всю дорогу они молчали. Он вёл машину быстро и собранно, проскакивая на жёлтый, и Марина вцепилась в ремень, не веря происходящему. Суровый директор, гроза отдела, человек-рентген вёз её через полгорода спасать дочь от чужого, по сути, ей человека. И на светофоре, глядя строго вперёд, он вдруг сказал негромко:

— У меня тоже есть дочь. Её мать увезла в другой город. Я вижу её три недели в году, если повезёт. — Он помолчал. — Так что не надо мне объяснять, что важнее планёрки.

Марина смотрела на его профиль и понимала, что всё, что говорила Лариса, всё, что она сама себе внушала про холодного и расчётливого, — рассыпается, как снег на ладони. Этот человек, которого весь отдел боялся до дрожи, бросил планёрку и погнал машину через пробки ради чужого ребёнка. И сделал это молча, не требуя ни благодарности, ни объяснений, будто иначе поступить было просто нельзя.

— Спасибо, — тихо сказала она, и слово вышло хриплым. — Я не знаю, что там будет. Он два года не появлялся. Я боюсь, что он приехал не просто так.

— Значит, разберёмся вместе, — ответил Ворожцов, и это «вместе» повисло в тёплом салоне машины, тяжёлое и непривычное, как обещание, которое ещё предстояло проверить на прочность.

Машина затормозила у ворот садика. Марина выскочила, не закрыв дверь. У ограды, засунув руки в карманы дорогой куртки, переминался Игорь — располневший, чужой, с той же ленивой ухмылкой, что и два года назад.

— О, наконец-то, — протянул он. — Слушай, Марин, нам надо поговорить. Серьёзно. Это касается Сони. И это не то, что ты думаешь.

— Тебе нельзя к ней, — Марина встала между ним и воротами. — Ты забыл сюда дорогу два года назад.

— Я теперь при деньгах, — он усмехнулся. — И у меня есть бумаги. Хочу оформить кое-что на дочь. Точнее, — он вытащил из кармана сложенный вчетверо документ, — мне нужно, чтобы ты это подписала. Сегодня. Иначе будет хуже. И тебе, и ей.

Он протянул ей бумагу. Марина взяла, развернула — и почувствовала, как кровь отливает от лица. Строчки прыгали перед глазами, но одно слово в шапке документа она разобрала сразу, и от него перехватило дыхание.

За её спиной, у машины, хлопнула дверца. Твёрдые шаги по укатанному снегу приближались.

— Марина, — раздался ровный голос Ворожцова совсем близко. — Что он от вас хочет?

А она стояла, держа в дрожащих руках лист бумаги, и не могла произнести ни слова.

## Глава 5. Отцовство

Ворожцов выхватил у неё бумагу прежде, чем она успела опомниться. Она слышала, как он пробегает глазами строки, и по тому, как каменело его лицо, понимала: он увидел то же самое, что и она.

— Слушай, мужик, — Игорь шагнул вперёд, расправив плечи, — это семейное дело. Тебе тут вообще ничего не светит. Отойди-ка.

— Это заявление об установлении отцовства, — произнёс Ворожцов, не глядя на него. Он повернулся к Марине, и в его глазах, обычно холодных и непроницаемых, впервые мелькнуло что-то, похожее на тревогу. — И приложен иск об определении порядка общения с ребёнком. С требованием, чтобы Соня половину выходных жила у него. А ещё запрос на изменение фамилии.

— Я отец! — голос Игоря сорвался на фальцет. — Имею право. Я два года легализовался, плачу налоги, у меня теперь бизнес. Суд посмотрит на меня и на тебя, Маринка, на твою съёмную халупу и кредиты — и решит, кому лучше для девочки. Хочешь войну — будет война.

Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Пальцы похолодели, в ушах зашумело. Она схватилась за калитку, чтобы не упасть, и услышала собственный голос — чужой, тонкий:

— Ты два года не звонил. Не поздравлял её с днём рождения. Ты не платил алименты. Ты вообще о ней не вспоминал, пока у неё была температура и я сидела с ней три ночи без сна. А теперь ты вдруг отец?

— Жизнь изменилась, — Игорь пожал плечами и сунул руки в карманы. — Теперь я могу дать ей больше, чем ты. У меня квартира в центре, машина, будущая жена, которая детей любит. Ребёнку нужна полноценная семья, а не мамаша, которая с утра до ночи на работе. Ты подумай, Марин. По-хорошему. Суд — это дорого и долго. А мне юристы уже всё разжевали.

Марина перевела взгляд на Ворожцова. Он стоял неподвижно, сжимая бумагу, и смотрел на Игоря с той самой ледяной прямотой, от которой весь отдел съёживался на планёрках. Но под этим льдом она вдруг разглядела другое — что-то почти личное. Он перевёл взгляд на неё, и спросил тихо, так, что услышала только она:

— Он признавал дочь? Есть хоть одна бумага, где он записан отцом?

— Да, — выдохнула Марина. — В свидетельстве о рождении он вписан. Я тогда ещё надеялась...

— Тогда юридически он имеет право на общение, — Ворожцов вернул ей лист. — Но то, что он просит подписать сейчас, — это не «общение». Это забрать ребёнка на выходные, сменить фамилию и фактически оспорить ваше место в её жизни. И он давит на вас, зная, что вы боитесь суда больше всего на свете.

