# Любовь в городе света (фрагмент)

Елена Васильева

Вероника привыкла побеждать. Белый костюм без единой складки, черный «Мерседес», сорок первый этаж стеклянной башни — она забрала этот блестящий город сама, без чьей-либо помощи и без права на слабость.Артур Верейский — мужчина, которого нельзя купить, приручить или прочитать. Холодный, влиятельный, опасно притягательный. Он предлагает ей проект мечты и место рядом с собой. И с этой минуты Вероника перестает понимать, где заканчивается сделка и начинается то, чего она боится больше банкротства, — чувство.Между ними — миллиарды, амбиции, чужая невеста в белом шелке и один закат на двоих. Но за золотым блеском небоскребов прячется ловушка, и когда она захлопнется, Веронике придется выбирать: карьера всей жизни или сердце, которое она так старательно держала за броней.История о любви, власти и цене высоты. 16+

# Любовь в городе света. Елена Васильева

## Глава 1. Стекло и закат

Черный «Мерседес» бесшумно замер у подъезда стеклянной башни, и закатное солнце вспыхнуло в зеркальных гранях фасада так, что весь небоскреб загорелся расплавленным золотом. Вероника опустила на теплый асфальт белую туфлю, выпрямилась во весь рост, и Париж лег у ее ног, как послушная карта: проспекты в огнях, баржи на медленной Сене, стеклянные пики делового квартала, режущие розовое небо. Где-то за спиной, в старой части города, доигрывал день обычных людей: кофейни закрывали ставни, официанты сметали крошки со столиков на тротуаре. Здесь, на верхних этажах, время шло по другим часам.

Белоснежный брючный костюм сидел на ней безупречно, ни складки, ни сомнения. Ровно так она хотела выглядеть сегодня: женщина, которая не просит места за столом, а забирает его. В кожаной папке под мышкой лежал проект, ради которого она не спала третью ночь подряд, заваривая кофе на кухне съемной квартиры и вычеркивая целые абзацы, пока за окном не начинало сереть. Сделка на два миллиарда. Ее шанс перестать быть просто толковым заместителем в чужом отделе и стать именем, которое произносят с уважением, а не снисхождением.

Она помнила, с чего все начиналось. Четырнадцать лет назад она приехала в этот город почти без вещей, без единой знакомой фамилии в записной книжке, с одной справкой на чужом языке и суммой денег, которой хватило на три недели самой дешевой комнаты на окраине. Первые два года она вообще не любила вспоминать: посудомоечный цех ресторана на набережной, ночные курсы языка, за которые платила уборкой в той же аудитории после занятий, съемный угол за ширмой у пожилой хозяйки, которая брала недорого, но требовала тишины после десяти. Она выучилась держать спину прямой задолго до того, как у нее появился повод для гордости, и усвоила одно правило крепче любого другого: рассчитывать можно только на себя, потому что один раз она уже рассчитывала на другого человека, и тот человек исчез, не оставив даже могилы, к которой можно было бы прийти. С тех пор она не подпускала никого ближе, чем на длину протянутой руки. Сегодня, восемь лет спустя после первого диплома, полученного заочно и без единой поблажки, был именно такой день, ради которого она отказалась от всего лишнего, и она не собиралась портить его дрожью в коленях.

— Вероника Андреевна, вас ждут на сороковом, — портье придержал тяжелую стеклянную дверь и слегка склонил голову, будто чувствовал, что перед ним идет не рядовая посетительница, а человек, которого стоит запомнить.

Она кивнула, прошла через вестибюль, где мрамор пола отражал люстры так, что казалось, будто идешь по перевернутому небу, и ступила в лифт. Кабина возносила ее сквозь этажи бесшумно, будто и вовсе не двигалась, и в зеркальной стене отражалась собранная, красивая, чужой болью не тронутая женщина. Она сама почти поверила в это отражение. Ей нужно было поверить, чтобы через двадцать минут не выдать голосом ни одной из бессонных ночей.

Сороковой этаж встретил ее прохладой кондиционера и тишиной, в которой было слышно, как бьется собственное сердце. Ассистентка у стойки ресепшена подняла голову, окинула ее быстрым профессиональным взглядом, оценивая костюм, осанку, папку под мышкой, и молча указала на дверь переговорной в конце коридора. Никаких лишних слов. Здесь умели считывать людей за три секунды, и Вероника знала: она прошла первую проверку, даже не начав говорить.

Он был там. Артур Верейский стоял спиной, у панорамного окна, заложив руки в карманы, и смотрел на догорающий город так, будто тот принадлежал лично ему. Про него говорили разное. Что он выкупает компании, как другие покупают кофе навынос, не глядя на цену и не оборачиваясь. Что у него не бывает второго разговора с теми, кто провалил первый. Что за десять лет никто не видел, чтобы он улыбнулся дважды в один день, и что где-то в его биографии есть пустое место, о котором в компании не принято спрашивать вслух.

Он обернулся. Серые глаза скользнули по ней, от белых туфель до собранных волос, быстро, оценивающе, без тени того интереса, какой обычно читался в чужих взглядах. И все же Веронику будто задело сквозняком, тем самым, что пробирает в самолете перед взлетом, когда еще не страшно, но уже понятно, что дороги назад нет.

— Вы опоздали на две минуты, — произнес он ровно, без упрека, просто как факт, который занесут в протокол.

— Я приехала с готовым решением, — она положила папку на стол и раскрыла ее одним движением, не позволив себе ни секунды промедления. — Две минуты небольшая плата за то, чтобы не тратить ваши следующие два года.

Что-то дрогнуло в углу его рта. Не улыбка, скорее память о том, как это иногда бывает у людей: намек на то, что она его удивила и что удивление это ему не то чтобы неприятно.

— Садитесь, Вероника Андреевна.

Он сам выдвинул для нее кресло, и это оказалось неожиданно: человек с такой репутацией, привыкший, что стулья пододвигают ему, а не наоборот.

— Показывайте, за что мне переплачивать, — сказал он, опускаясь напротив, и в этом коротком движении не было ни капли расслабленности, только сосредоточенность хищника, который решил дать добыче время на маневр просто из любопытства.

Она говорила сорок минут. О цифрах, рисках, о рынке грузоперевозок через порты Северной Европы, который вот-вот качнется из-за новых пошлин. О компании с испорченной репутацией и хорошими активами, которую можно было купить дешево именно сейчас, пока никто, кроме нее, не разглядел в этой руине фундамент. Она чертила линии на листе, переворачивала графики, отвечала на его короткие, будто выстрелы, вопросы, и с каждым ответом чувствовала, как холод в комнате отступает.

Он не перебивал, только слушал так пристально, что кожа под костюмом становилась горячей, будто на нее направили лампу. Один раз он поднялся, подошел к окну, постоял там несколько секунд спиной к ней, и она испугалась, что потеряла его внимание. Но когда он повернулся, в его лице читался не скепсис, а расчет, тот самый расчет, который она умела узнавать в зеркале, когда сходились цифры.

— Вы допускаете, что порт Гавра не поднимет тарифы до конца года, — сказал он вдруг. — Это смелое допущение.

— Это не допущение. У меня есть источник в портовой администрации, который слил список планируемых решений на следующий квартал. Гавр не в списке. — Она выдержала его взгляд. — Я не играю в рулетку с чужими деньгами, господин Верейский. Я считаю.

Он снова сел, побарабанил пальцами по столу, коротко, дважды, будто ставил невидимую точку.

— Продолжайте.

Она перевернула следующий лист, где для сравнения был выписан похожий кейс из архива: крах логистического холдинга «Меридиан» четырнадцать лет назад, тот же порт, тот же тип контрактов, тот же обвал на ровном месте, который тогда списали на рыночную конъюнктуру. Она вставила этот пример машинально, как один из десятка похожих, и не успела договорить фразу до конца, когда заметила, что Артур смотрит не на график, а на само название.

— Меридиан, — повторил он медленно, будто пробуя слово на вкус. — Вы специально выбрали этот пример?

— Это просто известный случай, — она пожала плечами, слегка удивленная его тоном. — Компания рухнула почти мгновенно, хотя все показатели за год до этого были в порядке. Классический учебный пример для тех, кто изучает структурные риски в логистике. А что, вы были с ней связаны?

Что-то закрылось в его лице, будто опустили жалюзи.

— Косвенно, — сказал он коротко. — Это было очень давно. Продолжайте, пожалуйста.

Она вернулась к цифрам, спрятав легкое недоумение поглубже, и решила, что при случае спросит его об этом снова, когда он будет расположен отвечать. В тот момент она еще не знала, что случай представится нескоро и что ответ на этот вопрос будет стоить ей гораздо больше, чем простое любопытство за столом переговоров.