— Я не боюсь суда, — соврала Марина.

— Ещё как боитесь, — Ворожцов усмехнулся уголком рта. — У вас пальцы дрожат. И совершенно напрасно. Потому что у него, — он кивнул на Игоря, — нет ни одного доказательства, что он участвовал в жизни ребёнка. Нет переписки, нет переводов, нет даже звонков. Зато у вас есть всё.

Игорь побледнел.

— Ты кто такой вообще?! — он шагнул вперёд, но Ворожцов не сдвинулся с места. Между ними повисла тишина, и в этой тишине Игорь, кажется, впервые задумался, насколько серьёзный противник перед ним стоит.

— Я тот, у кого в кабинете работает юрист, который выигрывал дела посложнее вашего, — ровно произнёс Ворожцов. — И я могу порекомендовать вам не начинать эту войну. Потому что закон на стороне того, кто эти два года растил ребёнка. А не того, кто явился с готовыми бумагами, рассчитывая на страх.

— Это семейное дело, — повторил Игорь, но голос его уже потерял наглость. — Ты не имеешь права вмешиваться.

— Марина, — Ворожцов повернулся к ней, и его взгляд стал мягче, чем она когда-либо видела. — У вас есть право не подписывать ничего сегодня. Ни сейчас, ни завтра. Как только он подаст в суд, вам придёт повестка, и тогда мы подготовим ответ. Но пока он держит бумагу в руках, он блефует. Он хочет решить вопрос тихо, без суда, потому что уверен, что напугает вас до полусмерти.

Он протянул ей лист обратно. Марина взяла его, посмотрела на дрожащие строки, а потом — медленно, с каким-то странным спокойствием — сложила документ пополам и сунула в карман куртки.

— Я не подпишу, — сказала она, глядя Игорю прямо в глаза. — Иди в суд, если хочешь. Я отвечу.

Игорь открыл рот, закрыл, потом усмехнулся — криво, зло:

— Ну и дура. Тебе же потом хуже будет. Я тебя предупредил.

Он развернулся и, не прощаясь, пошёл к припаркованной неподалёку чёрной иномарке. Хлопнула дверца, взревел двигатель, и машина уехала, оставив за собой облако выхлопа и тишину.

Марина стояла, не чувствуя ног. Она слышала, как за воротами радостно зазвенел детский смех, как воспитательница выводит группу на прогулку. Соня. Её Соня, которая ничего не знает о том, что её отец вдруг вспомнил о её существовании.

— Спасибо, — сказала она, не оборачиваясь. — За то, что сказали правду. Я бы ему поверила. Я бы, наверное, подписала, от страха.

— Вы бы не подписали, — ответил Ворожцов. — Вы сильнее, чем думаете. Просто вам никто об этом не говорил.

Она наконец обернулась. Он стоял в двух шагах, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание — но не от холода, а от чего-то совсем другого. В его взгляде не было ни жалости, ни начальственной снисходительности. Только странная, почти уязвимая пристальность, будто он тоже только что увидел в ней что-то новое.

— Дима, — выдохнула она, впервые назвав его по имени, и от этого звука он вздрогнул так, словно она прикоснулась к нему. — Я боюсь. Правда. Если он пойдёт в суд — у меня нет денег на адвоката. У меня нет ничего.

— У вас есть дочь, которая вас любит, — сказал он. — И у вас есть я.

Она замерла. Соня выбежала из ворот, запыхавшаяся, с розовыми щеками, и бросилась к матери:

— Мама! Мама, а почему ты не заходишь? А это кто?

Девочка уставилась на Ворожцова большими любопытными глазами.

— Это дядя Дима, — сказала Марина, и голос её дрогнул. — Он мой... начальник. Он помог мне сегодня.

— А почему у него такие серьёзные глаза? — Соня прищурилась. — Как у директора школы.

Ворожцов неожиданно опустился перед девочкой на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. И Марина увидела то, чего не видела ни разу за всё время их знакомства, — как его лицо, обычно непроницаемое, вдруг разглаживается.

— Серьёзные глаза нужны, чтобы видеть важное, — сказал он Соне. — А я сегодня увидел, какая у тебя смелая мама.

Соня наморщила лоб, подумала и серьёзно кивнула:

— Да. Мама у меня вообще самая лучшая. А ты, дядя Дима... ты будешь с нами пить чай? У нас дома есть печенье. Только оно не очень вкусное, но мама говорит, что чай всё исправляет.

И в это мгновение, глядя на то, как этот грозный директор, перед которым дрожал весь отдел, сидит на корточках перед её дочерью и улыбается — по-настоящему, впервые за всё время, — Марина поняла, что всё, что она знала о нём, было неправдой.

— Марина, — раздался телефонный звонок. На экране высветился незнакомый номер. Она взяла трубку — и услышала насмешливый голос: — Это адвокат Логинов. Я представляю интересы Игоря Валерьевича. Марина Сергеевна, у вас есть два дня, чтобы согласиться на его условия. Иначе мы подаём иск. Два дня, — повторил он. — Подумайте хорошенько, пока можно.

И в трубке загудели короткие гудки.