Когда она закончила, за окном уже погас последний луч, и город переоделся в электрическое золото: тысячи окон, фары на набережных, красные и белые ленты машин, ползущих по мостам через Сену. Артур сидел неподвижно, глядя на разложенные листы так, будто пересчитывал в уме каждую цифру заново, и молчание тянулось так долго, что Вероника успела мысленно попрощаться со сделкой и с этим шансом, и с восемью годами, которые она положила на то, чтобы однажды оказаться в этой комнате.

— Убедительно, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни намека на похвалу, только констатация. — Настолько убедительно, что я, пожалуй, оставлю вас при себе. Вы будете вести этот проект. Со мной. Лично.

Ей полагалось обрадоваться. Это была победа, о которой она мечтала все эти годы, ради которой она отказывалась от отпусков и свиданий, которые ничем хорошим не заканчивались, потому что ни один мужчина не выдерживал конкуренции с ее собственными планами. Но, глядя в его непроницаемые серые глаза, Вероника почему-то ясно поняла: она только что подписала не контракт. Что-то куда более опасное, чему пока не было названия, уже начало разворачиваться в комнате между ними, и остановить это одним усилием воли, судя по всему, будет не так просто, как она привыкла думать о себе.

— Договорились, — сказала она вслух, и голос прозвучал ровно, будто и не было того холодка, что прошелся по позвоночнику секундой раньше.

Артур поднялся, застегнул пиджак одним привычным движением и протянул ей руку через стол. Ладонь у него оказалась теплой и твердой, и рукопожатие длилось на секунду дольше, чем требовали приличия делового разговора, хотя ни один из них не подал виду.

— Мой ассистент пришлет вам расписание на завтра, — сказал он. — Мы начинаем в семь.

— Я буду в шесть тридцать, — ответила она.

Что-то в его лице снова дрогнуло, на этот раз почти открыто, и Вероника, выходя из переговорной с папкой под мышкой, ощутила странную, незнакомую легкость, будто сделала шаг с крыши стеклянной башни и вместо падения полетела.

В лифте она наконец позволила себе выдохнуть. Отражение в зеркальной стене смотрело на нее с тем же самым лицом, что и час назад, но что-то внутри неуловимо сдвинулось, как сдвигается стрелка на счетчике, когда никто не смотрит. Она достала телефон, хотела написать подруге, единственной, кому вообще звонила в этом городе не по делу, и не написала. Не сегодня. Сегодняшний вечер хотелось подержать при себе, не разменивая на чужие поздравления.

На улице теплый ветер тащил по тротуару обрывок рекламной листовки, и где-то в порту, невидимом отсюда, гудел буксир. Ее собственная машина, скромный седан, доставшийся ей три года назад после первой серьезной премии, ждала на служебной парковке, и, садясь за руль, Вероника поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не боится завтрашнего дня. Она привыкла бояться его тихо, про себя, никому не показывая, потому что страх, признанный вслух, в ее опыте всегда оборачивался слабостью, которой кто-нибудь непременно пользовался.

Она не знала еще, что этот полет продлится не один месяц и будет стоить ей всего, что она так тщательно строила: брони, спокойствия, уверенности, что прошлое надежно похоронено там, где она его оставила четырнадцать лет назад. Но в тот вечер, выезжая со стоянки в поток вечерних огней, она думала только об одном. Наконец-то дверь, которую она штурмовала столько лет, открылась сама, и за ней стоял мужчина с серыми глазами, который смотрел на нее так, будто видел не костюм и не диплом, а что-то настоящее, спрятанное гораздо глубже.

## Глава 2. Правила игры

Следующие три недели слились в один бесконечный рабочий день. Стеклянный этаж на сороковом стал ее вторым домом, а иногда казалось, что и первым: дома, в съемной квартире у площади с фонтаном, она только спала, да и то не всегда.

Артур Верейский работал так, будто у времени были долги лично перед ним. Он появлялся в семь утра, безупречный, застегнутый на все пуговицы, с папкой под мышкой и телефоном, к которому будто был пришит, и уходил последним, часто уже глубокой ночью, когда уборщицы протирали пол в опустевших коридорах. Он не повышал голоса, ему это было не нужно. Одного взгляда серых глаз хватало, чтобы отдел затихал на середине фразы, а совещание сворачивалось на десять минут раньше расписания. Вероника ловила себя на том, что ждет этого взгляда, и злилась на саму себя за это сильнее, чем на любую цифру, не сходящуюся в отчете.

Это раздражало ее до злости. Она построила свою жизнь на одном правиле: никого не подпускать ближе, чем на длину протянутой руки. Мужчины в ее мире были либо конкурентами, либо ступеньками, и она давно перестала путать одно с другим. Артур не укладывался ни в одну графу, и от этого хотелось либо сбежать, либо, наоборот, придвинуться ближе и проверить, что там, за холодным фасадом, потому что она давно научилась чувствовать фальшь, а в нем фальши не было ни на грамм, только броня, точь-в-точь как ее собственная.

Команда вокруг них состояла из семи человек, и почти все они боялись Артура ровно настолько, чтобы работать хорошо, но не настолько, чтобы бояться высказать свое мнение. Один из аналитиков, невысокий парень по имени Тома, шепнул ей в первую неделю за кофемашиной, что новый шеф пересидел на этом месте троих предыдущих руководителей проекта, и что рекорд самой короткой карьеры здесь составлял четыре дня. Вероника выслушала это с вежливой улыбкой и решила, что рекорд ставить не собирается.

По вечерам, когда офис пустел, они с Артуром часто оставались вдвоем над одними и теми же таблицами, и именно тогда, в тишине после десяти, между ними завязывался разговор совсем другого рода, не рабочий, но и не откровенно личный, будто оба нащупывали, докуда можно дойти, не переступив невидимую черту.

— Вы снова не ушли, — сказал он однажды в полночь, застав ее сидящей на полу переговорной среди разложенных по ковру распечаток, с босыми ногами, потому что туфли она сняла еще час назад и забыла, куда поставила.

— Цифры не сходятся в третьем квартале. — Она не подняла головы, водя пальцем по колонке чисел. — Кто-то приукрасил отчет до нас, и я хочу понять кто, прежде чем это увидит совет директоров.

Он помолчал, стоя в дверях, потом снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку кресла и опустился на пол рядом с ней. Прямо на ковер, в рубашке за цену ее месячного жалованья, и на секунду перестал быть недосягаемым Верейским, превратился в человека, который просто устал не меньше нее. Их плечи почти соприкасались. От него пахло дорогим деревом и чем-то теплым, живым, и Вероника впервые за вечер сбилась со счета, пришлось начинать столбец заново.

— Вот здесь, — его палец лег на строку рядом с ее пальцем, так близко, что она почувствовала тепло его руки, не касаясь ее. — Они спрятали убыток в статью логистики. Видите скачок в накладных расходах в мае? Он совпадает с датой, когда мы вышли на рынок Гавра.

— Я вижу, — выдохнула она, слишком тихо для человека, который весь вечер разговаривала сама с собой в пустой комнате.

Он повернул голову. Их лица оказались непозволительно близко, ближе, чем допускала любая деловая дистанция. В темных окнах отражался спящий город, миллион огней, растянутых вдоль реки, и в этой золотой тишине что-то натянулось между ними до звона, до того самого напряжения, которое она обычно умела гасить одной ироничной фразой, но сейчас язык почему-то не находил слов.

— Вероника, — начал он тихо, и звук ее имени без отчества прозвучал так странно, так интимно, что у нее перехватило дыхание.

Он не договорил. Артур поднялся первым, резко, будто отдернул руку от огня, и застегнул верхнюю пуговицу рубашки, которую, оказывается, расстегнул за вечер, сам того не заметив.

— Уже поздно, Вероника Андреевна. Мой водитель отвезет вас.

— Я на своей машине, — она тоже поднялась, отряхивая юбку, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

— Тогда до завтра. — У двери он задержался, обернулся. — И... хорошая работа. Мало кто замечает то, что видите вы.

Дверь закрылась мягко, без стука, каким закрывают ее обычно люди, которым все равно. А Вероника еще долго сидела на полу, обхватив колени руками, и злилась: на отчет, на позднюю ночь, на себя саму. Потому что впервые за много лет ей хотелось, чтобы кто-то остался в комнате чуть дольше, чем требовала работа.

Наутро на ее столе стоял стакан кофе. Ровно такой, как она любит, двойной эспрессо с каплей молока, без сахара, без записки, без имени. Она замерла, разглядывая его, будто это была улика с места преступления. В компании работало сто двадцать человек, и никто из них никогда не спрашивал ее, как она пьет кофе. Она никому не говорила. Но она знала, кто оставил стакан, и знала, что он знал, что она поймет, и в этом безмолвном обмене было что-то более откровенное, чем любые слова, сказанные вслух.

Один раз, в субботу вечером, оставшись дома одна с бокалом дешевого вина, она все-таки набрала в поисковике его имя, сама себе не признаваясь зачем. Статей вышло много: интервью деловым журналам, фотографии с благотворительных вечеров, колонка о самых закрытых бизнесменах континента, где его называли человеком без прошлого, потому что до тридцати лет о нем почти ничего не писали. Она пролистала страницы в поисках слова «Меридиан» и не нашла ничего, ни строчки, будто кто-то методично вычистил эту тему из всех доступных источников. Это было странно для человека, который так явно напрягся, услышав название компании за столом переговоров. Она закрыла ноутбук, сказав себе, что это не ее дело, и легла спать, но название всплывало в голове еще долго, как заноза, которую не удается нащупать пальцами.

Их война перешла в новую фазу. Теперь они спорили в переговорных так, что искры летели, оспаривая каждую цифру, каждую формулировку контракта, и оба почти наслаждались этим противостоянием, будто оно было единственным доступным им способом флирта. Она бросала ему вызов на каждом совете директоров, поднимая руку прежде, чем он успевал закрыть тему, и предлагала свою версию, часто более рискованную, чем ему хотелось бы. Он смотрел на нее тогда с тем едва заметным изломом губ, который она уже научилась читать как молчаливое «продолжайте, вы мне интересны», и от этого взгляда у нее каждый раз чуть теплело за грудиной, хотя она злилась на себя за эту слабость больше, чем за любую другую.

На одном из советов директоров, где обсуждали структуру будущей сделки, она позволила себе прямо возразить финансовому директору, седому мужчине по фамилии Ланской, который много лет числился правой рукой Артура и держался с той спокойной уверенностью человека, которому ни разу в жизни не приходилось доказывать свое место в комнате.

— Схема через кипрскую прослойку удобна для отчетности, но она замедлит закрытие сделки на два месяца, — сказала Вероника, останавливая его на середине презентации. — Я предлагаю прямую структуру. Быстрее, прозрачнее, и налоговая разница несущественна при таких объемах.

Ланской улыбнулся ей одними губами, той улыбкой, которую взрослые дарят детям, сказавшим что-то забавное на серьезном собрании.

— Милая моя, эта схема выстраивалась годами, и она себя оправдала не раз. — Он повернулся к Артуру. — Возможно, стоит дать Веронике Андреевне чуть больше времени вникнуть в детали, прежде чем она начнет переписывать структуру, которая работает.

По комнате прошел легкий смешок, и Вероника почувствовала, как щеки предательски теплеют. Но прежде чем она успела ответить, заговорил Артур, не повышая голоса, ровно, как он делал всегда, когда хотел, чтобы услышали каждое слово.

— Вероника Андреевна права. Прямая структура быстрее, и в данном случае скорость важнее привычки. Переделайте расчеты к среде, Виктор Петрович.

Ланской не изменился в лице, только чуть дольше, чем нужно, задержал взгляд на Веронике, будто заново ее пересчитывал, теперь уже как величину, с которой придется считаться. Она выдержала этот взгляд, не моргнув, хотя внутри что-то неприятно сжалось, будто она случайно наступила на кочку в поле, которое считала безопасным.

Однажды в пятницу, когда переговорная опустела и осталась только она с чашкой остывшего чая, к ней заглянул Тома, все тот же аналитик с испуганными глазами, и без всякого перехода спросил, правда ли, что она единственная за пять лет, кого шеф ни разу не отчитал на людях. Вероника не нашлась, что ответить, и отшутилась, но вопрос засел в ней занозой. Она начала замечать то, чего не хотела замечать: как Артур придерживал для нее дверь чуть дольше обычного, как в переговорных садился так, чтобы видеть ее лицо, а не только экран, как однажды перенес важный звонок инвестору на десять минут, потому что она в тот момент как раз объясняла ему тонкость контракта, и он не хотел ее перебивать.

А потом в город приехала Алина.

Весть об этом разлетелась по этажу быстрее, чем цифры квартального отчета: младшая мисс Верейская возвращается из Женевы, и по этому поводу отменяются две встречи в календаре Артура. Красивая, отточенная, с фамилией на дверях половины банков страны, она вошла в холл сорокового этажа в понедельник утром так, будто вошла в собственную гостиную: легкая, уверенная, с идеальной укладкой и той особой грацией, которую дает не воспитание даже, а привычка к тому, что весь мир вокруг существует для твоего удобства.

Она встала рядом с Артуром у лифта так по-хозяйски, взяла его под руку так естественно, что у Вероники впервые за месяц заныло где-то под белым пиджаком, там, где, как она думала, давно нет ничего живого, что можно было бы задеть. Артур поймал ее взгляд поверх плеча Алины, и в его глазах на долю секунды мелькнуло что-то похожее на предупреждение, будто он хотел сказать ей что-то важное, но не мог, не здесь, не при сестре, которую он, впрочем, ей еще не представил как сестру.

— Артур, дорогой, ты совсем меня забыл, — донесся до нее звонкий голос Алины, и Вероника отвернулась к своему монитору, сосредоточенно листая отчет, который уже прочитала три раза, лишь бы не смотреть на эту сцену еще секунду дольше.

Позже, ближе к обеду, Алина сама подошла к ее столу, будто случайно проходя мимо, и остановилась, разглядывая Веронику с той изучающей улыбкой, за которой обычно прячется целый список вопросов.

— Вы, должно быть, та самая Вероника, о которой брат последние недели говорит с таким увлечением, — сказала она, склонив голову набок. — Признаться, я заинтригована. Артур никогда не хвалит сотрудников.

— Мы просто закрываем сложную сделку, — ответила Вероника ровно, не давая голосу дрогнуть. — Ничего личного.

— Конечно, — Алина улыбнулась шире, и в этой улыбке проскользнуло что-то, чего Вероника не смогла сразу распознать: не то жалость, не то предупреждение. — В нашей семье все личное рано или поздно становится сделкой. И наоборот, к сожалению.

Она ушла, оставив за собой шлейф дорогих духов и ощущение, что сказано было гораздо больше, чем прозвучало вслух. Вероника долго смотрела ей вслед, пытаясь понять, что именно ее задело: снисходительность в голосе или та странная, почти извиняющаяся нотка, будто Алина знала что-то, чего не могла сказать прямо, и мучилась этим знанием сильнее, чем хотела показать.

## Глава 3. Цена высоты

Прием по случаю закрытия сделки гремел на семьдесят пятом этаже, где панорамные окна шли от пола до потолка без единой рамы, и казалось, что гости танцуют прямо в воздухе над ночным городом. Шампанское лилось нескончаемым потоком, бриллианты на женских шеях ловили свет хрустальных люстр, а за стеклянными стенами Париж горел, как рассыпанное по бархату золото: огни на мостах, прогулочные катера на Сене, далекий силуэт освещенной башни на другом берегу.

Вероника стояла у окна в длинном платье цвета ночного неба, том самом, которое она купила три года назад на распродаже и берегла для случая, достойного его цены, и впервые за месяц позволила себе просто дышать. Сделка была ее. Их. Три недели бессонных ночей, выверенных до последней цифры расчетов, ночных перепалок над отчетами наконец обернулись подписанными документами, и весь этаж праздновал так, будто заново открыл способ печатать деньги.

Тома, тот самый испуганный аналитик, подлетел к ней в самом начале вечера с двумя бокалами шампанского и сияющим лицом.

— Вы же понимаете, что теперь вас точно сделают партнером? — прошептал он, будто делился государственной тайной. — Такого закрытия сделки здесь не было три года. Даже Ланской ходит сегодня довольный, а это, поверьте, случается реже, чем солнечное затмение.

Словно услышав свое имя, финансовый директор действительно приблизился со стороны бара, с бокалом коньяка в руке, безупречный в смокинге, и поднял бокал в ее сторону тем сдержанным жестом, каким salute отдают не столько человеку, сколько его результату.

— Вероника Андреевна, признаю, вы оказались правы насчет прямой структуры, — сказал он, растягивая слова с той вежливой ленцой, что свойственна людям, привыкшим никогда не извиняться напрямую. — Приятно, когда молодость иногда переигрывает опыт. Не привыкайте только: обычно бывает наоборот.

Он отошел, коротко кивнув, и Вероника проводила его взглядом, отмечая про себя, что за любезностью в его голосе всякий раз, когда они пересекались, звучала едва уловимая нота предупреждения, будто он мысленно вел счет ее маленьким победам и держал этот счет где-то в глубоком кармане пиджака.

— Вы сегодня другая, — Артур возник рядом с двумя бокалами, безупречный в темном костюме, без единой складки, которая выдавала бы усталость последних недель. — Без брони.

— Броня тяжелая, — усмехнулась она, принимая бокал. — Иногда ее хочется снять, хотя бы на пару часов.

— Снимите, — он протянул ей бокал, и их пальцы встретились дольше, чем позволяли приличия делового вечера. — Хотя бы на один вечер, Вероника. Вы это заслужили больше, чем кто бы то ни было в этом зале.

Оркестр в углу зала заиграл что-то медленное, виолончель вела мелодию так низко и протяжно, что казалось, будто сам город замер послушать. Артур не спросил, просто подал руку, коротким уверенным жестом, каким привык получать то, что хотел, не встречая отказа. И Вероника, которая клялась себе никогда не смешивать работу и чувства, ни разу за все эти годы, вложила ладонь в его ладонь.

Они двигались среди огней, среди других пар, среди звона бокалов и смеха, и весь этот блестящий город кружился вокруг них за стеклом, а она слышала только его дыхание у своего виска, только ровный стук собственного сердца, которое давно разучилось так волноваться из-за одного присутствия рядом чужого тела.

— Вероника, — тихо сказал он, и в первый раз за все три недели ее имя прозвучало без отчества, без брони приличий, только ее, коротко и по-настоящему. — Я должен вам кое-что сказать. Это касается не сделки.

Она подняла на него взгляд, и на секунду ей показалось, что весь зал вокруг стих, будто оркестр перестал играть специально для того, чтобы она услышала следующую фразу без помех.

— Артур, дорогой!

Звонкий голос разрезал музыку раньше, чем он успел договорить. Алина. Она подплыла в облаке белого шелка, легкая, сияющая, и по-хозяйски взяла Верейского под локоть, вклиниваясь между ними с той естественностью, с какой человек занимает свое законное место.

— Все ждут твоей речи. И нашего объявления, — она сверкнула улыбкой в сторону Вероники, ровной, отрепетированной, за которой на долю секунды мелькнуло что-то похожее на извинение. — Мы ведь не будем больше держать это в тайне, милый?

Мир качнулся. Вероника перевела взгляд с сияющей Алины на Артура и не увидела в его лице ни удивления, ни протеста, только знакомую, наглухо застегнутую маску, ту самую, с которой он встретил ее в переговорной три недели назад. Ни один мускул не дрогнул, чтобы опровергнуть слова сестры, и в этом отсутствии реакции было куда больше ответа, чем в любых словах.

Все, что было между ними последние три недели, все эти вечера на полу переговорной, стакан кофе без записки, короткое «Вероника» без отчества секунду назад, вдруг показалось ей одной большой, тщательно срежиссированной ложью, в которую она позволила себе поверить только потому, что слишком долго не позволяла себе верить хоть кому-нибудь. Она мысленно отругала себя за глупость: разумеется, у человека с такой фамилией и таким состоянием давно все решено на много ходов вперед, и она, простая победительница чужих тендеров, была в этой партии всего лишь удобной фигурой на доске, которую двигают, пока не понадобится смахнуть с поля.

— Объявления? — переспросила она ровно, хотя внутри все обрушивалось этаж за этажом, будто кто-то методично выбивал опоры из-под фундамента, который она только что начала строить.

— О слиянии наших семей и капиталов, конечно, — пропела Алина, поглаживая рукав пиджака Артура тем жестом, каким трогают что-то давно и привычно свое. — Свадьба осенью. Разве Артур не сказал?

Он не сказал. Он молчал и теперь, а молчание оказалось хуже любых слов, потому что молчание можно было толковать только одним способом.

Вероника аккуратно, не торопясь, поставила бокал на поднос проходящего мимо официанта. Она умела это делать: складывать лицо в идеально ровную маску за одну секунду, будто опускала жалюзи на окне, за которым бушевал пожар. Она улыбнулась так, что у самой заболели скулы от усилия.

— Поздравляю. Прекрасная сделка. Вы умеете выбирать активы, господин Верейский.

Она не собиралась называть его так, официально, с холодной вежливостью постороннего человека, но фраза вырвалась сама, и в глубине души Вероника даже была довольна собой: это была ее личная привычка, отработанная годами, вставать в холодную формальность в ту самую секунду, когда хотелось кричать. Чем страшнее было внутри, тем церемоннее становился голос снаружи, и никто из коллег никогда не догадывался, чего ей это стоит.

Она пошла к лифту сквозь толпу, сквозь смех и звон бокалов, держа спину прямой, как учили когда-то, еще в те годы, когда прямая спина была единственным, что у нее оставалось. В зеркальной кабине лифта ее ждало то самое собранное отражение, вот только по щеке предательски ползла одна-единственная слеза, и стереть ее означало бы признать, что она есть, а признавать этого Вероника не собиралась даже наедине с собственным отражением.

Двери лифта раскрылись на первом этаже, и она вышла в холл, освещенный мягким ночным светом, где уже почти не было людей, только швейцар у входа да пара курьеров с последними коробками для банкета. Телефон завибрировал в маленькой вечерней сумочке. Незнакомый номер. Она нажала на прием скорее из упрямства, чем из любопытства, потому что в эту минуту хотелось хоть с кем-то поговорить, лишь бы не оставаться наедине с собственными мыслями.

— Вероника Андреевна? — голос был мужской, торопливый, испуганный, с легкой одышкой, будто человек говорил на бегу или в укрытии, куда только что забежал. — Меня зовут Игорь, я из юридического отдела. Уходите из здания. Немедленно.

— Простите, кто вы? — она замедлила шаг, нахмурившись.

— Сделка, которую вы вели, она подставная, — продолжил он, не слушая вопроса, будто боялся, что не успеет договорить. — И ваше имя стоит на всех документах по покупке доли через кипрскую структуру. Не через ту, прямую, которую вы предлагали, а через старую, которую якобы отменили. Ее восстановили заново, тайно, и подписи там ваши. Завтра к девяти утра вы станете единственной, кого посадят за эту схему, если не успеете забрать оригиналы.

Она стояла, вцепившись пальцами в телефон, и все, что происходило в зале наверху секундой раньше, вдруг показалось мелким и неважным по сравнению со словом «посадят», брошенным незнакомым голосом в пустом мраморном холле.

— Откуда у вас мой номер? Откуда вы знаете про документы?

— Не важно откуда. Важно, что времени нет, — он говорил все быстрее. — Проверьте почту, я скинул вам скан. И еще, Вероника Андреевна... — он вдруг замолчал, будто передумал договаривать, а потом все же закончил, тише. — Будьте осторожны с теми, кому доверяете. Не все в этом здании те, кем кажутся.

Связь оборвалась. Она стояла посреди холла, залитого светом хрустальных бра, все еще в вечернем платье цвета ночного неба, с телефоном, прижатым к уху, из которого теперь доносились только короткие гудки.

Руки дрожали, когда она открыла почту. Письмо действительно пришло, с незнакомого адреса, без темы, с одним вложением. Она увеличила изображение пальцами, и по спине пробежал холодок: скан договора, ее подпись внизу страницы, идеально выведенная, с характерным завитком на букве «В», точно такая, какую она ставит годами. Только этот договор она не подписывала никогда в жизни, и уж точно не через ту старую кипрскую структуру, которую сама же и отменила три недели назад на совете директоров.

Она подняла глаза от экрана и в эту секунду через стеклянную стену холла увидела, как в лифт для гостей заходит Ланской, один, без сопровождения, хотя минуту назад стоял в дальнем углу зала с бокалом коньяка. Он не смотрел в ее сторону, но что-то в том, как ровно и спокойно он держал спину, вдруг показалось ей неправильным, будто человек, идущий по своим делам, на самом деле идет с определенной целью и знает, куда именно. Двери лифта закрылись прежде, чем она успела додумать эту мысль до конца.

За стеклянными стенами гас последний электрический отблеск заката. А город света, который она только что положила к своим ногам ценой трех бессонных недель и одного разбитого вечера, вдруг оскалился всеми своими небоскребами разом, будто ждал именно этой минуты, чтобы показать настоящее лицо.

Это бесплатный фрагмент. Полная версия — на LibAuthor.ru